Дегрод одинокий

Тут Острейл — мясо плющит черной дрочкой, Глазницы херачат спорами, как блетные груши. Круадон в броне — хуесос с заточкой: «Сжигаем мосты! Пусть гниют их уши!» Его Утес Скорби — каменный член в тумане, Там жены сосут страх, солдаты дрожат. Слуги лижут пол, мечтая о нирване, А на стенах — трупы. Подошедшим пизда, брат! Блеммии? Панотии? Пусть не лезут в цитадель гнева! Безголовых — топим, ушастых — в печь. Здесь только люди (но все как овцы с перегрева), И от чумы нужно их всех уберечь. Круадон рычит: «Стены спасут от пиздеца!» Но грибы уже лезут из щели его жопы. Чума не спит — ей похуй на жителей дворца, В свинцовых жилах — лишь гной, а не соки. Четыре месяца — жрачка как сперма енота, Солдаты бунтуют: «Где наш паёк, мудила?» Служанки в подвалах лижут стены от пота, Там призрак с яйцами из пыли шипит: «Могила» Круадон рубит головы — мясо летит в клозет, Но страх глубже чумы: у всех во рту сдохла благодать. Лира в библиотеке ищет совет: «Их рвали на части… аж грудь закипела, блядь!» Ночь. Стук в ворота. Панотии пиздят мокрым ртом: «Впустите!» Но выстрелы рвут их в лоскуты. Уши, как вёдра, полны чёрным гнильцом, Круадон хохочет: «Твари! Валите паскуды!» Утром у стен — трупы, споры в ушной слизи, Чума смеётся, лижет замок, как шлюха. В крепость проникнуть, задача не изи. Но всё рухнет, когда наступит роковая днюха. Рот повара Герельта в пиздецовом оргазме, Плесень из глотки, как сперма тролля. Круадон орёт: «Жгите!» Но споры в энтузиазме Лезут, как клизмы, в дыры подполья. Грибам не нужен размер твоей жопы, Чума та еще шлюха, что лижет щели труб. Лекарь режет язвы. Пальцы от соплей хуевы, «Целитель, ты еблан?» — напоследок выругался труп. Лира шепчет: «Молитесь!» Но боги на хую вертели. Круадон ржёт: «Они сосут споры из влагалищ!» Ночь. Здание стонет, как девка в постели, У заразы есть опыт в порче обиталищ. К утру замок — член, облезлый от грибка, Стены потеют гноем, солдаты, считайте мокрые тряпки. Круадон, как даун, кричит: «Мы победили слегка!» Так чума ебёт его мозг. Испепеляя адекватные остатки. Часовня — склеп, больные гниют, как овсянка, Споры лижут замочные щели, как хуй в щеке. Алиса целует папашу. Ее губы воняют валерьянкой. Утром кожа рвётся: «Пап, смотри, грибы и на мне!» Солдаты пиздуют, в зале, с мертвецами в вальсе, Вино льётся в глотки, трупы мокры, как пизда. Круадон в маске и с мрачной гримасой, А в лёгких шепчет грибница: «И тебя заебу, звезда». Кашляет лорд, но не болеет. Соль в крови густеет, Подземный источник, древний, как жопа основания. Чума в панике: «Его кровь, пиздец, сильнейший гвардеец!» Круадон смеётся: «Я — бог? Или это просто наказание?» Дочь уже труп с грибным лицом, солдаты теперь куклы с гнильцой, Замок — член в броне, но споры идут в атаку. Круадон орёт: «Я бессмертен!» Но он просто больной. Чума ебёт всех, как ржавчина железяку. Круадон встаёт. Его замок пиздатый морок, Семья в тронном зале: тлен на телах. Он мечом крошит грибы у каморок, Споры в ответ: «Ты победишь, лишь в мечтах!» Зеркало шипит, болезнью оно не задето: «Кого-то спасут! И я больше не буду отражать гниль на теле!» Кровь гудит солью, но вместо мозгов каша алого цвета, Чума в рёбрах стонет: «Хуй спасёт? Не-а, не успели…» Подземелье. Дневник Лиры: «Сам принёс заразу, Тот плащ, где панотиев кровь впитал, как пизду! Грибы липли к ткани… Как никто не заметил сразу!?» Круадон ржёт: «Я — Бог? Или просто ебанутый в аду?» Тела шепчут: «Папочка, ты нашёл свой рай — Херня в венах, споры в соках, ахуй в зрачках!» Замок, разъёбанный чумой и временем сарай, Круадон целует грибы на чужих зубах. Круадон скачет. Лес, как кости земли, Мясо сгнило, вознеслась листва. Вдалеке деревни телами заросли, Лица-пуговицы: «Славься, Король-чума!» Панотии в петлях. Их уши-лассо, мокрые от слёз, Слышали чуму за мили и побороли свой страх. Круадон вдыхает. Споры лижут ему яйца, как пёс, Тень ползёт: под ней земля. Вот это будет трах. Он пиздит сквозь страну мертвецов, грибы в такт шипят, Каждый шаг, как оргазм гнили, хруст костей под копытом. Кровь с солью? Хуй с ней! Теперь он ходячий яд, Чума в жилах: «Давай, Круадон! Ты царь, в мире побитом!» Тень, как член, вонзается в почву и вскипает гной, Далек теперь замок, а впереди не могила. Круадон рычит: «Я последний живой!» А чума хохочет: «Да, я твою смерть отменила». Круадон ныне царь гнили, трон из кишок и костей, Столица в соплях: «Его член наш скелет!» Броня урчит спорами, рот, как склеп идей, Чума его клитор, а мир её блядский банкет. «Сгниём, суки! Станем богами сквозь вонь и позор!» Его голос — визг, что крошит алтари. Легенды врут: он не всадник, а споров укор, Грибы жрут эпохи. Даже боги лишились зари. Дыханье рождает леса из кишок и желчи, Тени его яиц черней, чем провал в пизде. Лицо могучая пустота, а свет мелочен, Чума орет: «Ты мой сын! Еби их! Везде!» Споры венчают эру. Мир — спермы болото. Круадон исчез… Но везде его смех из щелей. Чума — царица! И правит ее мода. Триумф, ставший бездной смертей.