Мой личный демон в мантии

День четвертый. Или пятый? Время в стеклянной клетке Ин Хо текло иначе. Оно не делилось на утро, день и вечер. Оно делилось на периоды боли, скуки и странного, щекочущего нервы ожидания. Ки Хун окреп. Не то чтобы он мог пробежать марафон, но путь от кровати до кухни он теперь проделывал без упора на стены, лишь с легкой, почти джентльменской хромотой. Боль стала фоновым шумом, надоедливым, но терпимым. А вот голод… голод был другим делом. Голод— это не просто потребность в калориях. Это первобытный инстинкт, который переворачивает все социальные нормы к чертям. Когда тебя кормят по строгой схеме «для восстановления тканей», когда каждый прием пищи — это безвкусное, идеально сбалансированное наказание, голод превращается в акт сопротивления. Он становится личным, мелким бунтом против системы. И Сон Ки Хун был готов к восстанию. Утро началось, как обычно, с зеленой жижи. Она стояла на тумбочке в высоком стакане, цветом напоминая болотную тину после химической аварии. Рядом лежала записка: «Хлорофилл, спирулина, витаминный комплекс. 250 мл. Выпить до 08:00. С.» — О, великолепно, — проворчал Ки Хун, садясь на кровати. — Завтрак чемпионов. Он выпил. На вкус это было похоже на то, как если бы траву скосили, смешали с пылью и водой из старого аквариума, а потом слегка подсластили стевией — той, что оставляет на языке мерзкое металлическое послевкусие. Он сглотнул, чувствуя, как по пищеводу стекает холодная, слизистая масса. — Фу, блять, — выдохнул он, поставив стакан. Его желудок урчал, требуя чего-то человеческого. Булочки. Жареной картошки. Хот-дога с горчицей и кетчупом, да хоть черт знает чего, лишь бы это было жирно, солено и грешно. Он оделся в чистые, простые спортивные штаны и футболку, которые кто-то (опять же, вероятно, С.) положил для него в шкаф. Всё идеального размера. Это было жутковато, ведь его размер могла знать только Себёк, да и то мало вероятно. Он вышел из комнаты в коридор. Лабиринт из бетона, стекла и темного дерева. Тишина была абсолютной, если не считать едва слышного гудения где-то в стенах — работала климатическая система, поддерживая идеальные 22.5 градуса по Цельсию. Ни пылинки. Ни соринки. Как будто здесь никто не жил. Мечта психопата. Чистота как рядом с благочестием , а бог здесь, похоже, — Ин Хо. И он явно помешан на контроле. Ки Хун решил провести разведку. Он уже видел кухню, гостиную с видом на город и бесконечный коридор. Но дом (квартира? пентхаус? бункер?) был огромным. Он пошел наугад, открывая двери. Первая вела в комнату, похожую на студию звукозаписи: сложное оборудование, микрофоны, акустическая обработка стен. На столе лежали листы с нотами. Неужели он играет? Или это Софии? Вторая дверь открыла спортзал. Не просто спортзал, а камеру пыток для любителей кроссфита: гири, гантели, канаты, тренажеры, на которых, казалось, можно готовить спецназовцев. Воздух пах потом и металлом. Следующая дверь была заперта на кодовый замок. Ки Хун потянул ручку — заперто. — Ищем что-то интересное? — раздался голос прямо за его спиной. Ки Хун вздрогнул так, что больно дернул плечо. Он обернулся. Ин Хо. В темном халате, на голое тело, волосы мокрые после душа. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на него с тем выражением, которое можно было описать как «развлеченное презрение». — Я… просто изучал местность, — сказал Ки Хун, стараясь звучать непринужденно. — На случай пожара. Или зомби-апокалипсиса. Вам, наверное, и то и другое нипочем, но мне бы хотелось знать пути отхода. — Путь отхода один — через парадную дверь, — сказал Ин Хо, делая шаг ближе. Халат распахнулся, открывая мощную грудную клетку, плоский живот и шрам, тянущийся от нижних ребер к тазу. Старый, белый, узкий. От ножа? — И она заперта с моей стороны. Так что можешь расслабиться и наслаждаться гостеприимством. Нашел что-нибудь интересное? — Студия. Вы играете? Или это для Софии? Чтобы она учила Моцарта вместо того, чтобы заводить друзей? Или это ноты для гитары? Ин Хо усмехнулся, но глаза оставались холодными. — Это для меня. Иногда нужно сбрасывать пар. И нет, не для гитары. Я играю на рояле. Но ты вряд ли оценишь. Твои музыкальные вкусы, я подозреваю, ограничиваются попсой из радио и тем, что играет в дешевых барах. — Ой, извините, ваша высококультурность, — отстрелялся Ки Хун. — А можно хоть что-нибудь перекусить, кроме этой зеленой блевотины? У меня ощущение, будто меня готовят для ритуального жертвоприношения здорового образа жизни. — «Зеленая блевотина», — повторил Ин Хо, и его губы искривились в полуулыбке. — Это коктейль, который стоит дороже, чем твоя месячная зарплата, щенок. Он чистит кровь, снимает воспаление и дает энергию. То, что тебе нужно. — Мне «нужно» бутерброд с колбасой, — упрямо заявил Ки Хун. Его желудок громко урчал в подтверждение. — Или хоть пачку чипсов. Или, не знаю, печеньку! Что-то, что хрустит и имеет вкус. Ин Хо покачал головой, делая вид, что разочарован. — Какая примитивная потребность в простых углеводах и глутамате натрия. Ладно. Пошли на кухню. Покажу тебе, где хранятся… орехи. — Орехи? Серьезно? Орехи?! — Грецкие, миндаль, кешью. Неферментированные, без соли. Отличный источник полезных жиров и белка. Ки Хун закатил глаза, но поплелся за ним. На кухне Ин Хо открыл один из многочисленных шкафов. Там, в идеальных стеклянных банках, лежали орехи. Рядом — сушеные ягоды годжи, семена чиа и тыквенные семечки. Выглядело это как полка в магазине для сыроедов-миллионеров. — Выбор есть, — сказал Ин Хо, жестом указывая на банки, как волшебник на сокровища. — Бери что хочешь. Но не больше горсти. Переедание замедлит твой метаболизм. Ки Хун схватил банку с кешью, открутил крышку и засунул туда руку. Он насыпал себе целую пригоршню. — Спасибо за щедрость, о великий гуру здорового питания. А где тут у вас спрятаны настоящие продукты? Мясо? Сыр? Хлеб, в конце концов? — Холодильник открой, — кивнул Ин Хо в сторону монолита из нержавейки. — Но не советую. Ки Хун подошел и распахнул дверцу. Его взору предстал… научный эксперимент. Все продукты были разложены по прозрачным контейнерам с бирками. Куриная грудка, разделанная на идеальные порции. Рыба. Овощи, нарезанные соломкой. Зелень в вакуумных упаковках. Ни намека на майонез, кетчуп, соусы. Даже яйца лежали в лотке с датой сортировки. — Боже, — прошептал Ки Хун. — Это не холодильник. Это морг для еды. — Это система, — поправил его Ин Хо, подойдя вплотную. Он взял из холодильника контейнер с какими-то ростками. — Эффективная и рациональная. В ней нет места случайностям вроде просроченного йогурта или плесени на сыре. И уж тем более — «бутербродам с колбасой», которые ты так жаждешь. Колбаса — это эмульсия из отходов, сои и химии. Ты что, хочешь засорить свое тело, которое я с таким трудом собирал по кускам? — Я хочу почувствовать вкус! — взорвался Ки Хун, захлопывая холодильник. — Жизнь — это не только эффективность и рациональность! Это еще и… и удовольствие! Аромат жареного лука! Тягучесть расплавленного сыра! Хруст корочки хлеба! Я обязательно заставлю тебя поесть рамен. Ин Хо смотрел на него, медленно пережевывая ростки. Его взгляд скользнул по губам Ки Хуна, по его жестикулирующим рукам. — Удовольствие, — произнес он, как будто пробуя это слово на вкус. Оно звучало странно на его языке. — Удовольствие — это слабость. Оно затуманивает разум, делает тебя уязвимым. Ты получил свое удовольствие, когда бросился под взрыв. Посмотри, к чему это привело. — Это не удовольствие, это инстинкт! — парировал Ки Хун. — А твоя «система» убивает все инстинкты, кроме одного — инстинкта контроля. Ты даже свою еду хоронишь в отдельных могилках с бирками! Может, тебе еще таблички с именами ставить? «Здесь покоится брокколи, пал жертвой метаболизма в среду»? Ин Хо замер. Его глаза сузились. Он отставил контейнер и сделал шаг к Ки Хуну. Тот инстинктивно отступил, упершись спиной в холодный металл холодильника. — Ты очень разговорчив сегодня, щенок, — прошипел Ин Хо. Он стоял так близко, что Ки Хун чувствовал тепло его тела сквозь тонкий халат, видел каплю воды, скатившуюся с мокрой пряди волос на его висок. — Боль прошла, сил прибавилось, и язык распустился. Может, зря я позволил тебе встать? Может, тебе нужно еще немного… горизонтального покоя? Чтобы поразмыслить над тем, как ценно мое гостеприимство? Угроза висела в воздухе, густая и ощутимая. Но что-то внутри Ки Хуна — та самая язвительная, голодная часть — не сдавалась. — Горизонтальный покой в компании зеленой жижи и орехов? О, это именно та роскошь, о которой я мечтал. Спасибо, что напомнил. Я, пожалуй, пойду поищу что-нибудь почитать. Может, в вашей библиотеке найду руководство по выживанию в условиях тоталитарного диетологического режима. Он попытался выскользнуть из ловушки между Ин Хо и холодильником, но рука Ин Хо легла на дверцу холодильника рядом с его головой, блокируя путь. Не касаясь его. Просто создавая барьер. — Библиотека в конце коридора, направо. Но не уверен, что ты найдешь там что-то по своему уровню. Там нет комиксов. — Я как-нибудь справлюсь, — процедил Ки Хун, глядя ему прямо в глаза. Он ненавидел, как его сердце бешено колотилось не только от страха, но и от чего-то другого. От этой близости, от вызова, от того, как мышцы на шее Ин Хо напряглись, когда он говорил. — Если, конечно, вы разрешите, ваше высочество. Ин Хо медленно отвел руку. Его взгляд прошелся по лицу Ки Хуна, по его губам, снова поднялся к глазам. — Иди. Развивайся. Только смотри не засори мозги чем-нибудь легкомысленным. Ки Хун выскользнул из-под его руки и зашагал прочь, чувствуя на спине жгучий взгляд. Он нашел библиотеку. Это была большая комната со стеллажами до потолка. И книги… книги были прекрасны. Старые, в кожаных переплетах, пахнущие временем и деньгами. И абсолютно бесполезные для него. Он пробежался глазами по корешкам. Трактаты по экономике XIX века. Философские работы на немецком. Многотомные истории войн. Сборники французской поэзии. На корешке одной книги золотом было вытеснено: «Baudelaire. Les Fleurs du Mal». Цветы зла. Подходяще. Он взял том. Он знал одно-единственное слово по-французски. Не из университета. Ему его когда-то, в пьяном угаре, научила Себёк, которая изучала французский и любила крепкие выражения. Она сказала, что это универсальное слово для выражения чувств. «Putain». Но это было не то. Другое. Более звучное. Ах, да. «Connard». Ублюдок. Да, он запомнил его, потому что оно звучало так элегантно и злобно одновременно. Он открыл книгу на случайной странице. Строки текли изящным, непонятным узором. «Je suis comme le roi d'un pays pluvieux…» Я как король дождливой страны… Бред какой-то. Он вздохнул и попытался вникнуть, просто чтобы занять мозг чем-то, кроме мыслей о еде и о том, как Ин Хо выглядел в том халате. — «Riche, mais impuissant, jeune et pourtant très vieux…» — прозвучал низкий, насмешливый голос прямо у него за спиной. Ки Хун снова вздрогнул и едва не уронил книгу. Он обернулся. Ин Хо. Теперь он был одет в темные брюки и простую черную водолазку. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с выражением кота, который наблюдает, как мышка пытается открыть банку с вареньем. — Что? — спросил Ки Хун, чувствуя себя идиотом. — Строчка. Из Бодлера, — сказал Ин Хо, делая шаг ближе. Он взял книгу из рук Ки Хуна, его пальцы коснулись его на мгновение. — «Богат, но бессилен, молод и всё же очень стар…» Идеально описывает тебя в данный момент, не находишь? Молодой, полный энергии, но абсолютно бессильный в моих стенах. — Я не бессильный, — огрызнулся Ки Хун. — Я просто… временно недееспособен. И я не богат. — Богатство — понятие относительное. У тебя есть доступ к моей библиотеке. Это уже роскошь, — Ин Хо пролистал страницу, его взгляд пробежал по тексту. — «Qui de ses précepteurs méprisant les courbettes…» Который, презирая поклоны своих наставников… — Он перевел взгляд на Ки Хуна. — Тебе нравится Бодлер? Мрачный, депрессивный, полный ненависти к миру и жажды красоты в разврате. Довольно банально для подростка, но для адвоката… неожиданно. — Я ничего не понял, — честно признался Ки Хун. — Я просто смотрю на буквы. — Ах, да. Ты же знаешь наверное только одно слово. Какое, интересно? «Amour»? «Rêve»? Нет, врядли. Судя по твоему характеру, что-то более… выразительное. Ки Хун покраснел. Он ненавидел, что Ин Хо читает его как открытую книгу. Более открытую, чем этот Бодлер. — Может, и знаю. А вам-то какое дело? — Любопытно. Мне нравится смотреть, как примитивные умы пытаются освоить что-то сложное. Это как обезьянка с микроскопом. Забавно и немного грустно. Ярость закипела в Ки Хуне. Он выдернул книгу обратно. — Connard! — выпалил он, глядя Ин Хо прямо в глаза. В библиотеке воцарилась тишина. Ин Хо замер. Его брови медленно поползли вверх. Потом на его губах расцвела медленная, широкая, совершенно хищная улыбка. — О-хо-хо, — протянул он. — «Connard». Ублюдок. Да, это в твоем стиле. Грубо, прямолинейно, без изысков. Себёк научила? Как он…? А, черт. Он же, наверное, проверил всю мою жизнь вдоль и поперек. — Может быть, — буркнул Ки Хун, чувствуя себя глупо. Он ожидал гнева, а получил… насмешку. — Мило. Очень мило. Ну что ж, раз уж ты начал изучать французский, позволь мне дать тебе первый полноценный урок, — Ин Хо снова приблизился, вынуждая Ки Хуна отступить к стеллажу. — Слушай внимательно, щенок. «Tu es un petit chien affamé et insolent, qui aboie dans la bibliothèque d'un loup. Tu crois que tes grognements sont impressionnants, mais ils ne sont que le bruit d'un jouet qui grince. Le loup te laisse jouer, parce que ta stupidité amusante distrait de l'ennui de la meute. Mais attention, petit chien… si tu mords vraiment, le jeu sera terminé.» Он произнес это быстро, плавно, с идеальным, глуховатым парижским акцентом. Его голос был низким, почти ласковым, но каждое слово было отточенным лезвием. Ки Хун не понял почти ничего, кроме «petit chien» — маленькая собачка, и «loup» — волк. Но тон, и этот взгляд, горящий холодным азартом, говорили сами за себя. Это была насмешка. Унижение. И что-то еще. — Что это было? — спросил Ки Хун, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это было объяснение твоего текущего положения, — сказал Ин Хо по-корейски, наклоняясь так, что его губы оказались в сантиметре от уха Ки Хуна. Ки Хун чувствовал его дыхание. — «Ты — голодный и нахальный щенок, который лает в библиотеке волка. Ты думаешь, твое рычание впечатляет, но это всего лишь скрип игрушки. Волк позволяет тебе играть, потому что твоя забавная глупость развлекает его, скрашивая скуку жизни в стае. Но будь осторожен, щенок… если ты действительно укусишь, игра закончится». Он отступил, все еще улыбаясь той жестокой, прекрасной улыбкой. Ки Хун стоял, прижавшись спиной к книгам, его сердце бешено колотилось. От злости. От унижения. И от того дикого, неконтролируемого возбуждения, которое пробежало по его спине, когда Ин Хо говорил ему на ухо по-французски. — Ты закончил? — с трудом выдавил Ки Хун. — Или есть еще какие-нибудь мудрости, которыми ты хочешь блеснуть перед «примитивным умом»? — На сегодня достаточно, — сказал Ин Хо, его взгляд скользнул по губам Ки Хуна, по его вздернутому подбородку. — Усваивай урок. И… приятного чтения. Хотя, сомневаюсь, что ты вынесешь из этого что-то, кроме чувства собственной неполноценности. Что, впрочем, тоже полезно. Он развернулся и вышел, оставив Ки Хуна одного среди тысяч непонятных книг, с пылающими щеками и яростно бьющимся сердцем. Маленькая собачка. Игрушка. Черт, черт, черт. Он швырнул Бодлера на ближайшее кресло. Книга шлепнулась с жалобным стуком. Ему было стыдно. За то, что поддался на провокацию. За то, что выпалил это дурацкое слово. За то, как его тело отреагировало на эту… эту словесную экзекуцию. Он больше не хотел читать. Он хотел есть. По-настоящему. Он вернулся на кухню, злой как черт. Софии нигде не было видно. Он снова открыл холодильник и уставился на контейнеры. Потом его взгляд упал на морозильную камеру. Большую, с тяжелой дверцей. Нет. Не стоит. Он убьет. Но бунтующий желудок и уязвленное самолюбие были сильнее голоса разума. Он потянул ручку. Дверца открылась с тихим шипением. И там… о, боже. Там был порядок, но другой. Мясо, рыба, морепродукты в вакуумной упаковке. И в углу… маленькая, ничем не примечательная картонная коробка. Без бирки. Ки Хун огляделся. Никого. Он взял коробку. Она была легкой. Он открыл ее и чуть не заплакал от счастья. Внутри лежали… пельмени. Обычные, магазинные, замороженные пельмени. Вид был самый дешевый. Те самые, которые он ел в студенческие годы, когда не было денег. Да и по сей день, ведь денег не прибавилось. Что они здесь делают? Это ловушка? Это для Софии? Нет, не может быть. Ин Хо никогда не позволит ей есть эту «эмульсию из отходов». Неважно. Это был клад. Сокровище. Его спасение. Он огляделся еще раз, затем быстро поставил на плиту небольшую кастрюлю, налил воды из фильтра (даже вода здесь была идеально очищенной) и бросил в кипяток горсть пельменей. Он не стал брать много — чтобы не было заметно. Пока они варились, он нашел в шкафу (после недолгих поисков) небольшую баночку с соевым соусом. И даже немного острого перца в хлопьях. Когда пельмени всплыли, он выловил их, сбрызнул соевым соусом, посыпал перцем и, почти не дыша от предвкушения, откусил. Вкус был… небесным. Соленым, жирным, с легким привкусом чеснока и дешевого мяса. Он был абсолютно искусственным и совершенно восхитительным. Он съел их все, один за другим, почти не жуя, чувствуя, как тепло и соль распространяются по его телу, успокаивая не только голод, но и ярость. — Наслаждаешься? — раздался голос. Ки Хун подавился последним пельменем. Он обернулся, кашляя. Ин Хо стоял в дверном проеме, опираясь о косяк. На его лице не было ни гнева, ни удивления. Было… любопытство. — Я… — начал Ки Хун, чувствуя, как соус стекает по его подбородку. Он был пойман с поличным, с пустой тарелкой и полным ртом запрещенной еды. — Не надо оправданий, — сказал Ин Хо, подходя. Он взял пустую коробку из-под пельменей, посмотрел на нее. — «Деликатесные, с говядиной». Интересно. Я и не знал, что у меня такое есть. Должно быть, это купила прислуга для себя. И забыла здесь. А ты нашел. И съел. Он отложил коробку и посмотрел на тарелку, на капли соуса. — Ну и как? Оправдало ожидания? Это… «вкус жизни»? Ки Хун сглотнул, чувствуя себя полным идиотом. — Да, — сказал он, решив не врать. — Было вкусно. Ин Хо кивнул. Потом неожиданно протянул руку. Ки Хун отпрянул, ожидая удара или хватки. Но Ин Хо просто провел большим пальцем по его подбородку, стирая каплю соевого соуса. Он поднес палец к своим губам, лизнул. Его лицо скривилось. — Отвратительно. Пересоленная химическая бурда. — А мне понравилось, — упрямо повторил Ки Хун.— Возможно, чуть пересолил. Ин Хо смотрел на него. Вдруг он схватил его за подбородок, не сильно, но твердо, заставив поднять голову. — Ты странный, Сон Ки Хун. Ты бросаешься под взрыв, чтобы спасти человека, которого едва знаешь. Ты сносишь мои оскорбления, а потом огрызаешься, как мелкая шавка. Ты страдаешь от боли, но улыбаешься. Ты на данный момент живешь в роскоши, но тайком жрешь дешевые пельмени, как будто это амброзия. Кто ты, черт возьми? Его пальцы были теплыми на коже Ки Хуна. Его взгляд впивался в него, пытаясь разгадать. — Я… просто я, — сказал Ки Хун, чувствуя, как жар разливается от точки касания по всему телу. — Может, тебе стоит перестать пытаться всех классифицировать и контролировать? Может, некоторые вещи просто… есть. Хватит уже себя вести как.. как главный злодей? Ин Хо замер. Его глаза потемнели. Пальцы на подбородке Ки Хуна слегка сжались. — Ничего не «просто есть», Ки Хун. Всё имеет причину, структуру, цель. И твоя цель сейчас — выздоравливать. А не травить себя этой дрянью. А на счет главного злодея, поверь, ты скоро убедишься, что главый злодей тут точно не я. Он отпустил его, но не отошел. Они стояли совсем близко. Воздух между ними снова сгустился, стал сладким и тяжелым от непроизнесенных слов, от этого странного противостояния, которое уже не было чистым конфликтом. — Ты наказал меня таким образом что-ли? — спросил Ки Хун, неожиданно для себя. — За пельмени? Серьёзно? Ин Хо усмехнулся, и в этот раз усмешка была другой. Не такой язвительной. Почти… человеческой. — Наказание предполагает, что ты сделал что-то неправильное с моей точки зрения. А с моей точки зрения, ты просто подтвердил свою природу. Примитивного, непредсказуемого, для голодного адвоката. За это не наказывают. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — Кстати, о голоде. Если ты так хочешь «настоящей» еды… ужин в восемь. Я приготовлю. Только, ради бога, не жди пельменей. И он ушел, оставив Ки Хуна стоять на кухне с пустой тарелкой, с подбородком, который еще горел от прикосновения, и с головой, полной абсолютно невозможных мыслей.

***

Вечер. Восемь часов. Ки Хун, слегка нервный, вышел из своей комнаты. Он не знал, чего ждать. Еще больше зеленой жижи? Вареной куриной грудки без всего? В столовой, примыкающей к кухне, был накрыт стол. Просто, без изысков: две тарелки, приборы, салфетки. Горели свечи. Не романтичные, а короткие, толстые, в тяжелых подсвечниках. Свет был приглушен. Запах… боже, запах сводил с ума. Что-то мясное, с травами, с нотками чеснока и вина. Из кухни вышел Ин Хо. Он был без пиджака, в рубашке с закатанными по локоть рукавами, в фартуке. Да, в фартуке. Простом, черном. И это было самой шокирующей вещью, которую Ки Хун видел за последние дни. — Садись, — сказал Ин Хо, ставя на стол сковороду. — Не зевай, как рыба. В сковороде лежало… мясо. Не просто мясо. Идеально прожаренные стейки, с хрустящей корочкой, сочащиеся соком. Рядом — спаржа, обжаренная до хруста, и какое-то пюре — не картофельное, цвет был слишком светлым. — Это что? — не удержался Ки Хун. — Говяжья вырезка. С пармезаном и трюфельным маслом. Пюре из цветной капусты, а так же спаржа на гриле, — перечислил Ин Хо, как официант в дорогом ресторане. Он сел напротив, снял фартук. — Ешь, пока не остыло. Ки Хун осторожно отрезал кусок. Мясо таяло во рту. Оно было невероятным. Богатым, сочным, с глубоким, сложным вкусом. — Ты… это сам приготовил? — А кто еще? У меня нет личного повара. Только уборщица, которая приходит раз в неделю, и репетиторы для Софии. Я не люблю лишних глаз, — сказал Ин Хо, разрезая свой стейк. Его движения были точными, экономными. — И да, я умею готовить. Это такой же навык, как умение драться или вести переговоры. Контроль над процессом, понимание ингредиентов, предсказуемый результат. — Даже пюре из цветной капусты? — не поверил Ки Хун, пробуя его. Оно было кремовым, с легким ореховым привкусом. — Особенно пюре из цветной капусты. Картофель — пустые углеводы. А цветная капуста — клетчатка, витамины. Но, как видишь, при правильном подходе ее можно сделать съедобной. Даже приятной. Они ели молча. Было странно. После дней язвительных перепалок и угроз сидеть за столом с этим человеком и есть приготовленную им еду… это сбивало с толку. Ки Хун ловил себя на том, что наблюдает за руками Ин Хо, как он держит нож и вилку, как подносит ко рту кусок мяса. Это были красивые, сильные руки с четкими сухожилиями и шрамами на костяшках. — Зачем? — наконец спросил Ки Хун, откладывая вилку. — Зачем всё это? Зеленая жижа, орехи, а теперь… это? Зачем так резко менять тактику? Ин Хо отпил вина из своего бокала. Он пил красное, темное вино, как кровь. — Тактика не меняется. Цель остается прежней: поставить тебя на ноги. Просто методы корректируются в зависимости от поведения подопытного. Ты продемонстрировал упрямство и голод. Жесткие ограничения привели к бунту и поеданию мусора. Значит, нужен контролируемый релиз. Дай кролику не просто морковку, а морковку, приготовленную так, чтобы он забыл о существовании других овощей. Чтобы он понял, что лучшая еда — это та, что даю я. Так устроена любая эффективная система управления. Не подавление, а направление. Смекаешь? Это было цинично. Расчетливо. И снова — блестяще. — То есть этот ужин — часть твоего эксперимента по управлению мной? Боже, как же я уже хочу домой.. — Всё, что происходит в этих стенах, — часть системы, — сказал Ин Хо, его взгляд стал тяжелым, пронзительным. — Твое пребывание здесь, твое лечение, наши… разговоры. Всё служит цели. А цель — сохранить тебя живым и функциональным до тех пор, пока ты не перестанешь быть уязвимостью и не станешь активом. — Активом? — Ки Хун фыркнул. — Ты говоришь обо мне, как о ценной бумаге, а не как о человеке. — Ты и есть ценная бумага. Пока что высокорискованная, с сомнительной доходностью. Но я инвестировал в тебя слишком много времени и усилий, чтобы просто списать тебя в убыток. Так что да, я буду тебя «прокачивать». Включая твои кулинарные предпочтения. — А что насчет всего остального? — Ки Хун не знал, откуда взялась у него смелость задавать такие вопросы. Может, от вина. Или от этого стейка, который согрел его изнутри. — Наши стычки? Твой… урок французского? Это тоже часть «прокачки»? Ин Хо замер с бокалом на полпути ко рту. Его глаза, отражающие пламя свечей, стали непроницаемыми. — Это.. это просто побочный эффект. Я изучаю его. Как ты изучаешь пельмени. — Пельмени — это просто еда. —А то, что происходит между нами, — нет? — резко спросил Ин Хо, ставя бокал. Звук был громким в тишине. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Как реагируешь? Как краснеешь, когда я подхожу слишком близко? Это не просто еда, щенок. Это что-то более… примитивное. И так же, как с пельменями, тебе не следует объедаться. Потому что последствия будут серьезнее, чем расстройство желудка. Ки Хун почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он хотел отвергнуть это, поспорить, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Голая, неудобная правда. — А ты? — выдохнул он. — Ты ведь тоже… реагируешь. В глазах Ин Хо что-то вспыхнуло. Опасное. Темное. Он медленно отодвинул тарелку и встал. Подошел к Ки Хуну. Тот сидел, не в силах пошевелиться. — Да, — тихо сказал Ин Хо, наклоняясь, упираясь руками в стол по обе стороны от Ки Хуна. Он оказался в ловушке между его телом и столом. — Я реагирую. Потому что ты — непредсказуемый раздражитель в моей стерильной вселенной. Ты вносишь хаос. И мое тело, этот старый, глупый механизм, на хаос отвечает по-своему. Но я, в отличие от тебя, умею контролировать свои реакции. Подавлять их. Направлять в нужное русло. А ты… ты просто дрожишь и краснеешь. Он выпрямился, и маска холодного контроля снова сползла на его лицо. — Ужин окончен. София уберет. Тебе нужен отдых. Завтра мы начинаем тренировки. Физические. Пора возвращать тебя в строй, адвокат Сон Ки Хун. И он ушел, оставив Ки Хуна одного за столом, с полным желудком, пустой головой и сердцем, которое билось так, будто хотело вырваться из груди.

***

День пятый. Тренировки. Ин Хо не шутил. В девять утра он ворвался в комнату Ки Хуна без стука. Он был уже в спортивной форме. — Подъем. Пора работать, мой вещий сон. Тренировка была адаптированной, но безжалостной. Ин Хо заставил его делать простые упражнения на растяжку, легкие отжимания от стены, приседания. Казалось бы, ничего сложного. Но для тела, которое еще неделю назад было разбито, это была пытка. Ин Хо стоял рядом, наблюдал, поправлял положение его спины, его рук. Его прикосновения были профессиональными, безличными, но каждый раз, когда его пальцы касались кожи Ки Хуна через тонкую ткань футболки, по телу пробегала искра. — Не горбаться. Держи корпус. Ты не мешок с костями, — командовал Ин Хо, шлепая его по животу. Шлепок был легким, но унизительным. — Мышцы пресса должны работать. Они защищают твою спину. — Легко… тебе… говорить, — выдохнул Ки Хун, делая еще одно приседание. Ноги дрожали. — Ты… как… греческий… бог… — Греческие боги были бесполезными истеричками, — парировал Ин Хо. Поэтому и похож. После тренировки он заставил его принять ледяной душ. «Для снятия воспаления в мышцах». Ки Хун стоял под леденящими струями, дрожа и ругаясь, в то время как Ин Хо спокойно брился у раковины, наблюдая за ним в зеркало. — Твои ругательства становятся более изобретательными, — заметил Ин Хо, смывая пену. — Чувствую в тебе потенциал. — А ты… чувствуешь себя хорошо, когда мучаешь людей? — выкрикнул Ки Хун, выключая воду и накидывая полотенце. — Я не мучаю. Я адаптирую. Боль — это сигнал. Сигнал того, что тело меняется. Приспосабливается. А тебе, если ты хочешь выжить в том мире, куда мы с тобой скоро вернемся, нужно научиться приспосабливаться очень быстро. Они позавтракали. На этот раз это были яйца с авокадо и безглютеновые тосты. Вкусно. Полезно. И снова — под контролем. После завтрака Ин Хо сказал, что у него дела, и ушел, оставив Ки Хуна на попечение Софии. Девочка появилась, как по расписанию, и молча поставила перед ним ноутбук. — Он сказал, ты можешь продолжить поиски информации по делу Бэка. Используй безопасные каналы. Я буду мониторить трафик. Ки Хун кивнул и погрузился в работу. Он искал всё, что связано с новым фондом «Новое утро». Учредительные документы, список попечителей. Имена ничего не говорили. Какие-то чиновники среднего звена, парочка профессоров. Но один человек в списке привлек его внимание: Чхве Мин Шик. Бывший прокурор, известный своими связями с крупным бизнесом. Недавно ушел в отставку при странных обстоятельствах. И теперь — председатель попечительского совета фонда Бэка. — София, посмотри на это, — позвал он. Девочка подошла, посмотрела на экран. — Чхве Мин Шик. Бывший прокурор. Ушел в отставку шесть месяцев назад после скандала с утечкой данных по одному из дел о коррупции. Официально — по собственному желанию. Неофициально — его вынудили уйти, чтобы замять историю. — А его связь с Бэком? — Прямой связи в открытых источниках нет. Но оба являются членами одного закрытого гольф-клуба в Йонъине. Вероятность случайности — низкая. — Гольф-клуб, — проворчал Ки Хун. — Классика. Значит, они знакомы. И теперь этот бывший прокурор помогает Бэку с фондом. Интересно, чем Бэк ему так обязан? — Финансовыми вливаниями, — без эмоций сказала София. — После отставки Чхве Мин Шик купил виллу на Чечжудо. Стоимость — примерно три миллиарда вон. Его официальные доходы такой покупки не позволяют. Ки Хун свистнул. Это была ниточка. Не прямая связь со взрывом, но явный намек на коррупцию. И на то, что у Бэка действительно появились серьезные покровители. Он проработал несколько часов, составляя цепочку связей. Бэк, Чхве, еще несколько имен. Сеть начинала вырисовываться. Он даже нашел косвенное упоминание о некоем «консорциуме инвесторов», который стоял за несколькими сомнительными сделками в недвижимости, в которых фигурировали люди из списка попечителей фонда. Его прервал голос Ин Хо: — Нашел что-то? Ки Хун вздрогнул. Ин Хо стоял в дверях, сняв пиджак, на шее болтался галстук, расстегнута верхняя пуговица рубашки. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным. — Возможно, — сказал Ки Хун, показывая ему свои заметки. — Бэк не один. У него есть покровители. Бывшие прокуроры, чиновники. И деньги, похоже, идут через какие-то темные инвестиционные фонды. Взрыв мог быть… демонстрацией силы. Или попыткой убрать тебя, чтобы ты не копал глубже в их новые дела. Ин Хо прочитал, его лицо стало каменным. — Чхве Мин Шик. Да, я слышал это имя. Мелкая, но противная рыбка. Если он замешан, значит, за этим стоят более крупные игроки. Те, кому мое присутствие на рынке мешает уже давно. — Он посмотрел на Ки Хуна. — Хорошая работа. Ты оказался полезнее, чем я ожидал. — Всегда рад превзойти низкие ожидания, — язвительно парировал Ки Хун, но внутри он почувствовал странное тепло. Похвала от Ин Хо значила больше, чем она должна была. — Не зазнавайся, — отрезал Ин Хо, но в его глазах мелькнула искорка. — Это только начало. И теперь, когда мы знаем, с кем имеем дело… нам нужно действовать. Но сначала — тебе нужно стать сильнее. В прямом смысле. Он подошел и посмотрел на экран, наброски Ки Хуна. Их плечи почти соприкоснулись. — Завтра мы едем к Ан Суне. Ты поговоришь с ней. Я буду рядом. Будь готов. И будь… убедителен. Твоя «мягкость» сейчас — наш козырь. Ки Хун кивнул, чувствуя, как ответственность тяжелым грузом ложится на плечи. Но вместе с ней пришло и странное чувство цели. Он был не просто беспомощной жертвой. Он был частью чего-то. Частью плана. Вечером, после ужина (снова приготовленного Ин Хо — на этот раз рыба с овощами), Ки Хун не мог уснуть. Он вышел в гостиную, подошел к панорамному окну. Ночь, огни Сеула, бездонная темнота неба. Он услышал шаги. Ин Хо. С бокалом в руке. Он подошел и встал рядом, тоже глядя на город. — Не спится? — спросил Ин Хо, не глядя на него. — Много думаю, — признался Ки Хун. — О завтрашнем дне. О Бэке. О том, что будет после того, как мы всех посадим. — После будет то, что будет, — философски сказал Ин Хо. — Не стоит забивать голову тем, что ты не можешь контролировать. Концентрируйся на том, что можешь. На завтрашнем разговоре и на своей роли. — А какова твоя роль? — спросил Ки Хун, поворачиваясь к нему. — Ты всегда все контролируешь. Но сейчас… ты же не можешь контролировать всё. Тот взрыв это доказал. Ин Хо медленно повернул голову. Его глаза в полумраке казались черными безднами. — Взрыв доказал, что даже у самого лучшего плана есть переменные. Но это не значит, что нужно отказываться от планирования. Это значит, что нужно быть готовым к переменным. Он сделал глоток. — Моя роль — быть тем, кто адаптируется быстрее всех. И заставляет других адаптироваться под себя. Включая тебя. — Ты считаешь, что адаптируешь меня под себя? — Я знаю это. Смотри. Неделю назад ты лежал в луже своей крови и смотрел на меня с ненавистью и страхом. Сейчас ты стоишь рядом со мной, ешь мою еду, помогаешь мне в расследовании и огрызаешься, как будто мы… — он запнулся, подбирая слово. — Как будто мы что? — тихо спросил Ки Хун. Ин Хо не ответил. Он просто смотрел на него. Потом его рука поднялась, и он провел тыльной стороной пальцев по щеке Ки Хуна. Жест был неожиданно нежным, почти небрежным. Но электричество от этого прикосновения пронзило Ки Хуна насквозь. — Как будто мы что-то большее, чем адвокат и судья. В этом твоя ошибка, но и моя слабость. За ошибки очень дорого надо платить, ты скоро убедишься в этом. Он убрал руку, как будто обжегшись, и отступил. — Иди спать, Ки Хун. Завтра важный день. Тебе понадобятся силы и… твоя мягкость. Он ушел, оставив Ки Хуна одного у окна, с щекой, которая еще горела от прикосновения, и с сердцем, в котором бушевала буря из страха, надежды и того самого запретного влечения, которое они оба пытались отрицать. Ошибка. Слабость. Но разве слабость может чувствоваться так… сильно? Так неизбежно? Ки Хун не знал ответа. Он только знал, что завтра всё изменится. И он, готов он или нет, будет частью этой перемены.