Солдатами не рождаются, ими умирают

      Кабинет Гермионы напоминал не рабочее место, а кучу хлама, куда сваливали всё, что не умещалось в катакомбах. Книги с потрепанными корешками, карты, наклеенные поверх друг друга, пачки донесений. На столе пепельница, переполненная окурками, Гермиона вытряхнула её в мусорное ведро, закурила новую и втянула дым так, словно это был единственный воздух в подземелье.       Курение давно стало её ритуалом. Тепло сигареты в пальцах заменяло объятия, запах табака заглушал сырость катакомб и запах плесени, а горечь во рту не давала впасть в сон, она ловила себя на том, что считает затяжки.       На столе уже лежало всё необходимое: аптечка, бинты, пузырьки с густыми зельями. Она расставляла их в строгом порядке: крововостанавливающее, противоядие, успокоительное, настойка растопырника, рябиновый отвар. Два ножа — один с серебряным лезвием, другой с обычным. И маленькая склянка с экстрактом бадьяна, резко пахнущая, обжигающая, но помогающая при ранениях.       Грейнджер разложила карты и снова посмотрела на пометки. Монастырь. Рабастан говорил, что крестраж ближе к земле, что кровь пропитала камень. Она и Тонкс видели это место в прошлый раз: потемневшие стены, запах ладана и пшеничное поле позади храма. Ловушки, которые отзывались на шаг и множество магической защиты. Они вернулись с вылазки только вчера, за ночь подготовили план и сегодня уже отправляются, потому что больше нельзя ждать.       Рон вернулся тогда с остатками — только брошенные вещи контрабандистов. Куртки, плащ с запёкшейся кровью, мешок с травами и много ингредиентов для зелий. Следы поспешного ухода, ни людей, ни тел, Гермиона до сих пор не знала, что стало с ними.       Грейнджер втянула дым и медленно выдохнула в потолок, наблюдая, как он рассеивается в трещинах камня. Слишком много пустот, слишком много дыр и в стенах, и в людях. Гермиона стряхнула пепел и вернулась к раскладке, её руки двигались уверенно, но внутри что-то холодно тянуло вниз. Гермиона краем глаза заметила недавно принесенную папку, девушка открыла её, внимательно читая «ПРИКАЗ НА ЛИКВИДАЦИЮ РАБАСТАНА ЛЕСТРЕЙНДЖА». Шатенка взяла перо с края стола, выдохнула, вспоминая своё общение с Рабастаном. Гермиона прошлась несколько раз глазами по документам и поставила подпись, чем подписала пленнику смертный приговор.       Дверь скрипнула, и шатенка машинально вздрогнула, она слишком привыкла к неожиданным визитам. В проёме появилась Флёр, в её руках поблёскивала бутылка вина.       — Ты снова куришь, ma chère? — спросила она с лёгкой усмешкой, не дожидаясь приглашения.       — У тебя талант приходить не вовремя, — Гермиона стряхнула пепел, вдавила окурок в переполненную пепельницу.       — Au contraire, — ответила Флёр, ставя бутылку на край стола. Нашла два стакана среди завалов и ловко протёрла их краем мантии. — Немного жидкой смелости.       Делакур наполнила ёмкости, Гермиона взяла стакан и выпила резко, как лекарство. Горло обожгло, глаза на миг заслезились. Флёр сделала маленький глоток и посмотрела на неё поверх стакана. В её манере пить было что-то неспешное, французское, будто даже в катакомбах она умела находить жесты из прошлой жизни.       — Ты пьёшь так, будто хочешь забыться, — заметила она, сказав еле слышно.       — Я пью так, чтобы идти дальше, — отрезала Гермиона и потянулась за сигаретой.       Дым снова разрезал пространство. Флёр слегка нахмурилась, но промолчала, вместо этого она села на край стола, качнув ногой, и протянула ей бутылку.       — Ещё?       Гермиона кивнула, налив себе. Вино на секунду сбило привкус табака, они выпили молча, каждая думая о своём. Внизу в катакомбах капала вода, а наверху гремела война.       Флёр сидела на краю стола, слегка покачивая ногой. Свет свечи ложился на её лицо мягкими бликами, подчёркивая скулы и прозрачную кожу, Гермиона поймала себя на том, что смотрит слишком пристально.       Долгие годы она гнала от себя подобные мысли, но всё равно знала правду: её всегда тянуло к женщинам. В Хогвартсе она прятала это за книгами и зубрёжкой, пока у них с Пэнси не закрутились отношения. Война вытравила всё лишнее и чувства в том числе, но сейчас, в полутемном кабинете, под гул катакомб, лёд внутри вдруг чуть тронулся.       Грейнджер заметила, как Флёр поправила светлую прядь волос, как её пальцы задержались на горлышке бутылки, как уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. Красота Флёр была почти вызывающей в этом мрачном месте, как напоминание о том, что в мире всё ещё существует свет.       Гермиона отвернулась, сделала затяжку, будто пыталась спрятать эту мысль в дыму. Но в груди что-то сжалось: тёплое, болезненное, настоящее.       Флёр поднялась, подошла ближе и, на секунду коснувшись её руки, тихо сказала:       — Prends soin de toi, ma chère.       Блондинка чмокнула ее в щеку, на этом месте кожа Гермионы вспыхнула. Делакур вышла, оставив после себя лёгкий запах духов и тихое эхо каблуков в коридоре.       Гермиона осталась одна, сигарета дымилась в пальцах, карты ждали своих меток, а в сердце впервые за долгое время стало невыносимо тесно.       Грейнджер потушила сигарету, повесила сумку на плечо, оглядела кабинет и вышла. Коридор катакомб встретил её сыростью и эхом шагов, тусклые факелы чадили, оставляя на камне копоть. Гермиона шла быстро, глядя вперёд, будто каждое колебание могло стоить жизни. Пальцы привычно проверяли — на месте ли зелья и ножи, ровно ли сидит ремень с аптечкой.       По мере того как она приближалась к залу сбора, звуки усиливались: шаги, обрывки разговоров, нервный смех, девушку уже ждали.       Первыми она увидела Тонкс и Ханну. Тонкс в поношенной кожанке сидела прямо на ящике и играла палочкой, перекатывая её между пальцами, явно пыталась расслабить обстановку. Ханна стояла рядом, перебирая пузырьки зелий, сосредоточенная и молчаливая.       Рон спорил с Малфоем, как всегда, вполголоса, но с ядовитым нажимом.       — Ты только и можешь языком чесать, — бросил Рон.       — Лучше, чем жить на подачки, — отрезал Драко, и оба замолчали, заметив Гермиону.       Билл, прислонившись к стене, читал какие-то заметки, брови его были сведены в одну линию. Дин стоял чуть поодаль, разглядывал каменный потолок, будто ища в нём руны.       Грейнджер вошла, и разговоры стихли, все повернулись к ней, словно по команде.       — Проверили снаряжение? — спросила она коротко, голос звучал твёрдо, без намёка на сомнения.       — Готовы, — ответил Билл. Остальные кивнули, кто медленно, кто резковато.       Шатенка окинула их взглядом: семь человек, собранных на задание, которое могло стать последним.       В тишине послышались шаги Кингсли. Он вошёл в зал, высокий, с неизменным плащом, и его голос прозвучал низко и тяжело:       — Цель знаете. Монастырь. Остальное — по обстановке.       Никто не стал задавать вопросов, слишком давно они научились: лишние слова перед вылазкой только пугают.       Гермиона глубоко вдохнула, проведя ладонью по волосам:       — Тогда двигаемся.       На ящике в центре зала лежала старая кружка, облезлая, с ржавым ободком. Когда-то она стояла в кухне Министерства, теперь служила порталом, никто не любил такие переносы, но другого способа не было.       — Вот и вся ваша магия, — буркнул Рон, разглядывая кружку. — Консервная банка с дырами.       — Для тебя — самое то, — тихо усмехнулся Малфой.       Гермиона не обратила внимания на перепалку. Она уже знала, что говорить бессмысленно: пусть выпустят пар сейчас.       — По кругу, — сказала она. — Все ладони к металлу.       Команда сомкнули руки на кружке. Холодный, влажный ободок сразу оставил липкий след на коже. Металл дрожал, будто в нём жила крошечная дрожь чьего-то сердца.       — На счёт три, — произнесла Гермиона. — Раз, два… три.       Ощущение было хуже, чем при аппарации: словно их протянули сквозь колючую проволоку. В ушах загудело, желудок сжался, будто выворачивало наизнанку. Привкус железа мгновенно заполнил рот, как будто каждый сделал глоток крови.       Мир вокруг уже изменился. Они стояли в тёмном сарае: гнилостный запах, прогнившие доски, паутина в углах. Сквозь щели в стенах пробивался холодный свет луны, освещая пустые загоны и перевёрнутую кормушку. Воздух был затхлый, тяжёлый, словно стоял веками.       — Ну и запах, — поморщился Дин.       — Зато без фанфар, — пробормотала Тонкс, подхватывая палочку.       Гермиона нахмурилась, глядя на карту карту, сверила ориентиры:       — Монастырь вон там. Вдоль старой дороги, идём.       Сарай остался позади, когда они вышли во двор заброшенной фермы. Трава росла выше колен, деревянный забор перекосился, а в пустых стойлах угадывались только силуэты паутины. Луна отражалась в лужах, превращая их в тёмные зеркала.       — Здесь всё мёртвое, — пробормотала Ханна, вглядываясь в заросшие загоны.       — Или слишком живое, чтобы показываться, — отозвался Билл, осматриваясь.       Гермиона шла первой, рядом с ней Тонкс, у Нимфадоры карта в руках, она сверяла ориентиры с невидимыми знаками, которые могла уловить только магией. Гермиона держала палочку наготове, иногда наклонялась к земле, трогала влажный мох, проверяла, не оставлено ли тут магическое сплетение.       — Туда, — тихо сказала она. — Старый каменный путь ведёт к монастырю.       Дин догнал Ханну и Билла, они шли втроём, разговаривая вполголоса.       — Смотри, — Томас показывал на тёмные следы в траве, — будто тут недавно тащили ящики.       — Контрабандисты, — согласился Билл. — Те самые, чьи вещи нашёл Рон.       — Исчезли? — спросила Ханна.       — Исчезли, — коротко ответил он.       Рон и Драко тащились сзади.       — Ну и дыра, — буркнул Рон. — Ты уверен, что твой драгоценный крестраж не в парижском сейфе, а в этой помойке?       — Разумеется, уверен, — отрезал Малфой. — Но если тебе страшно — можешь вернуться и спрятаться под юбку сестры или мамы.       — Заткнись, — огрызнулся Рон.       Грейнджер остановилась, и перепалка стихла, она подняла руку, показывая: тишина. Шорох прошёл в кустах, несколько секунд все стояли неподвижно, слыша только стук собственных сердец, но кусты остались пустыми.       — Дальше быстрее, — сказала она. — Нам нельзя оставаться на открытой местности.       Они двинулись снова, дорожка стала каменной, заросшей мхом, с потрескавшимися плитами. Воздух тяжелел, запах сырости смешался с тонким ароматом ладана, будто монастырь дышал им навстречу.       — Почти пришли, — тихо добавила Нимфадора.       Впереди в темноте вырисовывался силуэт стен, и в свете луны они напоминали зубцы рта, готового сомкнуться на чужих жизнях.       Группа вышла к кромке небольшой поляны — открытый круг, метров тридцать-сорок голой земли, дальше сразу стены монастыря, а за ними — огромное пшеничное поле. Колосья в лунном свете качались серебристой рябью, как море, и от этого пустого простора становилось только нервнее: ни укрытий, ни теней.       Монастырь был католический, силуэт креста на сломанной колокольне, выбитые латинские буквы, разбитые витражи — остатки «Via Crucis» угадывались в тёмных прямоугольниках окон. На фасаде — ниша с безрукой Мадонной; на камне под ней потёки воска и чего-то тёмного, въевшегося в поры навсегда. Ладаном тянуло даже отсюда, сквозь сырость ночи и запах влажной земли.       — Стоп, дальше не лезем, — тихо сказала Гермиона и подняла руку. Атмосфера прямо перед ними будто уплотнилась. Уши заложило, как в самолёте, и внутри черепа возникло тупое «давление», от которого хотелось ругаться в голос.       — Какого хуя мы вообще пошли ночью? — не выдержал Драко, глядя на серебряное поле за стенами. — Тут как на ладони.       — Потому что днём нас легче обнаружить, — отозвалась Гермиона.       Билл с Дином присели у границы поляны, не заходя на голую землю. Билл провёл пальцами по траве и вытянул ниточку мха — она оборвалась и тихо зашипела, Томас бросил вперёд мелкий камешек: на полёте он дёрнулся, словно в невидимой паутине, упал и вокруг на миг проступил тусклый круг, как масляное пятно.       — Периметр, — сосредоточенно сказал старший Уизли. — Сшит из двух систем. Кости, вино, соль, железо. Всё по-католически, всё по-чёрному.       — И руны, — добавил Дин, водя палочкой. На воздухе тонко вспыхнули кривые линии. — Слои переплетены, Финитэ их не возьмёт. Руками тем более ничего не сделаем, нужен ключ.       Гермиона слушала вполуха, потому что в голове уже крутились слова Рабастана, сказанные в подвале катакомб: «Вино кислое, хлеб чёрствый, а стены пахнут костями. Там, где кровь въелась в стены и землю. Где кричали ещё задолго до твоего рождения… Где люди прятали евреев в подвалах и молились, чтобы никто не услышал. Теперь там прячем мы. Чашу».       «Причём здесь евреи? Они были не только в Польше. Вся Европа пряталась веками. И кровь в камнях везде. Но он говорил именно «здесь». Значит, место не случайное. Их «святость» перешили под себя и закрепили кровью.»       — Проверка, — буркнул Билл, он вынул из кармана полотняный мешочек, щепотью бросил вперёд соль. Там, где соль пересекла невидимую грань, воздух дрогнул и над землёй на секунду вспыхнула бледная сетка, как рентген: узлы, связки, по ним текла медленная тёмная струя. — Видите? Каналы. Кровь гоняют по периметру, чтобы «кормить» защиту.       — Кровь чья? — спросила Ханна, не отрывая взгляда.       — Смешанная, — ответил Дин, уже рисуя в воздухе схему. — Несколько родов. Лестрейнджи точно. И, похоже, кто-то из «старых домов», типа «Священных 28-ми» — сосуды настроены на «подтверждение линии». Если подать «правильную» подпись — откроется окно. Если нет получим плохую отдачу.       — Как плохую? — Рон скривился.       — Похоже на «зубы», — коротко сказал Билл. — Камень сожмётся. Не хочется проверять живьём.       — Охренеть, — выдохнул Драко. — То есть, чтобы войти, нужно «показать кровь», да? Гениально, бля.       Гермиона прищурилась на фасад, луна цеплялась за латинские буквы: INRI на покосившемся кресте, обломанные «ORA PRO NOBIS» под нишей Мадонны. Воск на ступенях блестел, как засохшие слёзы, ладан, железо, пшеница, чёрствый хлеб — всё сошлось в мерзкую, казалось идеальную схему. Освящённое место превратили в замок на крови.       — Итог, — сказала она ровно. — Мы слишком близко не подходим. Билл, Дин, вы формулируете ключ и окно. Остальные на прикрытии. Никто не суётся на поляну, пока не будет команды. Если периметр щёлкнет — мы трупы.       Ветер прошелестел по пшенице за стеной, словно кто-то провёл рукой по ним. В этот момент всем вдруг стало ясно, насколько они маленькие на этом открытом пятачке земли перед чёрным, молчащим фасадом.       — Ненавижу эти святые места, — сказал Драко уже тише. — От них воняет.       — Кровью, — сказала Грейнджер. — Именно этого они и хотели.       Она взглянула на Билла и Томаса. Те обменялись короткими кивками и начали работать: тонкие линии чар вспыхивали над травой, складываясь в схему периметра, где-то далеко, в поле раздался совиный звук и снова стало очень тихо.       — Подождите, — неожиданно сказал Драко, все обернулись. — Кровь. Если защита на линии Лестрейнджей, то велика вероятность, что её ставила моя тётка. Беллатрикс любила такие игры. Можем попробовать мою кровь, чтобы снять периметр.       Рон выругался, но Билл и Дин переглянулись серьёзно: мысль была здравая.       — Линия рода может сработать как ключ, — подтвердил Билл. — Но риск высокий.       — Выбор простой, — усмехнулся Малфой. — Либо стоим тут до конца войны, либо пробуем.       Грейнджер смотрела на него пристально. Вспомнила слова Рабастана: «Кровь въелась в камень». Если это так, единственный шанс войти действительно может лежать в его венах.       — Хорошо, но по протоколу, — сказала она. — Минимальный порез, капля на узел. Остальные готовы прикрывать.       Драко взял нож, коротко полоснул по ладони. Кровь капнула на камень, рунная сеть дрогнула, как струна, и в воздухе на мгновение вспыхнул тонкий проём, похожий на дверь из света и дыма.       — Сработало, — выдохнул Дин.       — Тогда времени мало, — бросила Гермиона. — Вперёд.       Группа быстро пошла к приоткрытой двери монастыря, зашли по очереди, а дверь со стоном закрылась за ними. Они ступили через низкий порог, и мир монастыря словно втянул их в себя. Первое, что окутало их был густой, пряный запах ладана, смешанный с металлическим шлейфом. Витражи, где когда-то играли краски, теперь были чёрными пятнами; остатки стекол ловили луну и дробили её на холодные крошки. По стенам — никелевый налёт воска и тёмные полосы, как шрамы. Иконы смотрели на них со скорбными лицами: Мадонна без рук, распятие с облупившейся корой, пророки со стёртыми надписями. Казалось, взгляд этих лиц следил за каждым шагом, и это следило не столько за телом, сколько за мыслями.       Шаги команды отдавались в нешироком нефе пустыми ударами. Камень под ногами был холоден и липок от вековой влаги; каждый вдох тянул в лёгкие вкус воска и чего-то гниющего, давшего этой «святости» тяжёлую, гнилую основу. На ступенях лежали крошки чёрствого хлеба, ступая, Гермиона ощущала, как по спине ползёт привычная оцепенелость: здесь всё было направлено на то, чтобы человек почувствовал себя не хозяином, а гостем, что делает шаг в чужой дом.       Тонкс шла рядом, держа палочку в пальцах; кончик светился от «Люмоса», как и у всего отряда; её глаза едва заметно сверкали. Томас и старший Уизли шли впереди, осторожно прощупывая стены, выискивая руны и механизмы. Пользуясь малейшей тенью, они аккуратно чистили налёт воска, локтем подцепляли кусок обожжённой ткани, прислушивались.       Гермиона шла медленно, осматривала алтари и ниши, на одном алтаре — чаша, тёмная от налёта, рядом книжка с латинскими буквами, страницы которой были залиты чем-то тёмным и застывшим. На другой стене — серия выцарапанных крестов и дат, переплетённых со следами крови, впитавшейся в поры камня. Она вспомнила слова Рабастана о «костях» и «крови в стенах» — и теперь всё это казалось не страшной гиперболой, а практической картой: где проливали кровь, там оставалась подпись; где подпись — ключ.       Тишина в храме была наполнена мелкими звуками, которые не сразу замечаешь: слабый шелест, скрип старой скамьи, стон протяжного ветра в трещинах. В какой-то момент послышалось тихое, похожее на вздох, скольжение воздуха в подвал. Ханна надула щеки и прошептала:       — Здесь было много молитв и страха.       Рон ответил грубым шёпотом, и слово его потерялось между затихающими эхо.       Они прошли мимо ряда свитков с выжженными краями; свечи на некоторых подставках горели тонкими, тусклыми фитилями, оставляя тёмные лужицы воска. В углу, на полу, лежал мешочек с засушенными травами: странная смесь ладана, соли и чего-то горелого. Дин подхватил его перчаткой и понёс к свету: запах стал ещё более острым, в нём чувствовались специи и железо. Билл хмуро покачал головой:       — Это подпорка. Они кормят защиту всем, чем можно.       Грейнджер помедлила у ниши, где когда-то стояла статуя святого, теперь она была наклонена, лицо облито тенью, под ним зияла темная шахта лестницы, ведущая вниз. Оттуда доносился слабый холод, и в нём — запах другой истории: влажной земли, старых панихид и человеческого страха. Она подумала о полях за спиной, о серебристых колосьях под луной, и как легко всё это соседствует: хлеб, ладан, кровь.       Отряд шел цепочкой, палочки в руках, Дин остановился у стены, провёл кончиком палочки по камню, в воздухе вспыхнула тонкая сеть линий, как паутина.       — Здесь ловушка, — сказал он. — Руны завязаны на движение. Если наступить…       — То что? — взволнованно уточнил Рон.       — Лучше не проверять, — сухо отозвался Билл.       Гермиона наклонилась к полу: трещины в камне были залиты воском, а под воском угадывалась тонкая полоска, похожая на жилу. Она втянула носом воздух, чувствуя кровавый запах.       — Осторожно, — произнесла она. — Идём медленно.       Отряд двинулся дальше, в какой-то момент Малфой, шагая следом за Ханной, задел плечом выступ. Камень жалобно скрипнул, и в ту же секунду стены словно ожили: из щелей выскочили длинные каменные шипы, как клыки, с визгом прорезав воздух.       — Назад! — крикнула Тонкс.       Все рванулись, но поздно: один из шипов чиркнул по боку Драко. Он резко охнул, согнулся, кровь брызнула тёмным пятном на мантию.       — Блять! — выдохнул он, хватаясь за рану.       Гермиона бросилась к нему.       — Держись! — Она прижала ладонь к ране, выдернула флакон. — Экстракт бадьяна.       Запах трав и спирта ударил в нос, когда она полила рану. Малфой зашипел, скривился, но не отстранился, Рон метался рядом, бледный:       — Чёрт, он сейчас вырубится!       — Нет, не вырубится, — резко ответила Гермиона, плотно бинтуя бок. — Дыши ровно, Малфой. Ты нужен.       — Сука… — прошипел блондин сквозь зубы. — Я говорил, что эти места — пиздец.       Билл и Дин тем временем наложили разрядку на руны, и шипы медленно втянулись обратно в стены. В воздухе запахло горелым камнем.       — Это только первый слой, — сказал Билл, тяжело глядя на них. — Дальше будет хуже.       Гермиона подняла глаза, её пальцы всё ещё прижимали бинт к боку Малфоя. Он дышал прерывисто, но глаза горели злостью и упрямством.       — Идём, — сказал он, выпрямляясь с усилием. — Крестраж не ждёт.       Грейнджер кивнула, но внутри всё холодело: они ещё даже не дошли до подвала, а уже потеряли кровь и кровь эта, чёрт возьми, могла стать ключом ко всему.       Каждый шаг отзывался в стенах гулом, будто монастырь следил за ними. Драко держался за бок, кровь уже не хлестала, но пропитывала бинт, и от этого в воздухе стоял запах железа.       — Может, тебе остаться у выхода? — пробормотал Рон, бросив на него косой взгляд.       — А может, ты перестанешь пиздеть и начнёшь прикрывать тыл? — сквозь зубы ответил Драко.       — Ты только обуза, — младший Уизли шагнул ближе. — Из-за тебя нас всех похоронят.       — Поразительно, — фыркнул Малфой, морщась от боли. — Столько лет прошло, а твой словарный запас не изменился.       — Хватит! — резко оборвала их Гермиона. Голос её отдался эхом, заставив всех замереть. — Ещё раз кто-то откроет рот не по делу — я закрою его заклинанием. У нас нет права на шум.       Парни замолкли, только дыхание Драко выдавалось резким, неровным.       Билл и Дин шли впереди, рыжий шептал заклинания, тонкие линии вспыхивали на стенах, словно паутина, которую они осторожно разрезали. Дин прислушивался к каждому шороху, фиксировал невидимые узлы, аккуратно нейтрализовал. Несколько раз воздух перед ними вспыхивал алым — там, где притаились смертоносные сети.       — Здесь ловушка на шаг, — прошептал рыжий. — Перепрыгиваем.       Они последовали за ним, переступая через каменную плиту. Под подошвами плиты тихо заскрипели, будто им было больно.       — Вижу вторую, — добавил Дин. — Руны на потолке, реагируют на движение палочки. Так что пока без магии, только руки и глаза.       Гермиона кивнула, сжимая палочку крепче, она чувствовала, как с каждым метром монастырь становится плотнее, будто стены сжимают их.       — Осталось немного, — сказал Билл, стирая пот со лба. — Но дальше вниз. Там и будет самое весёлое.       — Отлично. Как будто сейчас тут мало веселья, — Драко усмехнулся, держа ладонь на боку. Его голос дрогнул, но глаза всё ещё горели.       Коридор вывел их к низкой арке, стены здесь были темнее, будто пропитанные чем-то старым и липким. За аркой угадывалась массивная деревянная дверь, обитая железными полосами, на ней были вбитые кривые ржавые гвозди, а поверх — выцарапанные символы, перемешанные с латинскими словами.       — Вот оно, — тихо сказал Билл.       Атмосфера изменилась, от двери тянуло холодом, словно за ней дышала сырая земля. В нос бил запах плесени, ладана и чего-то ещё железного, мясного.       — Я не люблю это место, — пробормотал Томас, проводя ладонью над замком. Его пальцы дрогнули, и в воздухе вспыхнула вязкая сетка. — Защита тройная, если сорвём грубо — накроет всех.       — Снимай по слоям, — сказала Гермиона. — Мы прикроем.       Драко прислонился к стене, держась за бок. Рон косо на него взглянул, но промолчал. На их фоне шепот заклинаний Дина и Билла казался чужим языком: линии вспыхивали, гасли, будто сеть сама сопротивлялась.       — Первый слой ушёл, — выдохнул Билл. — Осталось два.       С каждым словом защита отзывалась тихим скрежетом. Казалось, что монастырь слышит их и злится.       — Второй снят, — сказал Дин, на его висках блестел пот.       Когда они добрались до последнего узла, воздух дрогнул, и у всех заложило уши. Где-то внизу, за дверью, донёсся тихий, затяжной звук, словно там что-то давно спящее вдруг пошевелилось.       — Чувствуете? — Аббот сжала палочку обеими руками. — Там будто кто-то… живой.       — Это не «кто-то», — мрачно ответила Гермиона. — Это крестраж.       Билл кивнул напарнику, тот осторожно провёл последнюю линию, и замок щёлкнул. Дверь едва заметно дрогнула, словно сама решила приоткрыться.       — Пиздец, — прошептал Рон. — Словно нас туда зовут.       Гермиона глубоко вдохнула, подняла палочку:       — Будьте готовы. Мы идём вниз.       Дверь распахнулась, и из тьмы подвала подуло гнилью и холодом, как из пасти.       Каменная лестница вела вниз круто, узко, так что приходилось идти боком. Стены были влажные, пальцы скользили по мху и соли. Воздух густел с каждым шагом, будто они спускались не в подвал, а в лёгкие мертвеца.       Первый факел вспыхнул от заклинания Билла, и в тусклом свете стало ясно: ступени усыпаны обломками костей. Челюсти, ребра, пальцы, плечи, предплечья, бедренные кости — всё вперемешку, будто тела дробили и сбрасывали вниз веками.       — Твою мать… — прошептал Дин.       Дальше коридор расширился в зал. По стенам стояли железные клетки, в каждой были скелеты, искривлённые, с остатками тряпья на костях, некоторые были детскими. Пустые глазницы смотрели прямо в них, и тишина от этого становилась пронзительной. Рон выругался, прижимая рукав к лицу:       — Ебаный… монастырь.       На стенах виднелись надписи. Сначала неразборчивые каракули, потом слова на польском: «Przychodzą w nocy», «Nie otwierajcie drzwi». Дальше, на другой стене, Гермиона замерла: ряды букв на иврите, написанные углём и кровью. Она знала язык достаточно поверхностно, но уловила смысл: «Бог нас оставил», «Помни имена наших детей».       Грейнджер коснулась стены пальцами, и уголь осыпался, в углу, под гнилым матрасом, она заметила связку потрёпанных тетрадей. Дневники. Бумага пожелтела, но буквы ещё читались. Польский, местами еврейский, она подняла один и развернула.       — Это записи заключённых, — сказала она хрипло. Голос прозвучал, как чужой. — Они писали прямо перед тем, как…       Тонкс, обычно не терявшая юмора, побледнела и шепнула:       — Здесь пахнет так, будто страх не ушёл.       Ханна закрыла рот ладонью, сдерживая рвотный позыв. Драко прислонился к стене, бледный, его глаза метались по клеткам:       — Пиздец... они даже смерть превратили в ловушку.       Факелы плясали, тени скелетов ложились на стены, и казалось, будто они всё ещё тянутся к живым руками из костей.       Грейнджер держала дневник крепко, и ей вдруг стало трудно дышать. В каждой букве было не прошлое — настоящее. Она поняла, почему крестраж поместили именно сюда, здесь сам воздух был скован чужим криком.       Они медленно, но уверенно двинулись дальше, стараясь не шуметь, но напряжение давило на каждого. Гермиона всё ещё держала дневник, пока Билл и Дин высвечивали новые линии чар на стенах. Казалось, что сама тьма здесь была нашпигована капканами.       — Тут безопасно, — пробормотал Дин, сделав шаг вперёд.       И в ту же секунду камень под его ногой клацнул. Раздался металлический визг и из стены вылетел узкий стальной шип, как копьё, он пробил Томаса в плечо и вбил его в противоположную стену. Крик вырвался громкий, естественный, кровь брызнула на камень, стекла по его мантии.       — ДИН! — закричала Ханна, рванулась к нему, но Гермиона схватила её за рукав.       — Стой! Сначала защита!       Билл уже работал: заклинание хлестнуло по шипу, тот дрогнул, и с металлическим звоном втянулся обратно в стену, оставив Дина полусидящим, прижатым кровью к камню.       — Блять, — прошипел он сквозь зубы, лицо позеленело, дыхание сбилось. — Я не... не заметил.       Гермиона опустилась рядом, прижала его рану руками, зелье уже готово.       — Тихо. Это плечо. Ты жив, все хорошо.       Аббот, дрожа, подала бинты, её пальцы тряслись так, что она уронила флакон, и он разбился о камень. Запах трав мгновенно перебил смрад подвала.       — Держи его! — рявкнула Гермиона, и Рон подхватил Дина под спину. Малфой, бледный и всё ещё держась за свой бок, протянул второй бинт.       — Это только начало, — сказал Билл глухо. — Здесь всё настроено на боль.       Томаса кое-как перевязали: бинты пропитались кровью, но дыхание стабилизировалось. Он держался из последних сил, бледный, стиснув зубы, чтобы не стонать.       — Всё, идём, — сказала Гермиона, глядя на остальных. — Если остановимся — нам конец.       Ребята двинулись дальше, шаги глухо отдавались в камне. Подвал уходил глубже, воздух становился тяжелее, и каждый вдох будто прилипал к лёгким.       Вдоль стены тянулись кучи тряпья, сначала они казались просто остатками одежды узников, но чем ближе они подходили, тем яснее становилось: среди грязных, почерневших тканей пряталось что-то другое, магическое.       — Там, — тихо сказал Билл, показывая на свалку в углу. Он ещё шёл впереди, сканируя руны, осторожно «разрезая» магическую паутину. — Чувствуете? Оно тянет.       И все почувствовали. Даже те, кто не был чувствителен к чарам, ощутили странное давление: мысли начали сбиваться, внутри стало тесно, как будто в череп кто-то вставил чужой шёпот.       — Ненавижу... слышать... — Ханна прижала ладони к вискам.       — Это крестраж, — глухо сказала Грейнджер. — Он уже играет.       Глаза Малфоя блеснули, он моргнул, и на секунду увидел перед собой Беллатрикс: она стояла в клетке, смотрела прямо на него и смеялась, облизывая зубы. Он моргнул снова — пусто.       Билл стиснул зубы, продолжая работать, каждая снятая руна отзывалась шёпотом в голове. Он чувствовал, что крестраж не просто охраняется он, будто вплетён в стены. Гермиона сжимала дневники в руках. Казалось, буквы на страницах ожили и шепчут ей, что она поздно, что она виновата, что имена мёртвых — на её совести.       Тонкс резко обернулась, держа палочку в руке:       — Они хотят, чтобы мы сдохли от собственных мыслей и видений.       — Они почти добились, — прошептал Дин, удерживая сознание.       Билл осторожно раздвигал палочкой слои тряпья. Из-под грязной ткани тянуло холодом и чем-то тухлым, как будто там гнила ещё живая плоть, магия становилась ощутимой и чарующе тёмной.       — Оно здесь, — сказал он. Голос его звучал глухо, будто из-под воды.       В тот же миг пространство дрогнуло. Воздух сгустился, свечи мигнули, и каждый вдруг увидел что-то своё.       Гермиона замерла, у стены, прямо в отблеске факела, стояла Пэнси, будто только вышла из Хогвартса — школьная форма, юбка выше колен, рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. В одной руке сигарета, дым поднимался лёгкими кольцами, на губах дерзкая улыбка, насмешливая и до боли знакомая.       — Ты же скучала, — сказала она спокойно, словно всё это время ждала в подвале. — Признайся, Грейнджер.       Шатенка стиснула зубы, пытаясь вырваться из этого видения, но сердце сжалось, как в капкане. Дым сигареты тянулся к ней, щекотал ноздри — и она ясно ощущала вкус табака, будто сама только что затянулась.       — Нет... — прошептала она. — Это не ты. Это крестраж.       Но Пэнси рассмеялась низко и грязно, как умела только она:       — А кто ещё знает тебя так, как я? Кто видел, как тебя трясло в библиотеке, пока пыталась делать вид, что всё под контролем?       В стороне Рон дёрнулся, резко обернувшись, он видел смерть отца, крича его имя. Драко закрыл глаза, но видел Беллатрикс, кровавые зубы и её смех. Ханна, прижавшись к стене, всхлипывала, потому что перед ней стояла её мать.       — Держите строй! — выкрикнула Тонкс, но голос её утонул в гуле шёпотов, которые множились в воздухе.       Грейнджер шагнула назад, дневники выпали из её рук, страницы рассыпались по камню. А Пэнси сделала шаг вперёд, резко смахнула пепел с сигареты и улыбнулась ещё шире.       — Скажи мне, Гермиона, — её голос звучал прямо в голове. — Ты скучала по моему языку?       Гермиона стиснула палочку обеими руками, чувствуя, как реальность ускользает, и поняла: крестраж знает её слабость до последней жилки.       Гул в подвале стал невыносимым, будто сами камни кричали. Факелы мигали, искажая тени.       Тонкс вдруг рухнула на колени, закричав:       — Нет! — перед её глазами Люпин — его держали двое пожирателей, один вонзил нож ему в грудь, кровь хлынула на землю. Она рванулась вперёд, пытаясь достать до него, но наткнулась только на холодный воздух.       Рон метался в другой стороне, лицо искажено:       — Мама! Джинни! — он видел, как их связали в Норе, Пожиратели смеялись, вырывали ногти, ломали пальцы, заставляли его смотреть. Удар заклинания прожигал насквозь, Рон ревел и шёл в атаку, но палочка била впустую, лишь искры летели в камень.       Гермиона не могла отвести глаз от Паркинсон. Сигарета дымилась, её взгляд зелёных глаз был слишком реальным. Пальцы сами дрожали, будто готовы потянуться, голос, такой до боли знакомый, шептал:       — Ты всё равно моя. Никто другой не выдержит тебя.       Драко стоял, стиснув зубы, его глаза смотрели в пустоту. Там, в этой пустоте, была Беллатрикс: она держала его за лицо, прижимала ногтями, шептала на ухо, что он — позор семьи, её смех отражался от стен.       И только Билл оставался на ногах, дрожа от напряжения. Он чувствовал, как узлы рун дрожат в воздухе. Его пальцы скользили по ним, вспарывая, как хирурги кожу, слой за слоем, но крестраж бился, как зверь, вцепившийся в их головы.       — Сука, — прошептал он, вытирая пот со лба. — Это не иллюзия, это проклятие. Он играет с их страхами, пьёт из них.       Старший Уизли поднял глаза: вокруг все уже почти захлебнулись в кошмарах. У Гермионы губы дрогнули, она будто собиралась ответить Пэнси, Рон бил палочкой по воздуху, как сумасшедший, Тонкс рыдала.       — Держитесь! — рявкнул Билл. — Я сниму эту дрянь!       Он вонзил палочку в центр рунического узла, вспыхнуло алым, и в подвале запахло палёной кровью. Стены дрогнули, и на секунду крики стихли, но крестраж ответил яростно — визгом, эхом, от которого у всех заложило уши.       Гермиона вцепилась в палочку обеими руками, понимая: если Билл не успеет, они утонут в собственных страхах.       Рыжий стоял в центре, удерживая всех на волоске. Руки дрожали, пот стекал по вискам, но он собрался. В голове всплыло старое заклинание, которое ещё Флёр шептала ему когда-то в библиотеке: то, что использовали охотники за тёмными предметами.       — Фините Инкантатем… нет, мало… — он стиснул зубы, поднял палочку обеими руками. — Протего Максима! Сальво Гексия! Репелло Инимикум!       Слова ударили по воздуху, и магия рванула, что стены дрогнули, кости загремели в клетках, факелы вспыхнули в полную силу.       Галлюцинации треснули, как зеркало: Люпин растворился, крики семьи Уизли стихли, Пэнси исчезла, оставив только запах табака и пустоту.       Все рухнули на колени, тяжело дыша. В куче тряпья заблестело. Маленький кубок, потемневший от времени, с золотыми ручками. Чаша Хаффлпаффа. Она сияла чуждым светом, но не как золото, а как ядовитый яд, который тянется к рукам.       — Нашёлся, ублюдок, — выдохнул Билл и, не давая никому коснуться, вынул из рюкзака чёрный контейнер. Тяжёлый, из чешуи дракона, покрытый рунами, которые блокировали магию.       — Быстрее, — прошептала Гермиона.       Старший Уизли осторожно поддел чашу палочкой, не касаясь пальцами. Она дрожала, словно живая, когда приблизилась к контейнеру.       — Коллопортус! — Билл захлопнул крышку, руны вспыхнули синим, и подвал погрузился в густую, мёртвую тишину.       Крестраж был заперт, но цена этого была на лицах каждого — бледность, дрожь и глаза, в которых всё ещё отражались собственные кошмары.       Гермиона подняла дневник с пола. Пальцы её дрожали, но она прижала его к груди:       — У нас есть крестраж. Но это место…       В клетках всё ещё скрипели кости, словно сама смерть не хотела отпускать.       Они поднялись по каменной лестнице медленно, почти волоча друг друга. Драко держался за бок, Дин шёл, опираясь на Рона и Ханну, его лицо было серым, губы пересохли. Гермиона сжимала контейнер с крестражем так, что пальцы побелели. Никто не говорил ни слова — слишком тяжело было вырваться из подвала, где стены ещё звенели от чужих голосов.       Дверь наверх распахнулась, и ночной воздух хлынул в лёгкие — холодный, с запахом пшеницы и сырости, на секунду это показалось спасением, но лишь на секунду.       На поляне, между ними и свободой, стояли пятеро. Долохов, широкий, с рубцом через всё лицо, держал палочку так, будто она была продолжением его руки. Рядом с ним Роули, в серой мантии, глаза бешеные. Чуть поодаль Амикус Кэрроу, со своей вечной ухмылкой. А рядом двое незнакомых мужчин, в тёмных плащах, их английский звучал резким польским акцентом.       — Ну что, пташки, — сказал Антонин, ухмыляясь. — Нашли то, что искали? Тёмный Лорд не терпит воровства.       — Господин будет доволен, — добавил один из поляков. Голос у него был скрипучий, мерзкий. — Очень доволен.       Гермиона прижала контейнер к груди, её сердце билось в горле, Тонкс мгновенно встала вперёд, палочка в руках.       — Мы не можем аппарировать, — бросила она резко, обращаясь к своим. — Раненые не выдержат этого! Их просто разорвёт!       Сзади Дин застонал, кровь проступала сквозь бинты. Драко едва держался, опираясь на стену.       — Отлично, — процедил Рон. — То есть придётся драться.       — Ещё бы, — хрипло сказал Малфой, губы его побелели, но взгляд оставался жёстким. — Иначе всё, что мы пережили там внизу, было зря.       Долохов поднял палочку, его глаза блеснули. Пшеница за их спинами колыхалась серебристым морем, готовым укрыть кого угодно, живых или мёртвых и ночь, казалось, задержала дыхание перед новым боем.       — Драко, Дин, за наши спины! — рявкнула Гермиона. — Вы не потянете бой в таком состоянии!       — Да пошла ты… — начал Драко, но шагнул назад, вжимаясь в стену. Дин едва держался на ногах и только кивнул, зубы стиснуты до хруста.       — Авада Кедавра! — взревел Долохов, и зелёный свет разорвал ночь.       — Протего! — Гермиона выставила щит, и луч ударился о невидимую стену, отразился, оставив на камне обугленный след.       — Круцио! — Амикус с визгом метнул проклятие в Рона. Тот успел перекатиться, крикнув в ответ:       — Ступефай! — красный луч ударил прямо в польского мага, сбив его с ног.       — Сектусемпра! — рявкнул второй поляк, и воздух рассёкся, словно ножами. Тонкс отскочила, но край заклинания рассёк ей плечо, кровь брызнула на землю.       — Ах ты, сука! — выкрикнула она и врезала в ответ: — Экспульсо! — взрывная волна снесла одного из поляков в пшеничное поле, колосья загорелись бледным огнём.       Грейнджер шагнула вперёд, палочка дрожала в её руке, но голос звучал жёстко:       — Петрификус Тоталус! — Роули дёрнулся, его руки и ноги скрутило, но он успел прорычать:       — Конфринго! — камни у их ног разлетелись взрывом, осыпав пылью и щебнем. Земля загорелась.       — Пиздец! — выдохнул младший Уизли, отплёвываясь, и кинулся вперёд, прикрывая Гермиону.       Антонин шёл прямо на них, глаза безумные, палочка в руке сияла красным.       — Ты сдохнешь, грязнокровка, — прошипел он. — На этот раз — точно.       — Попробуй, ублюдок, — прошептала Гермиона, и метнула: — Бомбарда!       Взрыв ударил в землю перед Долоховым, подняв столб пыли и камня. Он заорал от ярости, врубая новое «Авада Кедавра!», зелёный свет резанул сквозь дым.       — ЩИТЫ! — заорала Тонкс. — Протего! Протего Максима!       Щиты вспыхнули, треща от натиска. Ночь вокруг превратилась в поле заклятий, где каждое слово рождало свет и смерть, пшеница за их спинами горела, трещала, и дым стелился низко над полем.       Гермиона чувствовала: это не просто бой. Это пиздец, в котором секунды решают, кто останется жив.       Крик Рона разорвал ночь, он рухнул на колени, выгибаясь дугой, когда заклятие Амикуса ударило в него.       — Круцио! — визжал тот, и в голосе его было наслаждение.       — РОН! — заорала Гермиона. В глазах всё почернело, в груди взорвалась ярость, она вскинула палочку и завизжала так, что собственный голос сорвался:       — Круцио!       Луч врезался в Роули, он согнулся, захрипел, его рот перекосило в зверином оскале. Гермиона не остановилась. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как дрожит земля под ногами:       — Авада Кедавра!       Зелёный свет прорезал дым и ударил Роули прямо в грудь. Тот отлетел назад, ударился о камень, и его глаза застыли стеклянным блеском.       — Сука, — выдохнула Гермиона, её руки дрожали, но палочка держалась намертво.       — Сектуспемпра! — заорал Долохов, и воздух разрезал Рона по щеке, оставив алый след.       — Авада Кедавра! — ответила Нимфадора, её проклятие пролетело мимо.       Амикус, визжа, как сумасшедший, размахивал палочкой:       — Круцио! Круцио! Круцио!       Ханна рванулась вперёд и, сжав зубы, ударила в него:       — Империо!       Её голос был еле слышным, но полым отчаяния. Амикус дёрнулся, на секунду замер, но Долохов тут же сбил своим ударом по голове, вырубив товарища.       — Это не дуэль, блять! — крикнула Тонкс. — Это мясорубка!       Все били чем могли, заклинания летели во все стороны, свет мигал так, будто ночь стала аренной клеткой.       Гермиона видела, как Рон, едва отдышавшись после пытки, поднялся и хрипло крикнул:       — Авада Кедавра! — зелёный луч ударил в польского мага, и тот рухнул в горящую пшеницу.       Никто не моргнул, для них это было так же привычно, как вдохнуть. Крестраж в контейнере дрожал, как живой, и Гермиона чувствовала, что он наслаждается этим безумием.       Заклинания гремели одно за другим, небо над монастырём мигало зелёным и красным, как безумный шторм.       — Авада Кедавра! — рявкнул Долохов, и зелёный свет полоснул через дым.       Дин не успел, его щит не поднялся вовремя. Луч ударил прямо в грудь, он дёрнулся, широко раскрыв глаза, и рухнул на землю с глухим стуком.       — ДИН! — закричала Ханна, бросаясь к нему, но Гермиона схватила её за руку. — Не сейчас!       Тонкс посмотрела на вырубленного Кэрроу, что лежал лицом вниз. Тонкс сразу добавила:       — Инкацеро!       Из воздуха вырвались верёвки и сомкнулись на нём, стягивая до скрипа костей. Долохов увидел это, его лицо исказила ярость, но он был уже измотан. Польский маг в плаще рванул его за локоть:       — Уходим! Сейчас!       — Это ещё не конец! — рявкнул Долохов, плюнув кровью на землю. Его глаза сверкнули в свете горящей пшеницы. — Мы ещё встретимся, суки!       И прежде чем скрыться в поле, он развернулся к Гермионе, поднял палочку и выкрикнул:       — Конфринго!       Взрывное заклинание ударило прямо в неё, Гермиону швырнуло о стену монастыря так, что камень треснул от удара. Воздух вырвался из её лёгких, кости в груди завизжали болью, перед глазами потемнело, и мир закружился, она почувствовала как жжёт её кожу.       — Гермиона! — донёсся крик Рона сквозь звон в ушах.       Но она уже не слышала, последнее, что она почувствовала, — это холодный камень под щекой и запах ладана, въевшийся в стены. Потом её сознание оборвалось, провалившись в чёрную пустоту.