Мой личный демон в мантии

Мир возвращался. Но не как свет утра после доброго сна, а как похмелье после самого пиздецового шторма в истории. Представьте: вас перемололи в мясорубке, потом выковыряли из нее тупой ложкой и теперь пьяный скульптор с трясущимися руками пытается слепить вас обратно. Только скульптор здесь был трезв, чертовски зол, и руки у него не тряслись. Они были из стали. Боль пришла первой. Тупая, размазанная, вездесущая. Она гуляла по телу, как пьяный матрос по борту, пиная каждую нервную окончательную табуном. Плечо горело так, будто в него ввинтили паяльник и забыли выключить. Голова была чугунной гирей, приваренной к шее, и любая мысль, любая попытка понять «где я, что со мной» отзывалась в висках тупым, мерзким гулом, похожим на звук работающего холодильника в квартире. Потом пришло понимание движения. Его везли. Плавно, но безжалостно, как вещь. Сквозь слипшиеся ресницы проплывали образы: бархатный потолок, холодный блеск хромированных деталей, темное стекло. Это был не скорая. Скорые пахнут страхом, потом и дешевым хлором. Здесь пахло… иначе. Запах — это самый древний и самый честный информатор. Он прошибает все барьеры, бьет прямиком в подкорку, в ту самую зверюгу, что прячется в каждом из нас. И сейчас нос Сон Ки Хуна, единственный работающий на полную катушку орган, считывал ландшафт нового ада. Резкий дух спирта — им пахла его собственная, потрошеная взрывом плоть. Сладковато-медный, тошнотворный запах крови — его крови, уже начинавшей загустевать на рубашке. И фундамент. Основа. Дорогая кожа салона, сухой сандал, едва уловимая горчинка дорогого виски на чьем-то дыхании. И что-то еще. Что-то дикое, чисто мужское, животное. Запах абсолютного контроля. Запах Хван Ин Хо. Он уже въелся в Ки Хуна, как клеймо. Голова лежала на коленях. Не на подушке, а именно на коленях. Щекой он чувствовал грубую шерсть жилетки. Его собственное тело было разбитой куклой, а эти колени под ним — каменной плитой, якорем в море боли. С нечеловеческим усилием Ки Хун разлепил веки. Мир плыл. Он увидел свои руки в грязи и крови, беспомощно сложенные на груди. Увидел темную ткань брюк под своей головой. И руку. Одну руку, лежащую поверх его рук, чуть ниже ключицы. Кисть была крупной, с длинными пальцами и проступающими венами. Она не лежала. Она держала. Тяжело, властно, будто пригвождала к месту. Сообщение было ясным: «Лежи. Ты никуда не денешься.». Где я? В машине? Чьей? Конечно, как я сразу не догадался. Хвана Ин Хо. Кого же еще. И эта рука… Боже, когда он её уберёт, больно же, сука.. Взгляд, преодолевая дистанцию как альпинист Эверест, пополз вверх. Темная рубашка, расстегнутая на две пуговицы. Сильная шея. Напряженная челюсть. И, наконец, профиль. Ин Хо смотрел в окно. Его лицо в мелькающем свете фонарей было вырублено не из мрамора — мрамор слишком благороден. Это был гранит. Жесткий, неумолимый, лишенный и намека на сомнение. Лицо было испачкано — благородная грязь войны. На скуле темнела запекшаяся кровь из пореза. Над глазом — белый пластырь, который на его физиономии смотрелся как бандитская нашивка, а не медицинская помощь. Волосы, обычно безупречные, были в беспорядке, пряди падали на лоб. Но глаза… Господи, его глаза. Они не отражали город. Они горели своим, внутренним, ледяным пламенем. Он смотрел сквозь стекло, но видел, наверное, не улицы, а кости тех, кто это устроил. И в этом взгляде был не гнев. Это был холодный, безэмоциональный приговор, уже вынесенный и ждущий исполнения. Машина — огромный черный внедорожник — наехала на кочку. Для Ки Хуна это было землетрясение. Боль в спине взорвалась ослепительным фейерверком. Сдавленный, животный стон, противный самому себе, вырвался из его горла. Ай, бля… тихо, Сон Ки Хун, тихо. Не показывай ему, как тебе плохо. Не давай ему этого удовольствия. И тут взгляд Ин Хо сорвался с горизонта и впился в него. Ледяной огонь никуда не делся, но к нему добавилось что-то звериное, от чего кровь стыла даже в жилах. — Не шевелись, — его голос был низким, хриплым от дыма и сдержанной ярости. Звучал не как приказ, а как констатация факта. Типа «не дыши под водой». — У тебя сотрясение мозга, которое мозгом-то назвать сложно после такого циркового номера. Спина, похоже, разукрашена так, что Пикассо бы обзавидовался. И куча мелких сюрпризов по всему телу. Лучше лежи смирно, если не хочешь чтобы я был последним, кого ты увидишь. Ки Хун сглотнул. — Где… — попытался Ки Хун, но его горло было как раскаленная наждачка. — Не в больнице, — отрезал Ин Хо, даже не глядя. Его пальцы на груди Ки Хуна непроизвольно сжали ткань рубашки. Жест странный, не утешительный. Собственнический. — Больница — первое место, куда придут тебя добивать. Чтобы завершить начатое. А ты мне как не живой, хрипящий упрек на руках не нужен. Понял, Сон Ки Хун? Ты под моей защитой. Может.. упрек совести?— задумался пострадавший, но сразу же выкинул эту мысль из головы. Да у этого человека совесть, если и была, то сдохла, мумифицировалась и рассыпалась в прах лет двадцать назад. — Но… врач… — просипел Ки Хун, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Врач будет, — бросил Ин Хо с такой божественной уверенностью, что даже боль отступила на секунду, уступив место мистическому ужасу. Этот человек менял реальность под себя, как носки. Его взгляд скользнул по лицу Ки Хуна, по струйке крови у виска. Что-то в глубине глаз дрогнуло. Не смягчилось. Скорее, дёрнулось, как нерв. — Терпи, щенок. Почти приехали. «Щенок». Опять. Но на этот раз без привычной ядовитой насмешки. Прозвучало… почти с раздраженной нежностью. Как ругают глупого, но своего пса, который полез в драку с кавказской овчаркой. Щенок. Да я тебе покажу щенка, ублюдок. Как только встану… как только смогу пошевелиться… Но пошевелиться он не мог. И сознание, перегруженное болью и этим парадоксальным ощущением безопасности в самом центре опасности, наконец, отключилось.

***

Очнулся он от резкого холода и чувства брошенности. Тепло, движение, та тяжелая рука — всё исчезло. Но лишь на секунду. Потом сильные руки снова схватили его — под лопатки и под колени. Касание безжалостное, профессиональное. Боль взвыла, и Ки Хун стиснул зубы. Не кричи Сон Ки Хун. Я Сон Ки Хун, я мощь. Через минуту он уже заливался стонами, которые так усердно пытался скрыть. — Тише, — голос Ин Хо прозвучал прямо над ухом, горячий, с хрипотцей. — Почти всё. Его подняли. И тут мозг Ки Хуна, этот вечно анализирующий гаджет, отметил деталь: как легко. Он был не дрыщом. А Ин Хо поднял его, как ребенка. Без усилия. Руки — стальные тросы, дыхание ровное. Он просто понес, как свою вещь. Сила бывает разная. Грубая, тупая. Либо же спортивная, пахнущая потом и протеином. А есть сила, как у стальной балки в небоскребе. Она не кричит о себе. Она просто есть. В ширине кости, в плотности мышц, в каждом сухожилии. Это сила, которую не дают гантели. Ее дает уверенность. Абсолютная, непоколебимая уверенность в своем праве на всё. На пространство, на внимание, на чужую жизнь. Вот такой силой обладал Хван Ин Хо. И сейчас он нес Сон Ки Хуна, и это был не акт милосердия. Это был акт присвоения трофея. Они вошли внутрь. Воздух снова сменился. Теперь он был теплым, идеальным, как в инкубаторе для рептилий. И запах. Тот самый, фундаментальный запах сандала, кожи и власти теперь висел повсюду. Он был в стенах, в полу, в самом воздухе. Мечта миллиардера-социопата, ну конечно. Ни одной лишней вещицы, ни намёка на душу. Дизайнер, наверное, плакал от счастья, получив такой заказ: «Сделайте мне стерильно, дорого и так, чтобы гости понимали — они здесь лишние». Ин Хо пронес его через несколько комнат и уложил на кровать. Не на диван. На огромную, широкую кровать с жестким матрасом. Простыни холодные, дорогие. Боль в спине, притихшая на мгновение, рванула с новой силой. Ки Хун не сдержал резкого, сдавленного крика. — Лежи. Не дергайся, — приказал Ин Хо, отступая. Он стоял, слегка расставив ноги, и смотрел сверху. На его белой рубашке кровь смотрелась особенно кощунственно. — Сейчас придет врач. А если будешь дёргаться, привяжу к изголовью. Мне некогда за тобой бегать. Ки Хун лежал, уставившись в потолок. Темный, матовый, со встроенными светильниками, похожими на холодные звезды. Комната была пустой. Справа — стена со встроенным шкафом. Ничего лишнего. Камера для ценного, но сломанного инструмента. За дверью — голоса. Низкий, ровный Ин Хо и другой — старческий, уставший. Вошел пожилой мужчина с кожаной сумкой. Доктор Ким Тэ Хан. За ним, как тень, следовал Ин Хо, теперь уже в рубашке с закатанными рукавами. — Доктор Ким, — кивнул Ин Хо в сторону кровати. Голос вежливый, но тональность не оставляла сомнений: приказ. — Ваш пациент. Осмотрите. И чтобы никому ни слова. Вы понимаете значение «никому» в данном контексте. Доктор лишь кивнул, не выражая эмоций. Видимо, давно перестал чувствовать их, работая на холодного демона в мантии. — Здравствуйте, молодой человек. Постарайтесь расслабиться. Осмотр был методичным, безэмоциональным. Когда холодные пальцы нашли эпицентр боли на спине, Ки Хун выгнулся, из горла вырвался стон. — Здесь, — констатировал доктор Ин Хо. — Глубокий ушиб, повреждение мышц, возможны микротрещины. Сотрясение серьезное. Покой. Аб-со-лют-ный. Неделя—десять дней. Никакой работы, экранов, стресса. — Он бросил взгляд на Ин Хо. —Особенно такого стресса. Ин Хо стоял, скрестив руки. На его лице играла странная усмешка. — Сделайте то, что надо. Обезболить, обработать. Не хочу, чтобы тут воняло гноем и отчаянием. Доктор сделал укол. Холодная волна поползла по телу. Боль отодвинулась, стала фоновой. Мир поплыл. — Он останется здесь, — заявил Ин Хо. — Под наблюдением. Доктор кивнул, бросил взгляд, полный усталого сочувствия (к кому — большой вопрос), и вышел. В комнате воцарилась тишина. Лекарство тянуло в сон, но Ки Хун цеплялся за сознание. Остаться одному со своими мыслями здесь было страшнее боли. — Почему… — начал он, голос хриплый. — Почему я здесь? Не у себя дома? Тот, кто стоял у окна, медленно повернулся. Свет города рисовал его серебряным контуром. — Потому что тот ебаный ублюдок, что заложил бомбу, видел тебя, — голос Ин Хо был тихим, почти ласковым, и от этого было вдвойне страшнее. — Видел, как ты, этот идиот в костюме с распродажи, бросился на меня с криком «осторожно». Как супергерой из дешевой мыльной оперы. Теперь ты — свидетель. Несговорчивый, тупой, но свидетель. Твоя жизнь сейчас не стоит и рамена. Пока ты здесь, под этой крышей, ты под моей защитой. Как бы странно это ни звучало. Так что не благодари. Просто лежи и не.. провоцируй. Под его защитой. Великолепно. Из огня да в полымя, но с кондиционером и видом на город. Какой выбор, блин? — Ты… — Ки Хун сглотнул. — Ты должен был отвезти меня в больницу. Или хотя бы просто дать помочь коллегам! — Я никому и ничего не должен, — резко парировал Ин Хо. Он сделал шаг от окна, свет выхватил его лицо — усталое, с горящими глазами. — Особенно идиотам, которые лезут в эпицентр, не имея в голове ни грамма инстинкта самосохранения. О чем ты, блять, думал, а? Хотел героем стать? Заработать очки лояльности? Или у тебя с детства скрытый мазохизм, и ты просто ждал повода пострадать красиво? — Хватит! Да не думал я! — выдавил Ки Хун. Унизительная правда. — Просто увидел и сделал! Просто сделал, понимаешь?! Мне, что, надо было убежать и оставить тебя на произвол судьбы?! Ин Хо замер. — Кхм, в следующий раз так не делай. Он резко развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с финальным щелчком. И Ки Хун провалился в забытье, где боль и образ Ин Хо смешались в один кошмар.

***

Проснулся он от голосов. Снова. Доктор Ким и Ин Хо спорили у кровати больного. — Ему нужно переодеть повязку и обработать рану на животе, — настаивал доктор. — Это не царапина. Рваный порез. Без должного ухода — воспаление. А сепсис вам нужен, Ин Хо-сси? — Дайте мне всё необходимое, — голос Ин Хо был слишком серьёзным. — Я сделаю всё сам. — Ин Хо-сси, с уважением, это не ваша… — Доктор Ким, — перебил Ин Хо, и в голосе зазвенела сталь. — Вы знаете, почему он здесь. И почему лишних глаз быть не должно. Дайте бинты, антисептик, мазь. И идите. Я справлюсь. Пока что не собираюсь его калечить. Доктор вздохнул, сдался. Положил на тумбочку необходимое и ушел. Ки Хун приоткрыл глаза. Ин Хо стоял рядом, лицо было напряжено, как перед боем. Он взял бутылку с антисептиком и ватные диски. — Проснулся? Отлично, — голос ровный, холодный. — Придется потерпеть. Дёрнешься — будет больнее. Прежде чем Ки Хун подготовился, пальцы Ин Хо вцепились в подол его майки. И грубо, одним движением, задрали ее до самого верха, обнажив живот. Есть что-то невероятно интимное в том, когда тебя обнажают в беспомощном состоянии. Это не про эротику. Это про выставление напоказ твоей слабости. Твоей зависимости. Без предупреждения, смоченный антисептиком диск прижали к ране. Боль — ослепительная, белая, жгучая — пронзила всё. Тело вздрогнуло, выгнулось, из горла вырвался шипящий звук чистого мучения. — Я же сказал — не двигаться, — голос прозвучал прямо над лицом. Дыхание Ин Хо, горячее, обожгло щеку. Он смотрел прямо в глаза, изучая каждую молекулу боли. И он снова нажал. Сильнее. Боль стала метафизической. Ки Хун застонал, почувствовал предательские слезы. Попытался отодвинуться. Рука Ин Хо легла ему на грудь и прижала к матрасу с такой силой, что дыхание перехватило. Ладонь была огромной, тяжелой и горячей. — Возьми в зубы, — Ин Хо бросил ему край одеяла. — И не ори так громко, мы тут не одни. А кто ещё? — хотел спросить Ки Хун, но ему сейчас было не до этого. Картина была сюрреалистичной и унизительной. Ки Хун со слезой на виске, с одеялом в зубах. И Ин Хо, с темным, сосредоточенным взглядом, с безжалостными руками — палач и единственный спаситель в одном лице. Он продолжал, движения были точные, но безжалостные к боли. Ки Хун стискивал зубы, впиваясь в одеяло, подавляя каждый звук. Он видел, как играют мышцы на скулах Ин Хо. Чувствовал, как его собственное тело дрожит не только от боли, но и от какой-то дикой, неконтролируемой реакции. Дрожит из самой глубины. А потом, в какой-то момент, взгляд Ки Хуна, блуждающий в поисках опоры, скользнул вниз. И застыл. На дорогих брюках Ин Хо была явная, не скрываемая тканью выпуклость. Солидная. Напряженная. У него блять, встал?! Ну а хотя, если представить Ки Хуна, который держит в зубах одеяло и плачет, наверное никто бы не удержался. Время остановилось. Воздух стал густым и сладким от запретного напряжения. Ки Хун почувствовал, как его собственное тело, вопреки всему, откликается симметрично. Их взгляды встретились. Ки Хун — со слезами на ресницах. Ин Хо — с застывшим в руке диском и глазами, в которых бушевала буря: ярость, недоумение, и та самая голая животная реакция, которую тот не смог скрыть. Молчание. Густое, тягучее, полное невысказанного и запретного. Ин Хо что-то понял. Глаза сузились, в них мелькнула чистая, бешеная ярость. На себя. На свое предавшее тело. Он резко, грубо закончил, оторвав пластырь, будто отрывая и эту близость. — Готово, — выдохнул он, отступая, как от заразы. Голос снова стал ледянным, но с хрипотцей. — Не умрешь от сепсиса. К сожалению. Он развернулся и быстрыми шагами вышел, стараясь скрыть и свою реакцию, и свое яростное раздражение. Дверь захлопнулась с грохотом. Ки Хун, как только остался один, сразу же выплюнул одеяло. Боль отступала, сменяясь странным, тревожным жаром. Он лежал и смотрел в потолок. Это было больше чем перевязка. Это была демонстрация власти, превосходства и той чудовищной химии, что висела между ними и теперь вырвалась, обжигая сильнее любого осколка. Что, черт возьми, это было? Нет, я знаю, что это было. Физиология, адреналин, боль, близость… дерьмо, всё дерьмо. Но он… он тоже… Боже. Это хуже всего. Мысль была чудовищной, но тело, его предавшее тело, было живым свидетелем сегодняшнего события.

***

Следующее пробуждение было мягче. Боль стала тупым фоном. В комнату пробивался серый свет утра. И тут — стук. Тихий, нерешительный. Косточками по дереву. Не три раза, не два, а один раз, пауза, потом еще два легких касания, как будто стучащий взвешивал риск. — Ин Хо? Войдите, — прохрипел Ки Хун, пытаясь хоть как-то выпрямиться на подушках. Дверь приоткрылась без скрипа, ровно настолько, чтобы в щели показалось лицо. Девочка. Лет пятнадцати. Но взгляд — не детский. Бледная кожа без единой веснушки, огромные темные глаза, в которых отражался свет из окна, но не отражалось ничего изнутри. Черные волосы, такие густые и тяжелые, что тугой хвост казался оружием, были убраны в безупречную косу. Она смотрела на него так, будто собирала данные: частота дыхания, расширение зрачков, степень беспомощности. — Ты тот, кто пострадал из-за него, — констатировала она. Не спросила. В ее голосе не было ни любопытства, ни сочувствия. Только холодная констатация факта, как прогноз погоды: «Сегодня облачно с вероятностью взрыва». — Э-э… да, похоже на то, — выдавил Ки Хун, чувствуя себя неловко под этим анализирующим взглядом, будто он ошибка в уравнении. — А ты? — Я София. Он мой опекун. «Он». Как будто это было единственное нужное определение в мире. Не «дядя», не «Хван Ин Хо», а «Он». С большой буквы, которую было слышно даже в произношении. У него есть племянница. Опекун. Боже, она живет в этом… бункере. С этим… — Я Сон Ки Хун. — Я в курсе. Он сказал, ты останешься здесь, пока не перестанешь быть обузой. Вероятность того, что ты станешь постоянным элементом интерьера, стремится к нулю, — добавила она, словно читая его мысли. — Ну, спасибо за прямоту, — невольно усмехнулся Ки Хун, и тут же вздрогнул, когда мышцы живота напомнили о себе. Но улыбка сошла с лица, когда он увидел, что девочка не улыбается. Наоборот, её брови слегка сдвинулись, анализируя его реакцию на боль и на её слова. — Ты странно реагируешь. Боль должна вызывать раздражение или страх. Ты же демонстрируешь социально приемлемую вежливость. Это неэффективно. Зачем? — Это называется «быть воспитанным», — попытался пошутить Ки Хун, но тут же пожалел. Её взгляд стал еще более пристальным. — Воспитанность — это социальный конструкт для облегчения взаимодействия в стае. В данной ситуации ты не в стае. Ты — раненое животное на территории более сильного хищника. Твоя «воспитанность» повышает твои шансы быть съеденным, потому что сигнализирует о слабости. Ки Хун откашлялся. Разговор с ней был как ходьба по минному полю в тапочках. — Он никогда никого сюда не приводил. Ты первый живой человек, который ночует здесь, кроме меня и прислуги. Он даже прислугу от сюда выселил к твоему приезду. Должно быть, ты особенный. Или очень невезучий, — продолжила она, делая шаг внутрь. Она была одета в простые черные брюки и серую водолазку, настолько идеально сидящие, что это было пугающе. На ногах — носки с узором в виде схематичных молекул ДНК. — Скорее второе, поверь, — фыркнул Ки Хун, пытаясь найти хоть какую-то человеческую нотку. — А почему стучала так тихо? Боялась, что я опасен? Или что он будет ругаться? София нахмурилась, обдумывая вопрос. — Я оценивала риски. Вероятность, что ты опасен в твоем состоянии, учитывая мое знание анатомии и твои видимые травмы, стремится к нулю. Вероятность, что он запретил мне входить, — около сорока процентов, исходя из его прошлых паттернов поведения по изоляции проблем. Но теперь я вижу: непосредственной опасности нет. Ты слабый. И… мягонький. «Мягонький». Окончательный приговор. Ты — котенок. Котенок, которого могут раздавить. — Ну, я рад, что развеял твои страхи, — сказал он, и снова, по привычке, попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, болезненной. София снова нахмурилась, её тонкие пальцы постучали по косяку двери. — Ты делаешь это снова. Улыбаешься, когда тебе должно быть больно. Это нелогично. Это признак либо глубокой когнитивной дисфункции, либо очень хорошо скрытой стратегии. Но учитывая, что ты бросился под взрыв, я склоняюсь к первому. — Люди не всегда логичны, София. Иногда они просто… чувствуют. — Чувства — это биохимические реакции, призванные обеспечить выживание особи и вида. Страх, гнев, привязанность. Твоя улыбка сейчас не служит этой цели. Следовательно, она иррациональна. Он — логичен. Всегда. Поэтому он выживает. А ты — нет. Поэтому ты здесь. Лежишь на его кровати. Она видела мир с пугающей, стерильной прямотой. Ки Хун посмотрел на простыни. На его кровати. Почему-то эта деталь прозвучала сейчас особенно громко. — А ка… как он тебе? — осторожно спросил Ки Хун, подбирая слова, как осколки стекла. — Как опекун… он… какой? София задумалась, ее взгляд устремился куда-то в пространство за дверью, как будто она перебирала файлы в памяти. — Он обеспечивает меня всем необходимым для физического выживания и интеллектуального развития: питание, жилье, безопасность, доступ к информации. Защищает от внешних угроз. Научил меня анализировать угрозы, читать микровыражения, основам кибербезопасности и тому, что мир — это джунгли с иерархией, основанной на силе и ресурсах. Что люди — хищники, даже если улыбаются. И что доверять нельзя никому. — Микроскопическая пауза, едва уловимое движение века. — Даже ему. Особенно ему. Доверие — это уязвимость. А уязвимость ведет к поражению. Проще говоря, он хороший, но очень занятой. Ну, хотя, я привыкла. Мне веселее одной, чем с кем то. От этих слов, произнесенных чистым, детским голосом, по коже Ки Хуна побежали мурашки, не от холода, а от леденящего ужаса перед такой картиной мира. Что за детство? Какие уроки? Господи, Ин Хо, что ты с ней делаешь? Из чего ты ее лепишь? — А учишься где? В школе? Друзья есть? — спросил он, почти умоляюще, надеясь найти хоть проблеск нормальности. София сморщила нос, как от неприятного запаха. — Дома. С приходящими репетиторами по выбранным дисциплинам. Школа — это неэффективное использование времени и источник непроверенного влияния. Коллектив формирует стадные инстинкты, подавляет индивидуальную логику. Друзья… — она произнесла это слово так, будто это был научный термин для опасной болезни. — Друзья — это эмоциональная зависимость. Они требуют времени, энергии, создают обязательства и точки давления. Это уязвимость. Он так сказал. И статистика предательств, корыстных мотивов и манипуляций в близких отношениях подтверждает его правоту. Но я его понимаю. У нас своя история. Она говорила это с таким непоколебимым спокойствием, словно зачитывала инструкцию по технике безопасности. Ки Хуну стало физически плохо. Не от боли, а от этой чудовищной, выхолощенной реальности. Своя история? И у этой истории жанр триллер? В дверном проеме, беззвучно, как призрак, возникла фигура. Ин Хо. Снова безупречный в темном трикотажном джемпере и брюках, но с тенями под глазами. Он стоял, прислонившись к косяку, и его присутствие сразу же заполнило комнату, вытеснив воздух. — София, — его голос прозвучал негромко, но с резонансом, как удар хлыста по натянутой коже. — Что ты тут делаешь? Я же попросил не выходить из комнаты. София даже не вздрогнула. Она медленно повернула голову. — Мне интересно. Он задает вопросы, основанные на социальных шаблонах. Про друзей, школу. Пытается установить эмоциональный контакт, вероятно, из-за врожденного паттерна заботы о потомстве, проецируемого на меня. Это интересно с антропологической точки зрения. Как изучение редкого, иррационального вида. Ин Хо бросил на Ки Хуна взгляд, полный немого обещания насилия. Не сейчас, позже. Когда ты встанешь. Мы поговорим. — Иди в комнату и не заходи сюда больше. Девочка кивнула, один раз, коротко, и бесшумно выскользнула, как тень. Ин Хо вошел, держа в одной руке стакан воды с трубочкой, в другой — таблетку на ладони. Его взгляд скользнул по бинтам, по лицу Ки Хуна, задержался на темных кругах под его глазами. — Обезболивающее. Новое. Не такое сильное, чтобы превратить тебя в овощ, но достаточно, чтобы я не слушал твое сопение и нытье всю ночь. Он протянул руку. Ки Хун потянулся, его пальцы дрожали. Он взял таблетку, их пальцы соприкоснулись. Прикосновение было быстрым, холодным. Но не холодным от температуры — от напряжения. Боязливым. С чьей стороны— непонятно. Ки Хун положил таблетку в рот и потянулся к стакану. Ин Хо не отдал стакан, а поднес трубочку прямо к его губам. Управляемая помощь. Контролируемая забота. Ки Хун сделал глоток, чувствуя себя как в детстве, когда его кормили с ложечки во время болезни. — Спасибо, — тихо сказал Ки Хун, имея в виду всё: и таблетку, и то, что не бросил его под обломками. — Не за что, — отрезал Ин Хо, отставляя стакан на тумбочку с таким звонким стуком, что Ки Хун вздрогнул. Взгляд Ин Хо упал на дверь, куда исчезла София. — И не пытайся с ней… социализироваться. Не лезь со своими душевными порывами. Она не для этого. Не навязывай ей свои буржуазные иллюзии про дружбу и сердечные разговоры. Ей это нахер не нужно, а мне потом расхлебывать последствия. Она, немного другая. — Она интересная. Очень умная, — настойчиво сказал Ки Хун, чувствуя странный протест. Этой девочке нужен был хоть кто-то, кто видел в ней не проект, а ребенка. — Она — моя ответственность, — поправил Ин Хо, и в голосе его прозвучала усталая, но непреклонная сталь. — И она видит людей насквозь, как рентген. Что делает ее куда проницательнее и опаснее, чем некоторых идиотов в костюмах, которые лезут в эпицентр взрыва, движимые позывами к геройству. Она сама не сильно меня любит, поэтому не лезь куда не надо. Насмешка вернулась. Но теперь она звучала почти ритуально, как привычная перепалка между… кем? Не врагами уже точно. — Как долго она с тобой? — рискнул Ки Хун, зная, что лезет на рожон. Ин Хо замер, его плечи напряглись под тонкой тканью джемпера. — Не твое дело. Твое единственное дело на этой неделе — лежать, не отсвечивать и поскорее встать на ноги, чтобы перестать быть обузой и вернуться к своим адвокатским обязанностям. Если, конечно, твой мозг еще способен отличить юридический кодекс от кулинарной книги. Понял? Он повернулся к выходу, явно считая разговор исчерпанным. Но замер на полпути, рука уже была на дверной ручке. Пальцы сжали холодный металл. Он стоял спиной, и Ки Хун видел, как напряглись мышцы шеи, вплетаясь в коротко подстриженные волосы на затылке. — Хотя, раз уж ты тут валяешься без дела, как тряпичная кукла, можешь попробовать поработать тем, зачем тебя, собственно, наняли, — сказал Ин Хо, не оборачиваясь. Голос был ровным, но в нем чувствовалась какая-то новая, экспериментальная нота. Ки Хун насторожился, несмотря на тупую боль в висках. Он приподнялся на локте, игнорируя протест мышц спины. — О чем ты? Ин Хо медленно повернулся. Он изучал его, оценивая: может ли этот раненый щенок еще на что-то сгодиться? — Дело Дайсон. Кай Хён Бэк. Тот самый старый хитрый хрыч, про которого я хотел с тобой поговорить перед тем, как мой кабинет решил устроить фейерверк в мою честь. Мои люди ищут его с момента взрыва. Пока безрезультатно. Он испарился. Компания, которую он возглавлял, «Силверстоун», официально объявлена банкротом. Но мне кажется, старый лис где-то пристроился. Уютно устроился. И, что интересно, с новыми деньгами. Очень новыми и очень пахнущими. Дело Дайсон. Да, они не закончили. Из-за этого взрыва всё встало. Но если он исчез именно сейчас… — Ты думаешь, он мог быть причастен? К взрыву? — спросил Ки Хун, стараясь сесть пободрее, и тут же застонал, когда мышцы корпуса свела судорога. — Я не думаю, я знаю, — поправил Ин Хо, делая шаг ближе к кровати. Его тень накрыла Ки Хуна. — Он ненавидет меня достаточно для этого. Я вынудил его продать долю за бесценок, разрушил его детище. У него были мотивы. Но ресурсов… ресурсов у него не было. А теперь, судя по тому, как чисто он слился, возможно, появились. И мне очень интересно, чьи это ресурсы. Найди его, Сон Ки Хун. Используй свои… адвокатские штучки. Базы данных, связи, поиски в интернете. Я не могу копать официально — это сразу заметят, поднимут шум. А ты… ты пока что призрак. Мертвец, который чудом выжил и лежит на моей кровати. Идеальный детектив-невидимка. Ин Хо кивнул на низкий стол у окна. Там стоял тонкий, почти невесомый ноутбук из матового темного металла. — Бери. Гостьевой доступ. Весь трафик идет через несколько прокси, история не сохраняется. Попробуй покопать. Если, конечно, твои глаза еще фокусируются на чем-то кроме потолка. Это был вызов. И не просто вызов — это был спасательный круг, брошенный в море беспомощности. Шанс перестать быть бесполезной, ноющей куклой. Ки Хун, стиснув зубы, медленно, как столетний старик, сполз с кровати. Каждый мускул кричал, в спине стреляло так, будто кто-то водил по позвоночнику паяльником. Он уперся руками в матрас, потом в тумбочку, и, наконец, выпрямился. Ноги дрожали, как осиновые листья, но он стоял. — Упрямый пёс, — без эмоций констатировал Ин Хо, но не стал помогать. Он просто наблюдал, как Ки Хун, шатаясь, делает эти три шага до стола. Ки Хун рухнул на кресло перед ноутбуком, с облегчением выдохнув. Пот выступил на лбу. Он провел рукой по лицу, открыл крышку. Экран загорелся холодным синим светом. Ладно, Кай Хён Бэк. Он начал с простого: поиск по имени, по компании «Силверстоун». Выскочили новости о банкротстве, пару старых, напыщенных интервью в дорогих журналах, где Бэк рассуждал о морали в бизнесе. Ничего свежее последних двух недель. Потом Ки Хун сменил тактику. Стал искать по косвенным признакам: «новое назначение», «инвестиции», «благотворительность», «совет директоров». И почти сразу, в небольшой заметке делового онлайн-журнала, датированной неделей назад, наткнулся на золотую жилу. Заголовок: «Бывший глава «Силверстоун» Кай Хён Бэк возглавляет благотворительный фонд «Новое утро». — Нашел, — хрипло сказал Ки Хун, чувствуя, как адреналин на секунду перебивает боль. Ин Хо, стоявший у окна и смотревший на город, резко обернулся. В два шага он оказался за его спиной, наклонился, заглядывая через плечо. Его близость, тот самый запах — сандал, сталь, мужчина — снова ударил в нос, смешавшись с запахом лекарств и пота. Тепло от его тела ощущалось кожей. — Продолжай, — приказал Ин Хо, дыхание его касалось уха Ки Хуна. Ки Хун открыл статью. Там была фотография: Кай Хён Бэк, улыбающийся той масляной, самодовольной улыбкой политика, в отглаженном костюме, перерезает красную ленточку перед каким-то новым, стеклянным зданием. Рядом с ним — несколько улыбающихся людей в таких же дорогих костюмах, лица незнакомые. Подпись: «Господин Бэк благодаря щедрому частному пожертвованию в размере более 800 миллионов вон открывает новый реабилитационный центр для пострадавших на производстве». — Восемьсот миллионов вон!? — выдохнул Ки Хун, тыча пальцем в экран. — Откуда у него, у банкрота, которого только что вышвырнули из собственной компании, такие деньги? Частное пожертвование? Кто жертвует такие суммы бывшему руководителю обанкротившейся фирмы, да еще и на такой специфичный проект? — Тот, кому нужно купить не просто лояльность. А душу, — прошипел Ин Хо. Его лицо было так близко, что щека почти касалась щеки Ки Хуна. Ки Хун почувствовал легкую щетину на его скуле. — Тот, кому нужен послушный, благодарный пес с связями и грязным прошлым. Пес, который знает, куда можно вставить нож. И который теперь обязан своим воскрешением. Листай дальше. Комментарии, связанные статьи. Ки Хун скроллил ниже, к разделу комментариев. Их было немного, в основном стандартные поздравления от фейковых аккаунтов или вежливые одобрения. Но в самом низу, почти незаметно, был один комментарий, помеченный как «удаленный администратором». Система сохранила предварительный просмотр, и в нем виднелись только первые, обрывочные слова: «Этот человек – монстр. Он довел до самоубийства моего сына, который работал на его фабрике. Деньги не смоют кровь с его рук…» Сердце Ки Хуна учащенно забилось, заглушая на мгновение пульсацию в висках. — Смотри. Удаленный комментарий. Кто-то пытался рассказать правду? А что если анониму угрожали?! — София! — крикнул Ин Хо, не отрываясь от экрана. Его голос прозвучал громко и властно, разрезая тишину апартаментов. Девочка появилась в дверях словно из воздуха, меньше чем через десять секунд. Она стояла, ожидая, руки спрятаны за спиной. — Да? — Вот этот удаленный комментарий, — Ин Хо ткнул пальцем в экран. — Нужно узнать, кто его автор. IP, регистрационные данные, что угодно. София молча подошла, ее пальчики, тонкие и быстрые, как у пианистки, легко отстранили Ки Хуна от клавиатуры. Он откатился в кресле, давая ей место. Она открыла какие-то консоли, черные окна с зеленым текстом, ввела команды. Ее лицо было абсолютно сосредоточенным, без тени эмоций. Через две минуты непрерывного стука по клавишам она сказала: — Аккаунт анонимный, создан через одноразовую почту. Но привязан к номеру телефона при регистрации. Номер зарегистрирован на имя Ан Суна. Женщина, 67 лет, проживает в районе Чандон. Вот номер. Она развернула ноутбук. На экране светился номер телефона и скупая строка из базы данных: имя, возраст, район. Боже. Бабушка. Она писала про самоубийство сына… который, наверное, работал на «Силверстоун». Ки Хун почувствовал прилив адреналина, такой мощный, что на секунду заглушил всю боль. Это было оно. Зацепка. Не сухая финансовая ниточка, а живая, страдающая человеческая история. Он схватил свой старый, разбитый, но чудом уцелевший в кармане телефон ( вероятно Ин Хо положил его на тумбочку). Экран был в паутинке, но работал. —Нужно позвонить сейчас! Она может знать что-то важное. Может, ее сын был ключевым свидетелем, или у него остались какие-то документы… Может, она сама в опасности, если пыталась публично обвинить Бэка! — Сиди и не дергайся, — приказал Ин Хо, но в его голосе уже не было прежней, железной уверенности. Он видел тот же огонь в глазах Ки Хуна, который видел в офисе перед взрывом. Огонь, который не гас даже под обломками. — Нет! — резко, почти крикнул Ки Хун, вставая. Боль пронзила спину, как удар ножом, но он ее игнорировал, сжав зубы. Это было дело. Это была правда. Это был способ не просто выжить, а сделать что-то по-настоящему правильное. Ударить по этому ублюдку Бэку там, где больно. — Она написала это не просто так. Она в отчаянии. Ее комментарий удалили, значит, кто-то следит за репутацией Бэка. Возможно, сам Бэк или его новые «благотворительные» друзья. Мы можем ее защитить. Мы можем получить настоящие, человеческие доказательства, а не сухие отчеты! — Ты совсем ебнулся? Ты еле стоишь на ногах! Твое место — горизонтальное! — зарычал Ин Хо, хватая его за здоровое плечо. Его пальцы впились в мышцу, но не чтобы удержать, а чтобы встряхнуть, привести в чувство. — А ты что, хочешь просто сидеть в этой… этой стеклянной банке и ждать, пока он или те, кто за ним стоит, устроят следующий взрыв? — выпалил Ки Хун, вырываясь из его хватки. Адреналин, ярость, жгучее желание действовать давали ему почти сверхчеловеческие силы. — Может, уже здесь, в этой квартире? Или машине? Или там, где София?! Мы адвокаты, черт возьми! Мы должны… блять, я должен это сделать! Я должен ей позвонить! Он набрал номер дрожащими, но решительными пальцами. Выражение его лица в тусклом отражении экрана было яростным, почти чужим. Ин Хо смотрел на него, и в его глазах, помимо привычного гнева и раздражения, мелькнуло что-то вроде… изумленного узнавания. Этого «мягонького», «пластичного» щенка только что подменили. Из него вылез кто-то другой. Упрямый, дерзкий и чертовски принципиальный. Телефон на другом конце провода зазвонил. Один раз, два… Ки Хун прижал трубку к уху, затаив дыхание. Его взгляд встретился со взглядом Ин Хо. В комнате было тихо, только тихое гудение техники. И тут боль, которую он так героически игнорировал, нанесла свой ответный, сокрушительный удар. Острая, спазмирующая судорога, похожая на разряд тока, прошла по всей спине, сковала диафрагму. Ки Хун ахнул, его тело скривилось в неестественной позе, лицо побелело. Телефон выпал из ослабевших пальцев, описал дугу в воздухе и со звонким, обидным стуком упал на полированный бетонный пол. Он рухнул бы следом, как подкошенный, но сильные руки снова, уже по привычке, подхватили его. — Говорил же, вот упрямый идиот, — прошипел Ин Хо у самого его уха, но в его голосе теперь не было злости. Было лишь глубокое, почти физическое раздражение, усталость и… что-то еще, что тонуло в этом шипении. — Твоя героическая сага закончилась, даже не успев начаться. Лежи. Не двигайся. Задница болеть будет. Ки Хун, стиснув зубы от пронзительной боли и жгучего унижения, беспомощно пытался дотянуться взглядом до телефона, лежащего на полу экраном вниз. — Но… звонок… она может сейчас ответить… — Я сам разберусь с этим, — сказал Ин Хо уже более спокойно, почти устало. Он уложил Ки Хуна на кровать, подал скомканное одеяло, потом подошел и поднял телефон. Осмотрел треснувший экран, стер пыль с пальца. Посмотрел на номер, потом перевел взгляд на Ки Хуна, который лежал, беспомощный и злой, как раненый волчонок. — Ты сделал свою часть. Нашел нитку, дернул за нее. Дальше — моя работа. Он поправил одеяло, жест был неожиданно… аккуратный, почти бережный. Потом повернулся к Софии, которая всё это время молча наблюдала с порога, впитывая сцену как данные. — Мониторь этот номер. Все входящие и исходящие вызовы, смс. Анонимно. Если на этот номер будут поступать подозрительные звонки, угрозы, или если сама Ан Суна начнет кому-то звонить из ряда вон выходящего — сразу докладывай мне. — Поняла, — кивнула София, и ее глаза на секунду встретились с глазами Ки Хуна. В них не было ни жалости, ни осуждения. Только холодная констатация: «Ты — переменная в уравнении. Сейчас твое значение — ноль. Но уравнение продолжается». Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Ин Хо посмотрел на Ки Хуна последним, долгим взглядом. Он стоял, держа в одной руке свой пиджак, в другой — телефон Ки Хуна. — Отдыхай, Сон Ки Хун. Набирайся сил. Крепись. — Он надел пиджак, поправил манжеты. Движения были резкими, но точными. — Когда я вернусь, расскажу, что сказала, а главное — чего не сказала — бабушка Ан Суна. Если в ее истории будет что-то действительно интересное… черт, тогда мы, возможно, продолжим твою паршивую сагу. Он вышел, не захлопнув дверь, а прикрыв ее с тихим, но окончательным щелчком. Ки Хун лежал, глядя в потолок, где холодные звезды светильников теперь казались ему глазами. Боль возвращалась, волнами, но теперь ее теснило другое чувство. Не паника, не страх. Злость на свою беспомощность. Жгучая целеустремленность. И странное, сложное, неприятное понимание. Он закрыл глаза, и на этот раз сон пришел не как темное, болезненное забытье, а как необходимый, вынужденный перерыв перед большой битвой. А в ушах еще звучал его собственный голос, полный ярости и нелепой веры в справедливость: «Мы адвокаты, черт возьми!» И где-то в глубине души, маленький, загнанный голосок, который он всегда старался не слушать, добавлял: И мы с ним теперь… команда. Какой же пиздец. Самый сюрреалистичный пиздец в моей жизни.

***

День второй. Утро. Боль стала привычной. Не друг, конечно, но постоянный сосед по палате, с которым можно вести переговоры. Ки Хун научился вставать, не сводя лицо в гримасе, и доходить до ванной, держась за стены. Отражение в зеркале было пугающим: бледное лицо с фиолетовыми тенями под глазами, перекошенное пластырем на лбу, волосы — гнездо аиста. Но глаза горели. В них был тот самый огонь, который разжег вчерашний адреналин. На кухне, огромной и стерильной, как операционная, его ждал сюрприз. На мраморном острове стояла тарелка. Не пустая. На ней лежали два идеальных тоста с авокадо, посыпанные чем-то похожим на семена чиа, и аккуратно нарезанные дольки киви. Рядом — стакан свежевыжатого апельсинового сока и маленькая записка, написанная ровным, безличным почерком: «Калорийность 420 ккал. Соотношение Б/Ж/У оптимизировано для восстановления тканей. Не оставляйте крошки на столешнице. С.». С. София. Ки Хун сел и начал есть, чувствуя себя неловко под прицелом скрытых камер, которые, он был уверен, тут были. Еда была пресной, но сытной. Пока он жевал, в кухню вошел Ин Хо. Он был в тренировочных штанах и футболке, темной от пота на спине и под мышками. Волосы были влажными, на шее висело полотенце. Он только что закончил тренировку — это было видно по разгоряченному лицу, учащенному дыханию и той особой, расслабленной жестокости, которая бывает у хищников после пробежки. — О, смотрите, пациент встал, — сказал он, проходя мимо к огромному холодильнику. Он достал бутылку с какой-то мутной зеленой жидкостью, открутил крышку и залпом выпил половину. — Надеюсь, не собираешься снова устраивать героический забег к телефону? Потому что я его, на всякий случай, спрятал. — Я буду вести себя прилично, — пообещал Ки Хун, отламывая кусочек тоста. — Что с Ан Суной? Ты звонил? Ин Хо прислонился к стойке, вытирая шею полотенцем. Его взгляд был оценивающим. — Позвонил. Спасибо за вопрос, кстати, как я себя чувствую после взрыва, щенок, очень мило с твоей стороны. — Ты выглядишь так, будто можешь убить медведя голыми руками, так что пропустим формальности, — парировал Ки Хун, к собственному удивлению. Голос звучал почти дерзко. Уголок рта Ин Хо дрогнул. Не улыбка. Скорее, тик интереса. — О, заговорил. Ну что ж. Ан Суна. Бабушка. Голос дрожит, но не от страха. От злости. Ее сын, Пак Чи Хун, работал инженером на главном заводе «Силверстоун». Полтора года назад там была авария — обрушение части цеха. Официально — несчастный случай, нарушение техники безопасности самим работником. Сын получил травму, но выжил. Потом его уволили. Через три месяца он повесился у себя в гараже. Оставил записку, где писал, что не может жить с позором и долгами. Ки Хун перестал жевать. Ком в горле встал не от еды. — Авария была по вине Бэка? Из-за экономии на безопасности? — Прямых доказательств нет, — сказал Ин Хо, отхлебывая свою зеленую гадость. — Но сын, видимо, что-то знал. Что-то, что могло разрушить и так шаткую репутацию Бэка. После увольнения на него оказывалось давление. Анонимные звонки, угрозы. Потом пришла повестка из банка о взыскании огромного кредита, который он, по словам матери, никогда не брал. Старая, как мир, схема: компромат, долг, отчаяние. Бэк вычищал поле. — И она ничего не могла сделать? Полиция? — Полиция списала всё на депрессию после увольнения. Бэк к тому времени был еще уважаемым бизнесменом, а она — пожилой женщиной без связей и денег. Она пыталась писать в газеты, в интернет. Ее везде игнорировали или удаляли комментарии, как тот, что ты нашел. Пока она не увидела новость об открытии «благотворительного» центра для пострадавших на производстве. Ирония судьбы. Она не выдержала и написала. Естественно, комментарий снесли через пятнадцать минут. — Господи, — прошептал Ки Хун. — Настоящий монстр. — Монстр — это слишком эмоционально, — поправил Ин Хо, но в его голосе не было прежнего сарказма. Была холодная, чистая ненависть. Та, что движет не чувствами, а расчетом. — Он — эффективный оппортунист. Он видит дыру в системе и лезет в нее. А люди для него — расходный материал. Как и для многих. Просто у него это получается особенно нагло. — Она согласилась с тобой встретиться? Дать показания? — Нет. И не даст. Она напугана. Не только за себя. У нее есть внучка, школьница. Она боится, что если начнет качать права, с внучкой что-то случится. Ее страх не иррационален. Я ее не переубедил и не стал давить. Она и так на пределе. Ки Хун отодвинул тарелку. Аппетит пропал. Он смотрел на свои руки, на шрамы от осколков. — Значит, тупик. — Тупик — это когда нет вариантов, — Ин Хо отставил бутылку, скрестил руки на груди. Мышцы на предплечьях играли под кожей. — У нас есть вариант. Ты. — Я? Она меня испугается еще больше. Я — незнакомец. — Ты — не я. Ты не пахнешь угрозой и деньгами за километр. Ты пахнешь… мятными леденцами и отчаянием, — сказал Ин Хо, и в его глазах мелькнула та самая ядовитая искорка. — Ты — «мягонький», как тогда метко заметила София. Ты выглядишь как жертва. Иногда это преимущество. Ки Хун почувствовал, как кровь бросается в щеки. — Спасибо за "комплимент". — Это не комплимент, это тактика. Когда ты более-менее встанешь на ноги, мы поедем к ней. Не я. Мы. Ты будешь говорить, а я буду стоять сзади и молчать, выглядеть угрожающе. Парадокс: иногда лучшая защита для человека — это видимый хищник рядом, который за него. Она должна понять, что теперь у нее есть не просто сочувствующий адвокат. У нее есть покровитель. Тот, кто может защитить ее внучку лучше, чем она сама. Для этого нужны две вещи: ее доверие к тебе и ее страх передо мной. Идеальный баланс. План был циничным, холодным и, черт возьми, блестящим. Он играл на всех струнах: на человечности Ки Хуна, на страхе Ан Суны, на репутации Ин Хо. Ки Хун смотрел на него, и его охватило странное чувство. Часть его возмущалась, что его используют как «мягонькую» приманку. Другая часть — та, что жаждала действия, — ликовала. — А если она все равно откажется? —Тогда мы найдем другой путь. Но это — самый быстрый. А время, малышка- адвокат, — Ин Хо наклонился к нему через столешницу, и Ки Хун снова уловил тот дикий, животный запах пота и усилий, смешанный с сандалом, — это роскошь, которой у нас нет. Тот, кто финансирует Бэка, явно не собирается останавливаться на одном взрыве. Мне нужна информация. И мне нужно, чтобы ты был на ногах. Так что доедай свои витамины и возвращайся в постель. Завтра, если не будешь ныть, начнем потихоньку тренировать твою спазмированную спину. Без фанатизма. Я не хочу, чтобы ты развалился у меня на руках в самый ответственный момент. Это испортит весь драматический эффект. Он развернулся и пошел прочь, оставляя за собой шлейф энергии и угрозы. На пороге он обернулся. — И, Ки Хун? Хорошая работа. С поиском. Для человека со взбитыми сливками вместо мозга — неплохо. И он ушел, оставив Ки Хуна сидеть с полупустой тарелкой и бурлящей головой. Комплимент? Почти. Признание? Возможно. Шаг к чему-то, что было страшнее вражды — к опасному, нестабильному партнерству. «Хорошая работа». От Ин Хо это звучало как высшая похвала. Ки Хун доел тост. Он был пресным, но теперь казался сладким.