Мой личный демон в мантии

В мире существуют странные симбиозы, которые природа создала со злобной иронией. Акула и рыба-прилипала. Крокодил и птичка, чистящая ему зубы, рискуя каждый миг быть раздавленной в одно мгновение. Хван Ин Хо и Сон Ки Хун. Разница лишь в том, что прилипала добровольно не полезет в пасть к акуле, а наш Ки Хун... он был тем редким видом идиота, который не просто лез, но и получал от этого какое-то извращенное, пьянящее удовольствие. Это как смотреть в бездну, зная, что она смотрит в тебя, и все равно делать шаг вперед, потому что в ее глубине мерцает что-то невероятно красивое и смертельно опасное. Утро началось не с рассвета, а с того, что Ки Хун пролил кофе на свежие документы по делу «Дайсон». Не просто пролил, а устроил маленькое, липкое болото на столе, где юридические термины тонули в коричневой жиже. Две недели совместной работы с Ин Хо превратили его жизнь в подобие фильма ужасов категории «А», где монстр был чертовски красив, обладал бархатным голосом, от которого стыла кровь и одновременно закипала, и носил костюмы, сшитые, казалось, самим дьяволом в ателье на седьмом круге ада. Ки Хун смотрел на пятно, медленно расползающееся по пунктам обвинения, и чувствовал, как по его шее, ниже линии ворота безупречно-дешевой рубашки, ползет предательский, мерзкий жар. Ин Хо ненавидел небрежность. Ненавидел ее так же страстно, как другие ненавидят предательство. И Ки Хун уже выучил это на своей шкуре. — Опять устроили хаос на своем столе, малышка-адвокат? — раздался за спиной тот самый голос. Ки Хун вздрогнул так, как будто по его позвоночнику пропустили разряд тока. Он уронил папку. Папка ударилась об пол с глухим, позорным шлепком, и из нее вырвался на свободу веер бумаг. Белый, кричащий веер унижения, разлетевшийся по казенному линолеуму. Ки Хун стоял посреди этого бумажного крушения, чувствуя, как горит лицо, а сердце колотится где-то в горле. Ин Хо стоял в дверях, прислонившись к косяку. Поза была нарочито небрежной, но в ней не было ни капли расслабленности. На нем был тот самый темно-синий, почти черный костюм, который сидел на его плечах так, будто был второй кожей, выросшей из его мускулов и высокомерия. В длинных, изящных пальцах он держал два стаканчика с кофе, как будто это были не сосуды с бодрящей отравой, а атрибуты какой-то изощренной пытки. — Кажется, вам нужна помощь, — произнес он, и в уголках его глаз, таких холодных и пустых, заплясали чертики. — Хотя, судя по тому, как вы обращаетесь с документами, вам бы больше подошла работа в цирке. Жонглирование, что ли. Или, может, клоунада. Вы неплохо краснеете — это могло бы стать вашим коронным номером. Так что, помощь нужна? — Я прекрасно справляюсь сам! — огрызнулся Ки Хун, бросаясь на колени за бумагами. Его щеки пылали так, что, казалось, могли осветить весь полутемный кабинет. — И не называйте меня так! — Как? — Ин Хо сделал небольшой, театральный глоток. Его кадык плавно скользнул вверх-вниз. Ки Хун почему-то за этим проследил и немедленно возненавидел себя за это. — «Малышка-адвокат»? А как еще я могу назвать человека, который краснеет, как первокурсница на первом свидании, от простого замечания? Он протянул один стаканчик. — Держите. Возможно, кофеин поможет вам немного… собраться. Хотя в вашем случае, я подозреваю, нужен либо удар электрошокера, либо очень крепкий алкоголь. Ки Хун, все еще находясь на полу, с недоверием, граничащим с отвращением, взял стаканчик. Их пальцы соприкоснулись. На долю секунды. Искра. Проклятая, низменная, предательская искра, от которой по всей его спине, от копчика до шеи, побежали ледяные, острые мурашки. Он чуть не выронил кофе. — Я не нуждаюсь в вашей помощи, — пробормотал он, отводя взгляд к разбросанным бумагам, лишь бы не встречаться с этими ледяными глазами. — О, нуждаетесь, — мягко, как поглаживание лезвием по горлу, парировал Ин Хо. Он вошел в кабинет, и пространство вокруг него сразу сжалось, стало тесным. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по хаосу на столе, по согнутой спине Ки Хуна. — Без меня вы бы утонули в этом море бумаг и собственной наивности. Вы бы захлебнулись ею, как котенок в ведре с водой. И знаете что? Мир даже не заметил бы этого. Иронично? М-м, нет. Скорее предсказуемо. Он подошел так близко, что Ки Хун, все еще сидя на корточках, почувствовал запах его дорогого одеколона. Это был не просто запах. Это была аура. Древесная основа, холодный ирис, нотки кожи, выдубленной где-то очень далеко и очень дорого, и под всем этим — что-то опасное. Запах власти. Запах денег. Запах человека, который никогда не знал, что такое проснуться и не знать, хватит ли денег на еду. — Ваша проблема, Сон-ссам, — произнес Ин Хо, его голос стал тише, интимнее, что было в тысячу раз страшнее его обычной язвительности, — в том, что вы видите мир в черно-белых тонах, как дешевый телевизор пятидесятых годов. Вы верите в добро и зло, в справедливость и несправедливость. Вы носите эту наивность, как бронежилет, и думаете, что она вас защитит. А настоящий мир… — он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду, — он серый. Грязно-серый, как вода в сточной канаве после дождя. И чтобы в нем не просто выжить, а победить, нужно научиться пачкать руки. Не побрезговать залезть в эту самую канаву и вытащить оттуда то, что вам нужно. — Я предпочитаю оставаться чистым, — с вызовом выдавил Ки Хун, поднимая голову. Он смотрел снизу вверх, и это положение еще больше бесило его. Ин Хо рассмеялся. Это был низкий, грудной, почти животный звук, который не веселил, а пугал. Он заставлял внутренности сжиматься, а сердце — биться чаще, дико и беспорядочно. — Чистым? Милый мой, вы уже испачкались. До самого горла. С того самого момента, как согласились работать со мной над этим делом. Просто еще не поняли этого. Вы как тот человек, который упал в лужу с нефтью и все еще пытается оттереть пятнышко на рукаве. Бесполезно. Вы уже мои. Он внезапно протянул руку. Длинные, холодные пальцы с безупречно подстриженными ногтями поправили галстук Ки Хуна. Галстук был дешевым, синтетическим, и от прикосновения этих пальцев он, казалось, съежился от стыда. Движение было быстрым, точным, почти нежным. И от этой мнимой нежности Ки Хун замер, как кролик перед удавом. Он не мог пошевелиться. Воздух был вышиблен из его легких этим простым жестом. — Вот, теперь вы хотя бы выглядите прилично, — произнес Ин Хо, и его пальцы на мгновение, на одно предательское мгновение, задержались на шелковистой (дешевой шелковистости) ткани, чуть ниже узла. — Хотя с вашей привычкой все портить, это ненадолго. Вы словно магнит для хаоса, Сон Ки Хун. И в этот момент, как по злому указу свыше, дверь кабинета приоткрылась. На пороге появился прокурор Ли Мин Хо, тот самый, с которым Ки Хун пару дней назад смеялся в столовой над глупым анекдотом. Молодой, немного неуклюжий, с добрыми глазами. — Хван-ссаим, я по поводу допроса свидетеля Ким… — он замер. Фраза оборвалась на полуслове. Его взгляд, широко раскрывшись, зафиксировал сцену: Ин Хо, стоящий в опасной, интимной близости от Ки Хуна, его рука все еще на галстуке адвоката, который сам сидит на полу, запрокинув голову, с лицом, пылающим ярче сигнального огня. Ки Хун отпрыгнул назад, как ошпаренный кот. Он ударился спиной о тяжелый деревянный шкаф, и боль, тупая и резкая, пронзила его, но было не до нее. Его лицо залила такая густая, горячая краска стыда, что, казалось, она могла осветить весь полумрак коридора. Он почувствовал, как горит не только лицо, но и уши, и шея, и, черт возьми, даже кисти рук. Ин Хо же даже не дрогнул. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, опустил руку и повернулся к прокурору на три четверти. Его лицо было бесстрастной маской вежливого интереса. — Да, Ли-ссаим? Мы как раз обсуждаем стратегию по делу «Дайсон». Кажется, наш юный адвокат немного… перегрелся от усердия. Упал, ронял документы. Вы знаете, как бывает у энтузиастов. Прокурор Ли смущенно переступил с ноги на ногу, его взгляд метался от бесстрастного Ин Хо к пунцовому, почти рыдающему от смущения Ки Хуну. — Извините, что помешал. Я… я зайду позже. Когда вы… освободитесь. Он ретировался так быстро, что дверь даже не успела закрыться с нормальным щелчком, а захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого вздрогнули стены. Когда эхо грохота затихло, Ки Хун выдохнул. Он выдохнул воздух, которого, как он понял, не замечал все это время. Он прислонился к шкафу, чувствуя, как мелкая, предательская дрожь бежит по его телу, от кончиков пальцев ног до корней волос. Ин Хо повернулся к нему. На его прекрасном, холодном лице играла та самая, ядовитая, знакомая улыбка. — Ну что, испугались, что нас застанут в.. постыдной ситуации? — он сделал шаг вперед. Всего один. Но этого было достаточно, чтобы снова сжать пространство. — Или, может, наоборот, надеялись на это? Тайно мечтали, чтобы кто-то увидел, как грозный судья Хван поправляет ваш галстук? Чтобы поползли сплетни? Чтобы у вас появился повод для новых… фантазий? — Вы… — голос Ки Хуна сорвался на шепот, хриплый от ярости и унижения, — вы конченный! Боже, да что вы от меня хотите! Вы намеренно заставляете меня краснеть, намеренно обзываете и доводите. Вы получаете от этого кайф?! Вы психованный, судья Хван! — Возможно, — легко согласился Ин Хо, как будто он только что получил комплимент. — Но вы тоже, кажется, находите это… захватывающим. Ваше сердце, — он указал пальцем в направлении груди Ки Хуна, не касаясь ее, — бьется так громко и неровно, что я почти слышу его отсюда. И эти ваши щеки… — он покачал головой с ложным сожалением, — они просто горят. Как будто я поднес к ним зажигалку. Интересно, что будет, если я поднесу ее ближе? Его пальцы, холодные и сухие, легонько, почти воздушно, коснулись пылающей щеки Ки Хуна. Прикосновение было легким, как прикосновение пуха, но от него по всему телу Ки Хуна пробежали мурашки — уже не ледяные, а горячие, стыдные, предательские. Его кожа вспыхнула под этим касанием, как будто это была не кожа, а чувствительный детонатор. — Не… не трогайте меня, — выдавил Ки Хун, но в его голосе не было и тени убедительности. Была только паника, дикая, животная, и что-то еще… что-то липкое и горячее, что поднималось из самого низа живота, чего он боялся признать больше, чем самой смерти. — А что, если я хочу? — прошептал Ин Хо, наклоняясь так близко, что его губы почти касались раковины уха Ки Хуна. Его дыхание было теплым, пахнущим дорогим кофе и мятной жвачкой, а голос опустился так низко, что стал соблазнительным, интимным, опасным. — Что, если мне нравится, как вы краснеете? Как смотрите на меня взглядом, в котором на одну часть ненависти приходится три части паники и… чертового интереса? Вы для меня как редкая, ядовитая бабочка, Сон Ки Хун. Такая яркая, такая живая, такая хрупкая. И так хочется приколоть вас булавкой к своей коллекции. Аккуратно, чтобы не повредить крылья. Чтобы можно было любоваться вашей красотой, пока вы медленно умираете. Ки Хун сглотнул. Комок в горле был размером с кулак. Его собственные руки, повисшие плетьми вдоль тела, сжались в кулаки, но не от чистой ярости. От дикого, неконтролируемого, ужасающего желания… схватить этого человека за его идеальный, темно-синий галстук, дернуть на себя, притянуть к себе и… И что? Ударить? Или… Нет. Эта мысль была настолько ужасной, настолько чудовищной, что адреналин хлынул в кровь, и он резко, с силой оттолкнул Ин Хо. — Я не ваша коллекция! — он почти крикнул, его голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — И не ваша бабочка! И не малышка-адвокат! Я — Сон Ки Хун! И я ненавижу вас! Можно же просто быть коллегами! Что вы от меня хотите! Господи, да что со мной такое.. Он пробирался к выходу, спотыкаясь о свои же разбросанные бумаги, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя на себе его тяжелый, насмешливый, пожирающий взгляд. Он выскочил в коридор, и дверь кабинета захлопнулась за ним, отрезая его от того места, где воздух был густым от напряжения и запаха дорогого одеколона. Ки Хун не побежал. Он пошел. Быстро, почти бегом, но не побежал. Побежал бы — признал бы панику. А он не признавал. Он просто… ретировался с поля боя для перегруппировки. Так он себе внушал, спускаясь по лестнице (лифт был слишком похож на камеру), давясь комом унижения и чего-то еще в горле. Что с ним происходит. Как можно.. блять, как можно хоть что-то почувствовать к такому жестокому человеку как Хван Ин Хо?

***

Воздух все еще дрожал от крика «Я ненавижу вас!» и вибрировал от энергии только что ушедшего тела. Хван Ин Хо не двинулся с места. Он стоял, прислонившись к своему столу, и смотрел на дверь. Его лицо, обычно такое бесстрастное, было слегка напряжено. Уголок рта дергался — микроскопический тик, который появлялся только в моменты крайнего раздражения или… крайнего интереса. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, дошел до двери. Повернул ключ. В этом кабинете теперь существовали только он и призрак только что ушедшего мальчишки. Призрак, который пах мятными леденцами, дешевым кофе и запахом чистой, незамутненной ярости. — "Чистый" мальчишка, блять, — вырвалось у него наконец тихо, но с такой силой, что слово прозвучало почти как выстрел. Он провел ладонью по лицу, от лба к подбородку, как будто пытаясь стереть с себя какую-то липкую пленку. — Сука. Конченная, наивная, идиотская сука. Он говорил не о Ки Хуне. Он говорил о себе. Потому что то, что он чувствовал, было чистейшим, концентрированным безумием. Его тело, всегда такое контролируемое, предавало его самым постыдным образом. В штанах, под безупречной тканью дорогих брюк, было туго, неудобно, жарко. Возбуждение. Грубое, животное, неконтролируемое возбуждение, которое поднялось, как черная волна, в тот самый момент, когда пальцы этого мальчишки вцепились в его воротник, когда его глаза, полные ненависти и слез унижения, сверкнули в сантиметре от его собственных. Ин Хо с силой толкнул себя от стола и прошелся по кабинету. Его шаги были резкими, отрывистыми. Он сбросил пиджак, швырнув его на кресло. Потом потянулся к галстуку, к этому шелковому удавке, и дернул его так, что узел развязался с одним рывком. Он швырнул галстук на пиджак. — «Я ненавижу вас!» — передразнил он хриплым шепотом голос Ки Хуна. — Детсадовец. Ты ненавидишь? Ты даже не знаешь, что такое ненависть. Слишком чистый, слишком хороший, слишком.. добрый. Он опустился в свое кожаное кресло. Оно приняло его с тихим скрипом. Он откинул голову назад, уставившись в потолок, но видел не его. Он видел другое. Картинки, которые его мозг, этот предательский орган, прокручивал с навязчивой четкостью. Ки Хун под ним. Ки Хун над ним. Что? Над ним? Ну.. возможно. Хотя, Хвана Ин Хо возбуждало это не меньше. Ки Хун. Его взъерошенные темные волосы, которые так и просились, чтобы их пригладили. Или, наоборот, чтобы их еще больше взъерошили. Его губы, обычно поджатые в упрямую, невинную складку. Как они дрожали от ярости. Ин Хо представлял, как эти губы размыкаются. Не для крика. Для стона. Низкого, сдавленного, вырванного из самой глубины. «Если он краснеет от простого прикосновения к щеке… — мысль пронеслась, горячая и остроконечная. — Если он заливается краской от одного слова «малышка»… Что же будет, когда я заставлю кричать его свое имя?..» Воображение, всегда находившееся под железным контролем, взбунтовалось. Оно рисовало картины без спроса. Яркие, грязные, восхитительные. Он представлял этого принципиального идиота здесь, в этом же кабинете. Не стоящим с вызовом. А на коленях. Между его, Ин Хо, ног. Лицо все в том же предательском румянце, но глаза уже не яростные, а затуманенные, мокрые от слез унижения и… чего-то еще. От желания. От необходимости. Ин Хо медленно, почти ритуально, расстегнул пряжку ремня. Щелчок был громким в тишине. Он расстегнул пуговицу на брюках, молнию. — Нет, — прошептал он себе, но его рука уже лезла внутрь, обхватывая свое собственное возбуждение, твердое, пульсирующее, будто живущее своей жизнью. — Блять. Совсем ебанулся. Но он не остановился. Он не мог. Образ был сильнее. Сильнее его воли, его разума, его холодной логики. Он сжал себя, закусив губу. Глаза закрылись. И картина стала четче. Он представлял, как заставляет того смотреть на него. Прямо в глаза. Как тот, сгорая от стыда, но уже неспособный сопротивляться, делает то, что ему приказывают. Как его губы, эти невинные, кричащие о справедливости губы, касаются… Его. Как сначала неловко, а потом, под его тихими, жесткими инструкциями («Не кусай. Шире. Да, вот так, хороший мальчик»), становится лучше. Настойчивее. — Ах ты, маленькая… сучка, — вырвалось у Ин Хо стоном, когда его рука начала двигаться в такт воображаемому ритму. Его дыхание участилось. — Такая принципиальная… такая чистенькая на вид… А сам… Он представлял, как слезы катятся по пылающим щекам Ки Хуна. Как он давится, но не останавливается. Потому что его заставили. Потому что он хочет. Потому что Ин Хо приказал. — Ты будешь стонать, — шептал Ин Хо в пустой кабинет, его голос был хриплым, чужим. — Будешь плакать. Будешь просить. Но я не дам. Не дам, пока ты не скажешь. Не «Хван-ссаим». Не «судья». Мое имя. Скажи. Скажи мое имя. В его воображении Ки Хун, измученный, униженный, с мокрыми ресницами и распухшими губами, поднимал на него взгляд, полный ненависти, отчаяния и полной, абсолютной капитуляции. И шептал, сдавленно, как молитву или проклятие: — Ин… Ин Хо… — Громче! — рычал в своей фантазии Ин Хо, сжимая пальцы в его волосах. — Ин Хо, прошу! Волна наслаждения, горячая, всепоглощающая, грязная, накатила на него с такой силой, что его тело выгнулось в кресле. Он застонал, глухо, по-звериному, не в силах сдержать звук. Рука работала быстро, грубо, сводя счеты с самим собой, со своей слабостью, со своим проклятым влечением к этому живому, яркому, ненавидящему его существу. Он кончил с тихим, сдавленным рыком, представляя, что это делает не себе в руку, а на то самое наивное, ненавидящее его лицо. На эти алые щеки. На эти губы, приоткрытые в беззвучном крике. Чтобы пометить. Чтобы осквернить. Чтобы сделать своим. Он сидел несколько минут, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, по шее под расстегнутой рубашкой. Его волосы были взъерошены, одежда — в беспорядке. Он смотрел на свою липкую руку с отвращением и… с глухим, темным удовлетворением. Физическое напряжение ушло, оставив после себя пустоту и горькое послевкусие греха. Он потянулся к коробке салфеток на столе, вытащил несколько и стал медленно, тщательно вытирать руку. Каждую складку между пальцами. Каждую линию на ладони. — Черт тебя дери, Сон Ки Хун, — прошептал он уже тише, беззвучно. Его голос был хриплым, усталым. — Черт тебя дери и раздери. Он выбросил смятые салфетки в урну, поправил одежду. Снова застегнул брюки, повязал галстук (узел получился неидеальным, что еще больше его взбесило). Он снова превращался в судью Хван Ин Хо. Безупречного. Холодного. Неприступного. Но внутри, под слоем льда, бушевала та самая, признанная и выпущенная на волю страсть. И самое ужасное, самое постыдное заключалось в том, что даже осознавая это, он не мог остановиться. Сладость от мысли, что он может заставить этого «малышку-адвоката» стонать его имя, плакать от его прикосновений, забыть обо всех своих принципах в обмен на удовлетворение, — эта сладость перевешивала любой страх, любую логику. Он подошел к окну, смотря на серый город внизу. Где-то там бродил тот, кто стал его навязчивой идеей. И Хван Ин Хо дал себе молчаливую клятву. Он получит то, что хочет. Он снимет с этой бабочки крылья, один за другим, очень медленно и очень болезненно. И заставит ее полюбить свою клетку.

***

Он вышел на улицу, и холодный осенний воздух ударил ему в лицо, но не остудил жар на щеках. Он купил бутылку ледяной воды, выпил залпом, но ком в горле не прошел. Он снова и снова прокручивал в голове эту сцену. Его унижение. Его немоту. Его… реакцию на это проклятое прикосновение. «Ты конченый, — думал он про себя, бродя по улицам без цели. — Конченый идиот. Он играет с тобой, Сон Ки Хун. Где твоя совесть? Где твоя самооценка? Слабак. Прогнулся под популярного судью Хвана, какая гордость! Может еще помурлыкать ему в голосовое?». Он зашел в крошечный, грязный парк, сел на скамейку, с которой облезала краска, и уставился в лужу у своих ног. В луже отражалось серое небо и его собственное, искаженное отражение — взъерошенные волосы, широко раскрытые глаза. «Зачем?— спрашивал он свое отражение. — Зачем ты полез в эту пасть? Из-за денег? Из-за дела? Или…» Или потому что с самого начала, с той первой встречи в зале суда, когда Хван Ин Хо взглянул на него ледяными глазами и едва заметно улыбнулся, как будто увидел что-то очень забавное и очень хрупкое, что-то в нем щелкнуло. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Что-то, что заставляло его сердце биться чаще, а ладони — потеть. Что-то, что он теперь с ужасом начинал узнавать. Ну уж нет. Любит он только свою бывшую жену, никого больше. Он сидел там долго, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая серый город в грязно-оранжевые тона. Он должен был вернуться. Забрать свои бумаги. Показать, что его не сломали. Но вместо этого он пошел домой. В свою крошечную, убогую квартирку-студию, которая пахла плесенью и отчаянием.

***

Ки Хун проснулся не от будильника, а от ощущения, будто ему на грудь сел бетонный демон с похмелья. Горло – как после недельной жажды в пустыне, виски – будто в них ввинчивают раскаленные шурупы, а в ушах, мерзко фоново, все еще звучало: «малышка-адвокат». Блять. Даже его подсознание теперь издевалось над ним голосом Ин Хо. Он пнул скомканное одеяло, которое снова душило его во сне – видимо, мозг в отместку за дневные унижения устраивал ночные репетиции асфиксии – и сел на кровати. Комната плавала в предрассветных сумерках, уродливая и знакомая до тошноты. Его взгляд, остекленевший от недосыпа, упал на прикроватную тумбочку. Три предмета, расставленные с навязчивой аккуратностью, будто ритуальные алтарные принадлежности: последняя, черт бы ее побрал, пачка мятных леденцов (привет, детство, и твои дурацкие способы успокоить нервы), фото с Себёк, где они оба хохотали над чем-то безумно смешным (кажется, над формой нового начальника, похожего на взъерошенного пингвина), и потертый блокнот с заголовком «Список целей». Первый пункт – «Перестать краснеть как школьница при каждом взгляде Ин Хо» – был зачеркнут с такой яростной силой, что шариковая ручка прорвала бумагу, оставив чернильную рану. Символично. Он проигрывал войну, которую сам же и объявил. — Себе-ек, — прошипел он в тишину, сжимая виски пальцами. — Где ты валяешься когда так нужна-а. Проклятие, как мантра, не приносило облегчения, только подчеркивало беспомощность. Утренний ритуал был отработан до автоматизма, до нейронных цепей: ледяной душ ровно на пять минут (попытка смыть с себя не только пот, но и навязчивые образы идеального костюма на идеальных плечах), три зерновых батончика на завтрак (еда как топливо, без права на удовольствие), и обязательный, дотошный обход квартиры с проверкой всех замков и окон. Эта привычка въелась в кровь с детства, с тех времен, когда безопасность измерялась толщиной двери и исправностью щеколды. Ин Хо, со своим стерильным, защищенным миром, никогда бы этого не понял. Он родился за другой дверью. Тяжелой, дубовой, с бронзовой табличкой. Ну, по крайней мере так думал Ки Хун. На автобусной остановке пахло бензином, холодным асфальтом и тоской понедельника. Ки Хун купил у вечно хмурого, будто разочарованного в человечестве продавца, булочку с корицей. Она была приторно сладкой, липкой, как все в его жизни в последнее время. Но хоть как-то отвлекала. — Опять витаешь в облаках, глупыш? Думаешь, как бы красивее опозориться перед своим красавчиком-судьей? Он обернулся, уже зная, кого увидит. Себёк. Его сестра, его проклятие и его единственное спасение в одном флаконе. Она стояла, закутанная в ярко-розовое пальто, которое кричало на фоне серого города, и разглядывала его с тем выражением, которое обычно резервировала для особо провальных своих экспериментов с внешностью. — Ты как всегда вовремя, — буркнул он, отламывая кусок булки. — Пришла позлить меня перед казнью? Добавить адреналинчику в кровь? — Ага, — она ухмыльнулась, и ее черные глаза блеснули озорством. — Мой братец-мученик снова идет на верную смерть. Ну что, готов к новым духовным подвигам? К вознесению на костер собственного принципиального задора? — Он не «мой красавчик», и я не собираюсь на костер. Я собираюсь… — он запнулся, чувствуя предательское тепло, подступающее к щекам. Мать его, даже ее провокации работали! — Собираешься краснеть, заикаться и мысленно материть его на всех языках мира, включая эльфийский? — подсказала Себёк, делая преувеличенно мечтательное лицо. — О, я уже представляю эту картину! Твой бледный, холодный божок, наверное, просто обожает, как ты заливаешься краской. Для него это как… красная тряпка для быка. — Заткнись, — он нахмурился, чувствуя, как жар разливается по лицу, шее, даже ушам. — Он не обожает. Он насмехается. Издевается. Как и ты, стерва. М-да, у Себёк видать тоже крыша поехала. Как ей теперь рассказать о том, что было вчера? Ладно, когда нибудь потом. — Ой, да ладно тебе, — она фыркнула, поправляя прядь волос. — Просто интересно. Кстати, я погуглила твоего Хван Ин Хо. Ки Хун замер с куском булки на полпути ко рту. — Себё-ёк! Зачем? — Любопытно же! — она пожала плечами, но в ее глазах мелькнула тень чего-то серьезного. — И знаешь, нашла кое-что интересненькое. У него есть Инста. Приватный, конечно, но я кое-как… ну, ты понял. Она достала телефон, быстренько пролистала и сунула ему под нос. — Смотри. Не то, чтобы он часто постит, но когда постит… ого. Ки Хун нехотя взглянул. Экран запестрел кадрами, вырванными из чужой, слишком идеальной жизни. Альпы. Заснеженные вершины, и на фоне – Ин Хо в черной горнолыжной экипировке, лицо скрыто очками, но в осанке читалась та же холодная уверенность. Искусственная белизна снега резала глаза. Другой кадр – библиотека, бесконечные стеллажи с темными корешками книг. Ин Хо, уже в костюме, но без пиджака, задумчиво смотрит куда-то в сторону, держа в руке старинный фолиант. Свет падал на его профиль, вырезая из полумрака скульптурные скулы и линию губ. Ки Хун почувствовал, как в груди что-то ёкнуло – глупо, нелепо. — Дальше-дальше, — подначила Себёк, листая. — Вот это мое любимое. На экране появилась фотография, явно сделанная не самим Ин Хо. Он стоял на палубе яхты, спиной к объективу, смотря на расстилающееся перед ним бирюзовое море. На нем были только легкие льняные брюки. Вся верхняя часть тела – обнажена. Спина, плечи, мышцы, играющие под кожей под лучами солнца… Это не было вызывающе. Это было… искусно. Сила, содержащаяся в покое. Совершенство линий, которое заставляло не возбуждаться, а замирать. Как перед древней статуей. Ки Хун сглотнул. Его пальцы, будто сами по себе, потянулись к экрану. Он хотел увеличить. Рассмотреть. А вместо этого, по роковой, идиотской случайности, его большой палец дрогнул и легонько ткнул в область сердца под фотографией. На экране вспыхнул красный символ. Лайк. Они оба замерли, уставившись на это маленькое цифровое предательство. — Опа, — прошептала Себёк с благоговейным ужасом. — Братик, ты только что лайкнул фото своего заклятого врага с голым торсом. Это… это новый уровень сложности в ваших танцах с саблями. — Это… это случайность! — выдохнул Ки Хун, судорожно тыкая в экран, пытаясь отменить действие. Но палец дрожал, и ничего не получалось. — Черт, черт, черт! Он увидит! Он обязательно увидит! — Ну и что? — Себёк забрала телефон, с любопытством разглядывая его паническое лицо. — Может, решит, что у тебя плохой вкус? Или хороший? В общем, дело сделано. Теперь ты в его списке фанатов. Поздравляю. — Ты… ты специально! — он почти закричал, привлекая внимание других замерзших пассажиров. — Ага, специально заставила тебя тыкнуть пальцем, — она закатила глаза. — Успокойся, идиот. Может, он даже не зайдет. А если зайдет… ну, будет о чем поговорить на утреннем совещании. «А что это вы, Сон-ссам, лайкаете мои курортные фото вместо изучения дела?» Ки Хун сгреб волосы в беспорядочный пучок. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Эта маленькая, дурацкая случайность казалась концом света. Потому что это была щель. Трещина в его броне. Признание – пусть и невольное – в том, что он смотрит. Интересуется. И что этот интерес далеко не профессиональный. — Ладно, хватит, — Себёк сменила тему, сунув телефон в карман. — Как твои… финансовые проблемы? Те парни еще появляются? Лицо Ки Хуна помрачнело, будто на него набросили тень. — Было дело. Но я разберусь. — Слушай, — ее голос стал тише, серьезнее. — Может, мне помочь? У меня сейчас… ну, появились некоторые возможности. Он посмотрел на нее с тем же подозрением, с каким смотрел бы на предложение одолжить денег у мафиози. — Какие еще возможности? Ты же говорила, что работаешь в колл-центре. Себёк вдруг стала невероятно заинтересованной видом подъезжающего автобуса. — Да,так и есть. Но иногда попадаются… дополнительные проекты. Ничего особенного. Фриланс такой. — Какой фриланс? — прищурился Ки Хун, ловя ее ускользающий взгляд. — Себёк, ты что-то скрываешь. — О, смотри, какая милая собака! — она резко указала на бездомного пса, греющегося у люка. — В общем, если что, я могу помочь. Деньги там, или… другая помощь. У меня есть знакомые. Он хотел прижать ее к стенке, выспросить все, но в этот момент в салон, кряхтя и ругаясь, вошла пожилая женщина с тележкой, забитой какими-то тюками до отказа. Она с трудом тащила свой груз, и Ки Хун, вздохнув, подчинился внутреннему императиву, сильнее страха и подозрений. — Позвольте помочь, — сказал он, беря самую тяжелую сумку. Женщина уставилась на него подозрительными глазами. —А вы кто такой? Из соцслужб? Говорила же, мне не нужна помощь! Всю жизнь сама таскала, и дальше буду! — Просто пассажир, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неестественной, как у клона, пытающегося изобразить человеческую эмоцию. Пока он помогал ей спустить тележку, женщина не переставала ворчать, словно заведенная: — Молодежь сейчас вся какая-то странная. То помогают, то телефоны воруют. А эти ваши прически… — ее взгляд, полный осуждения, скользнул по розовой пряди Себёк. — В наше время люди выглядели прилично! Не как попугаи расписные! Себёк только фыркнула в ответ, глядя куда-то поверх головы старухи, с видом полного и безоговорочного превосходства. Когда автобус тронулся, Ки Хун уставился в запотевшее окно, наблюдая, как город просыпался в своих грязно-серых, бетонных тонах. Где-то там, в своем стерильном, дорогом кабинете, уже сидел Ин Хо. Или стоял у окна, с чашкой эспрессо в руках, и составлял план на день. План, в котором непременно было место для того, чтобы вывести из равновесия одного наивного адвоката. Эта мысль заставляла желудок сжиматься в тугой, болезненный узел. А теперь еще и этот чертов лайк… На его остановке он вышел, оставив Себёк дожевывать жвачку и строить планы по «дополнительным проектам». У выхода, на заиндевевшем парапете, сидел полосатый кот – местный философ, созерцающий бренность бытия и ожидающий подаяния. Ки Хун всегда носил с собой пакетик дешевого корма – привычка, въевшаяся в кровь со времен, когда он сам частенько мерз и голодал. Кот принял угощение с королевским, слегка брезгливым снисхождением. — Тебе явно живется проще, — пробормотал Ки Хун, чеша его за грязным ухом. — Тебя не вызывают на ковер к психопату в костюме за десять миллионов вон. И ты не лайкаешь его голые фото по ошибке. Кот мурлыкнул в ответ, что можно было расценить как: «Ну, и дурак же ты, человечишка». Именно в этот момент из-за угла, словно материализовавшись из самой серости переулка, вышли трое. Ки Хун узнал их сразу – кредиторы. Не банковские клерки, а те, чьи лица были высечены не из плоти, а из гранита хронического недовольства и легкой криминальной замызганности. — Ну что, красавчик, — самый крупный, с шеей буйвола и взглядом пустого аквариума, блокировал ему путь. — Когда вернешь долг? Календарь листаем, сроки горят. Думал, если из Пусана свалил, мы тебя тут не найдём? Ки Хун медленно выпрямился, чувствуя, как по спине пробегают мурашки – не от страха, от брезгливости. — В пятницу отдам. Как и договаривались. Деньги будут. — Нам нужно сегодня, — второй, тощий и вертлявый, как крыса, потянулся к его куртке. — Слышишь? Сегодня. И не говори, что нет – знаем, что вчера аванс получил. На новую машину судье, что ли, копишь? Какой аванс? Они вообще о чем? Третий молчал, но его руки были засунуты в карманы куртки, и угадывалась в них недобрая тяжесть. Драка – если это можно было так назвать – была короткой, грязной и абсолютно безрезультатной. Пару тупых ударов в солнечное сплетение (воздух вырвался со свистом), пощечину (больше унизительную, чем болезненную), рассеченную бровь (тепло и солоноватый вкус крови на губах) – стандартный набор для неплательщика. Когда они ушли, пошатываясь и что-то ворча про «следующий раз будет последний», Ки Хун прислонился к холодной кирпичной стене, вытирая кровь с лица рукавом. Он ненавидел это. Ненавидел свою беспомощность, ненавидел долги, ненавидел то, что из-за этой чертовой истории с отцом он снова оказался в этой кабале. И больше всего он ненавидел то, что сейчас, с рассеченной бровью и в помятой куртке, он должен идти к Ин Хо. Предстать перед ним в самом жалком виде. В здании суда царила своя, особая атмосфера – запах старой бумаги, полировки и подавленной нервозности. Ки Хун попытался проскользнуть к лифту незамеченным, прикрывая лицо рукой, но… — Что это с вашим лицом, малышка-адвокат? — раздался за спиной тот самый бархатный, узнаваемый с полуслова голос. — Устроили бой без правил в подворотне? Ки Хун вздрогнул, как пойманный вор. Ин Хо стоял у лифта, держа в одной руке тонкую чашку с эспрессо, а в другой – папку. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по рассеченной брови, помятой куртке, по всему его жалкому виду. — Ничего, — буркнул Ки Хун, нажимая на кнопку лифта с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает палец. — Не ваше дело. — Напротив, — Ин Хо сделал небольшой, изящный глоток. — Внешний вид моего адвоката – это целиком и полностью мое дело. Особенно когда он напоминает не юриста, а участника уличной разборки. Это не в моих правилах. — Я не участвовал в разборке! — вспыхнул Ки Хун, чувствуя, как предательский жар заливает щеки, шею, уши. — Просто… упал. — Конечно, — Ин Хо улыбнулся. Не широко. Уголки губ приподнялись на миллиметр, но в глазах заплясали целые легионы чертей насмешки. — Упал. Несколько раз. И явно лицом во что-то твердое и кулакообразное. Очень убедительно, Сон-ссам. Вы бы еще сказали, что вас лошадь лягнула. Лифт тихо подъехал, и они вошли внутрь. Дверь закрылась, и пространство кабины вдруг сжалось до невыносимых размеров. Воздух, пахнущий озоном и металлом, натянулся между ними, как струна, готовая лопнуть или зазвенеть от малейшего прикосновения. — Насчет дела «Дайсон», — начал Ин Хо, не глядя на него, изучая цифры, мигающие на табло этажей. — Ваша последняя стратегия… очаровательна в своей наивности. Как попытка остановить лавину, встав у нее на пути с плакатом «СТОП!». — Я работаю в рамках закона! — огрызнулся Ки Хун, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — В отличие от некоторых, я не пляшу под дудку тех, у кого толще кошелек! Я не продаю свою совесть за красивый результат в отчете! — В рамках закона, — повторил Ин Хо, словно пробуя на вкус что-то кислое. — Милый мой, закон в таких делах – это не свод священных заповедей. Это… инструмент. Тупой и беспристрастный. Как топор. Им можно построить дом, а можно разрубить череп. Все зависит от того, в чьих руках он находится и какую цель эти руки преследуют. — И в чьих же руках он сейчас? — язвительно бросил Ки Хун, чувствуя, как ярость, горькая и беспомощная, закипает в груди. — В руках циника, который видит в людях пешки? Который закрывает глаза на правду, если она мешает «большой картине»? Дверь лифта открылась на нужном этаже. Они вышли в длинный, пустынный коридор. Шаги Ин Хо были беззвучными, Ки Хуна – громкими, неуклюжими. — Вы так громко кричите о правде, — мягко, почти задумчиво произнес Ин Хо, останавливаясь перед дверью своего кабинета. — Но что вы знаете о ней? Вы видели когда-нибудь, как «правда» ломает жизни? Не в книгах, не в залах суда, а в грязных подъездах, в больничных палатах, в глазах людей, которые уже никому не верят? Ваша правда – она стерильна. Теоретична. Моя… — он повернул ключ в замке с тихим щелчком, — …моя правда всегда в крови. В грязи. В компромиссах, от которых тошнит. Но именно она – работает. — Работает для кого?! — взорвался Ки Хун, следуя за ним внутрь. Кабинет встретил его знакомым гнетущим величием: темное дерево, тяжелые портьеры, запах старой кожи, бумаги и власти. — Для сильных? Для таких, как вы? Вы прикрываетесь «большой картиной», но на самом деле вы просто… служите системе! Системе, которая перемалывает слабых! Ин Хо поставил чашку на стол с тихим, но отчетливым стуком. Звук, будто поставил точку. — Система,— произнес он, медленно поворачиваясь к нему. Его лицо было каменным, но глаза… в них вдруг вспыхнули огоньки чего-то опасного, дикого. — Вы так легко бросаетесь этим словом. Как будто система – это нечто отдельное от нас. От вас. От меня. Она – это МЫ, Сон-ссам. Все мы. И да, иногда, чтобы предотвратить больший пожар, приходится жертвовать одним домом. Вы называете это цинизмом. Я называю это ответственностью. — Ответственностью?! — Ки Хун засмеялся, и смех вышел горьким, надрывным. — Это вы назвали ответственностью дело Пака Чхоль Су? Он видел, как мускул на щеке Ин Хо дрогнул. Маленькая, почти незаметная победа. — Вы не имеете права… — начал Ин Хо, и его голос потерял бархатную плавность, в нем зазвенела сталь. — Имею! — Ки Хун шагнул вперед, забыв про боль в боку, про кровь на лице. Адреналин пенился в крови, смывая страх. — А дело Кан Мин Су? То дело, на которое меня не пустили! Девочка, которая… которая не вынесла травли. А вы взяли и оправдали главного зачинщика, потому что у его папы связи в министерстве! Вы сказали, что «недостаточно доказательств»! Какие еще доказательства нужны, кроме ее посмертной записки, кроме слез ее матери?! Он был уже в паре шагов от него. Дышал ему в лицо. Видел, как сужаются зрачки Ин Хо, как сжимаются его челюсти. — Вы… вы просто тварь, — прошипел Ки Хун, и в его голосе не было уже ярости. Была ледяная, хрустальная ненависть. — Холодная, бесчувственная тварь в дорогом костюме. Вам нравится эта игра. Нравится чувствовать свою власть. Нравится ломать таких, как я, которые еще верят, что что-то можно изменить! Вы… вы просто ублюдок! И тогда он сделал это. Не думая. Рука сама потянулась вперед, пальцы впились в безупречно отглаженный воротник дорогой рубашки, в складки идеального галстука. Он дернул. С силой. Ткань смялась под его пальцами. — Вы слышите меня, ублюдок?! — он кричал уже, не слыша себя. — Вы наслаждаетесь этим?! Ин Хо не отпрянул. Напротив. На его губах, прямо перед его лицом, распустилась странная, почти восхищенная улыбка. Как будто он ждал этого. Желал этого. Ещё вчера он думал об этом в своих грязных фантазиях. — Наконец-то, — прошептал он, и его голос был тихим, будто они делились интимной тайной. — Наконец-то сбросил маску хорошего мальчика, малышка-адвокат? А я уже начал думать, что вы способны только на румянец и заученные тирады о морали. Его движение было слишком быстрым. Оно не было грубым, оно было… профессиональным. Без лишних усилий он перехватил его запястье, развернул, используя его же инерцию, и прижал Ки Хуна к стене. Теперь уже его пальцы сжали воротник Ки Хуна, впиваясь в кожу шеи. Не душа, но обещая. — Вы так громко кричите о справедливости, — его губы были в сантиметре от его уха, дыхание – теплым, пахнущим кофе и мятой. — Так яростно осуждаете мои методы. Но что ВЫ предложили вместо них, а? Красивые слова? Плакаты? Свечки у здания суда? Мир, в котором вы живете, Сон Ки Хун, – это детская раскраска. Мой мир – это карта боевых действий, где каждый шаг оплачен кровью. И те, кого вы так рьяно защищаете… вы думаете, они все невинные овечки? Я видел, как «жертвы» превращаются в палачей. Как слезы высыхают, уступая место жадности. Ваша наивность… она не трогательна. Она опасна. Вы в курсе, что та девочка, она сделала.. — Отпусти, — перебил его Ки Хун, но хватка была стальной. Он пытался вырваться, но Ин Хо был сильнее, тяжелее, подавляюще ближе. — Отпусти меня! — Не горячитесь, Сон Ки Хун. Ки Хун сглотнул ком в горле. Его тело предательски отозвалось на эту близость, на этот голос. Ненависть и что-то еще, темное, стыдное, сплелись в тугой узел где-то внизу живота. И тут… Писк. Тихий, едва уловимый, электронный. Как от севшей батарейки в игрушке. Но не от игрушки. Он замер. Весь его организм, каждое нервное окончание, вдруг натянулось, как струна. Это был не тот звук. Не знакомый. Чужой. — Что? — Ин Хо нахмурился, его внимание на мгновение отвлеклось от лица Ки Хуна. — Кончились аргументы? Или наконец осознали… Писк повторился. Громче. Настойчивее. Метроном, отсчитывающий последние секунды до чего-то необратимого. Его взгляд, обостренный адреналином, метнулся к столу Ин Хо. К массивной тумбе под ним. — Взрывчатка! — крикнул он не своим голосом и бросился на Ин Хо. Не отталкивая. Нет. Обхватывая. Заслоняя своим телом. Пытаясь принять его форму, стать щитом, живой броней от того, что должно было прийти из-под стола. Он услышал его резкий, яростный выдох, почувствовал, как мускулистое тело под ним напряглось для отпора: «Что ты, черт возьми, делаешь…» Мир взорвался. Это не был звук в привычном понимании. Сначала – глухой, утробный УДАР, который почувствовался не ушами, а всем телом, каждой клеткой. Воздух хлопнул, стал плотным, как бетонная стена, и ударил его в спину, в затылок. Потом уже грохот. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки. Стол из темного красного дерева, символ статуса и власти, взлетел на воздух, как щепка, и разлетелся на тысячи острых, тяжелых осколков. Огромное окно, прежде открывавшее вид на город, вывалилось внутрь целым ливнем ослепительных, смертоносных брызг. Свет погас, и кабинет погрузился в хаотичный полумрак, затянутый едкой, удушающей пеленой пыли, дыма, гари и запаха сгоревшей проводки. Первое, что осознал Ки Хун, придя в себя – это оглушительная, звенящая тишина в ушах. Вата. Глубоководное давление. Потом – боль. Разлитая по всей спине, правому плечу, затылку. Тупая, глухая, а где-то – острая, режущая. Что-то теплое и вязкое текло по его виску, щеке. Он лежал. Не на полу. На чем-то твердом, но… дышащем. Он понял – это грудь Ин Хо. Он все еще обнимал его, прижимаясь лицом к его жилетке, вдыхая знакомый запах дорогой шерсти, теперь смешанный с гарью, пылью и… медью? Кровью. Он попытался пошевелиться, оторваться, и из его горла вырвался непроизвольный, животный стон. Боль в спине спазмировала, пронзила насквозь. — Не двигайся, — прозвучал прямо над его ухом голос. Голос Ин Хо. Но это был не тот голос – не насмешливый, не холодный, не яростный. Он был низким, сдавленным, хриплым от дыма и невероятно, железно твердым. Его руки, которые минуту назад готовились оттолкнуть или ударить, теперь крепко держали его. Одна – на его затылке, пальцы вцепились в волосы, но не дергали, а прижимали, защищая. Другая – на его спине, чуть ниже того места, где боль была особенно жгучей, прикрывая его. — Вы… — попытался сказать Ки Хун, но голос сорвался в мучительный, надрывный кашель. Горло саднило, пересохло, в нем стоял вкус гари и пыли. — Молчи, — отрезал Ин Хо. Его взгляд, острый, как скальпель даже в полутьме, скользнул по его лицу, по струйке крови на виске. И что-то в этих ледяных глазах дрогнуло. Какая-то трещина. Тень чего-то неучтенного, неподконтрольного. — На кой черт? Ки Хун не нашел, что ответить. Да он и сам не знал. Это был порыв. Глупый, слепой, самоубийственный порыв, который оказался сильнее всей его ненависти, всех принципов, всей логики. Сильнее его самого. Снаружи, сквозь звон в ушах, начали пробиваться другие звуки: приглушенные крики, топот бегущих ног, вой сирен, еще далеких, но приближающихся. Мир за стенами этого разрушенного кабинета начинал приходить в себя, бросаться на помощь. Но здесь, в эпицентре хаоса, время словно застыло, сгустилось в плотный сироп. Они лежали в груде обломков, в клубах медленно оседающей пыли, и Ки Хун вдруг с невероятной, болезненной ясностью осознал каждую деталь этого ада. Тепло тела под ним, живое, пульсирующее. Ровный, хоть и учащенный, стук сердца Ин Хо, который он чувствовал своей грудью – глухой барабанный бой под ребрами. Запах его кожи, его одеколона (дерево, кожа, опасность), теперь перебитый едкой гарью и пылью. Шероховатость шерстяной жилетки под его щекой. Он видел, как в просвете между клочьями дыма тонкий луч зимнего солнца, пробившийся через разрушенный проем окна, выхватывал из темноты мириады кружащихся частиц пыли. Они сверкали, как золотой снег, медленно опускаясь на них, на обломки, на кровь. Видел, как на безупречно белом рукаве рубашки Ин Хо расплывается маленькое, но яркое алое пятно – его собственная кровь. Видел, как напряжены мышцы его шеи, как сжаты его челюсти – не от боли, а от ярости. Ин Хо смотрел куда-то поверх его головы, в разруху, которая еще час назад была его неприкосновенной крепостью. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз бушевала настоящая буря. Он не паниковал. Он вычислял. Анализировал. Собирал данные. Искал в хаосе закономерность. Искал того, кто это сделал. — Они заплатят за это, — тихо, почти беззвучно произнес он. И это не была угроза, брошенная в пылу. Это было обещание. Простое, неоспоримое и леденяще спокойное. Как приговор. — Каждый. До последнего. Ки Хун снова почувствовал приступ тошноты, головокружения. Боль в спине нарастала, пульсируя в такт ударам сердца. Темнота по краям зрения начала сжиматься, превращаясь в длинный, холодный тоннель. — Кажется… я, пожалуй… — он не договорил. Слова слипались. И тогда сильные руки Ин Хо вдруг обхватили его еще крепче, почти болезненно. Он почувствовал, как то тело под ним двигается, меняет их положение, перекатывается. И теперь уже сам Ин Хо оказался над ним, нависая живым, плотным щитом. Его спина, его плечи заслоняли Ки Хуна от обломков потолка, от возможных новых обвалов, от мира, который взорвался. — Держись, Сон Ки Хун, — его голос прозвучал прямо над его лицом, властно, приказным тоном, и в нем вдруг проскользнула какая-то неуловимая, чуть сбивчивая нота. Почти… нежность? Нет, это наверняка галлюцинация от удара и потери крови. — Если ты посмеешь потерять сознание сейчас, я… я выставлю тебе счет за химчистку этого костюма. И за моральный ущерб. Держись, черт тебя дери. Ки Хун хотел ответить. Бросить что-то язвительное. Но тьма накатывала волнами, теплыми, тяжелыми, безразличными. Он почувствовал, как его поднимают. Не как тушу, а… осторожно. Сильные руки обхватили его под коленями и спиной, прижали к груди. Он услышал ровный, учащенный стук сердца прямо под ухом, почувствовал запах дорогого одеколона, теперь наглухо перебитый гарью, пылью и кровью – его и, возможно, Ин Хо. — Держись, — снова прошептал Ин Хо где-то совсем близко к его волосам, и его голос, хриплый, сбитый, был последним, что слышал Ки Хун, прежде чем сознание окончательно и бесповоротно потонуло в безболезненной, черной пустоте. Он не видел, как Ин Хо, игнорируя крики подбежавших охранников, медиков, сотрудников, понес его по темным, задымленным служебным коридорам не к лифтам (они могли быть повреждены), а к черному ходу. Не чувствовал, как те самые руки, которые несколько минут назад сжимали его воротник в гневе, теперь осторожно, но крепко поддерживали его голову, прижимая к своему плечу. Не слышал тех сдавленных, отрывистых слов, что судья, спотыкаясь на обломках, шептал сквозь стиснутые зуба, пробираясь сквозь хаос: «Живи, идиот… живи, чтобы я мог тебя придушить сам…» Но где-то в глубине отключающегося, затопляемого тьмой сознания, Ки Хун чувствовал странный, необъяснимый покой. Покой, который приносила эта близость, эта чужая сила, взявшая на себя тяжесть падающего мира. И это осознание было, пожалуй, самым пугающим, самым разрушительным во всей этой истории с взрывами, ненавистью и случайными лайками. Потому что это значило, что где-то в этом аду, среди обломков и крови, что-то сломалось не только в стенах, но и в нем самом. И он уже боялся думать, что это было.

***

Когда черный лимузин с тонированными стеклами резко тронулся с места, увозя их от суматохи, криков и мигалок, Хван Ин Хо наконец позволил себе выдохнуть. Не расслабиться – он не умел этого делать. Но хотя бы перевести дух. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и… кровью. Кровью, которая медпенно впитывалась в обивку сиденья, где полулежал бесчувственный Ки Хун. Ин Хо смотрел на его бледное, испачканное сажей и кровью лицо. На ту самую рассеченную бровь, которая теперь казалась не следом уличной драки, а военной меткой. На взъерошенные волосы. На губы, слегка приоткрытые в беспамятстве. В груди что-то сжалось – странное, незнакомое, крайне неудобное чувство. Не жалость. Никогда не жалость. Что-то другое. Более острое. Более опасное. Он провел рукой по своему лицу, смахивая пыль, и почувствовал легкое жжение – мелкие царапины. Его костюм был безнадежно испорчен. Его кабинет – уничтожен. Его безупречно выстроенный мир дал трещину. И все из-за этого… этого идиота, который бросился на него, как дурак, прикрывая его своим телом. — Что за.., — тихо выругался он, глядя в темное стекло, за которым мелькали огни города. — Сон Ки Хун. Машина мягко катила по улицам, увозя их в безопасное, неизвестное Ки Хуну место. Ин Хо отдал водителю короткий приказ, даже не назвав адрес – тот и так знал. У него было несколько таких «убежищ». Мест, где он мог исчезнуть. Он снова посмотрел на Ки Хуна. Его рука, будто сама собой, потянулась и поправила сбившуюся прядь волос на его лбу. Прикосновение было легким, почти невесомым. А потом его пальцы остановились на его щеке, провели по ней, стирая полосу сажи. Кожа под пальцами была горячей, живой. И тогда напряжение, копившееся с утра, с их словесной дуэли, с драки, со взрыва, с этой нелепой, самоубийственной жертвы – все это нахлынуло на него одной гигантской, темной волной. Волной, которая была не просто адреналином. Она была… желанием. Грубым, животным, неконтролируемым. Желанием, которое он месяцами подавлял, над которым издевался, которое превращал в язвительные колкости. Но сейчас, в закрытом пространстве машины, под вой отдаляющихся сирен, глядя на этого беспомощного, сломанного, ненавидящего его человека, он больше не мог. Его дыхание сбилось. Он откинул голову на подголовник, закрыл глаза, но под веками немедленно всплыл образ. Не тот, что сейчас – бледный и окровавленный. А тот, что был в кабинете. Глаза, полные ненависти и вызова. Алые, пылающие щеки. Губы, поджатые в упрямой, вызывающей складке. И его тело, прижатое к стене, горячее, податливое, но сопротивляющееся. — Блять, — прошептал он уже громче, с отчаянием. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись уха Ки Хуна. — Ты думаешь, это меняет что-то? — прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — Ты спас мне жизнь. И теперь я обязан. Но я тебя предупреждаю, малышка-адвокат… я верну тебе этот долг так, что ты возненавидишь тот день, когда решил сыграть в героя. Я разберу тебя по косточкам. Дойду до самой сути. И когда ты будешь лежать передо мной разбитый, понявший всё… вот тогда мы и поговорим о справедливости. О моей справедливости.