Глоток воздуха

      Воздух в аэропорту Баку был густым и обжигающим, даже несмотря на кондиционеры. Мария, сжимая в потной ладони ручку потрёпанного чемодана на колёсиках, чувствовала себя песчинкой в гигантском, гудящем улье. Она приехала. Из Воронежа. В Азербайджан. На Гран-при Формулы 1. Это была её безумная, годами вынашиваемая мечта. «Просто иди, не останавливайся», — твердила она себе, пробираясь сквозь толпу гламурно одетых болельщиков. Яркие вывески, говорящие на непонятном языке, мелькали перед глазами. Она была так сосредоточена на поиске указателя на выход, что не заметила, как из-за угла стойки информации на огромной скорости появилась высокая фигура в белой футболке, бейсболке и с телефоном у уха. Столкновение было стремительным и жёстким. Мария отлетела назад, её чемодан с грохотом опрокинулся. Мир на секунду поплыл. — Ай! Боже! — вырвалось у неё по-русски. Мужчина, с которым она столкнулась, отшатнулся, роняя телефон. Он тут же поднял его и, не глядя на неё, пробормотал что-то быстрое и раздражённое на английском. Мария уловила лишь обрывки: «…смотреть куда… черт…» Она, красная как помидор, пыталась подняться, подбирая разбросанные из сумки вещи. «Говори, надо что-то сказать, извиниться», — паниковала она внутренне. — Извините… я… не… хотела, извините, — с трудом выдавила она, поднимая на него испуганные глаза. Их взгляды встретились. Это был он. Он был молод, с упрямым подбородком и пронзительными голубыми глазами, в которых ещё плескалась волна раздражения. Но когда он увидел её растерянное, совершенно потерянное лицо, услышал её ломаный английский, что-то в его взгляде смягчилось. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Его пальцы были твёрдыми и сильными. — Всё в порядке? — спросил он медленнее. — Да… yes, — кивнула она, снова опуская взгляд. Её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала себя полной идиоткой. Он поднял её посадочный билет, Мария, и плюшевый брелок в виде лягушки из «Улицы Сизам» — талисман из Воронежа — и протянул ей. — Прости, я не смотрел, куда шёл, — сказал он, и в его голосе уже не было злости. Мария лишь снова кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Парящая улыбка мелькнула на его лице, и он, кивнув в ответ, развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в толпе так же стремительно, как и появился. Мария стояла, как вкопанная, всё ещё чувствуя прикосновение его пальцев. «Какой вспыльчивый, — подумала она, — но вроде не злой». Она столкнулась с Максом Ферстаппеном, действующим чемпионом мира.

***

      На следующий день, трасса кипела жизнью. Воздух дрожал от рёва моторов во время первой свободной практики. Мария, облачённая в купленную тут же, на развале, кепку Red Bull, чувствовала себя в раю. Она бродила по зоне фан-мерча, с благоговением разглядывая невероятно дорогие майки и модели болидов. Именно здесь, у палатки с мерчем его команды, он снова её увидел. Макс шёл по паддоку, уставший после сессии, мысли были уже о данных телеметрии. Он машинально скользил взглядом по толпе болельщиков у забора. И вдруг остановился. Его взгляд зацепился за знакомое лицо. Та самая девушка из аэропорта. Она стояла у палатки, держа в руках красную бейсболку с его номером «1». На её лице была написана такая чистая, безудержная радость, что он невольно улыбнулся. Она переворачивала кепку в руках, рассматривая каждую деталь. В её глазах мелькнула тень той самой растерянности, что была в аэропорту. Макс наблюдал за ней из-за тёмных очков. Она была не похожа на большинство фанаток — не кричала, не пыталась прорваться сквозь ограждение, не была одета в дорогой мерч. Простая футболка, джинсы и та самая плюшевая лягушка, торчащая из кармана рюкзака. Она была… настоящей. Вспомнилась её фраза: «Я… я… извините». И как она испуганно смотрела на него большими зелёными глазами. Его менеджер что-то сказал ему, но Макс лишь отмахнулся. — Минутку, — пробормотал он. Он смотл, как она, глубоко вздохнув, отошла от палатки и направилась к трибунам, чтобы занять своё место перед второй практикой. В её движениях была лёгкая грусть, но затем она подняла голову к солнцу, улыбнулась, услышав рёв очередного болида, и её лицо снова озарилось восторгом. Макс Ферстаппен, человек, привыкший к скорости, расчёту и жёсткому прессингу, на несколько минут застыл в нерешительности. В его чётко выверенном мире появилась странная, тихая загадка по имени Мария из Воронежа. И он, к своему удивлению, захотел её разгадать.

***

      Вечер после первой и второй практики был таким же провальным, как и сама сессия. Макс сидел в полумраке задней комнаты клуба, который был отгорожен от веселящегося паддока. Перед ним стоял третий, а может, уже четвёртый виски. Он не считал. В ушах стоял оглушительный гул — не болидов, а собственных мыслей. Разборки с Келли по телефону были очередными, ядовитыми и по кругу. Одна и та же пластинка: «Когда?», «Почему не сейчас?», «Все ждут». А он не хотел. Не видел этого будущего. Их давно ничего не связывало, кроме детей и привычки. Она была матерью его детей, и это было единственное, что не подвергалось сомнению. Он был пьян, разбит и зол на весь мир. На команду за неидеальную машину, на себя за ошибки, на Келли за это давящее ожидание, на папарацци, которые, он знал, караулили у выхода. Вдруг чьё-то прикосновение к его плечу заставило его вздрогнуть. Он собирался грубо отмахнуться, но поднял взгляд и увидел её. Ту самую девушку. Русскую. Марию. Она выглядела ещё более потерянной в этом гламурном хаосе, чем в аэропорту. На её лице была не тревога, а скорее решимость. — You… need go, — тихо, но чётко сказала она, коверкая слова. — Paparazzi. There. — Она показала пальцем в сторону выхода. Макс мрачно усмехнулся. «Отличный финал для дерьмового дня». — Let them see, — буркнул он, отхлёбывая виски. — No. Bad… for you, — она нахмурилась, подбирая слова. — My room. Near. No… people. Идея была безумной. Идти с незнакомой девушкой, которая едва говорит по-английски, в её номер? Но мысль вернуться в свой люкс, где он мысленно уже видел холодное лицо Келли, была невыносима. Любое убежище казалось хорошим. Он молча кивнул и поднялся.

***

      Её комната в скромной гостинице в старом городе была полной противоположностью его апартаментов. Маленькая, залитая тёплым светом от единственной лампы, с видом на узенькую улочку. На столе лежала карта трассы, испещрённая пометками, и билет на трибуну. Пахло кофе и чем-то простым, домашним. Мария молча открыла мини-бар и протянула ему бутылку воды. Он покачал головой и взял маленькую бутылочку алкоголя. Сесть ему пришлось на диван, она устроилась на краю кровати. Первые минуты прошли в тяжёлом молчании. Макс пил, она смотрела на него с любопытством, без подобострастия, которое он видел в глазах других. — Спасибо, — наконец выдавил он. — Пожалуйста, — она поняла и кивнула. Он попытался заговорить, но её уровень английского обрубал любую сложную мысль на корню. С невольным раздражением он достал телефон, открыл приложение-переводчик и протянул ей. — Скажи, — коротко бросил он. Она взяла телефон, её пальцы неуверенно пробежали по экрану. Она набрала фразу и показала ему: «Ты не должен быть здесь. Тебя наверное ждёт жена». Макс фыркнул, взял телефон. «Нет жены. Мы не женаты. Гражданский брак». Он видел, как она перевела слово «civil marriage» и на её лице появилось понимание, смешанное с новыми вопросами. — Но… children? — спросила она вслух. — Да, дети есть, — он снова взял телефон. Ему было странно легко это делать. Гораздо проще, чем говорить вслух. Он печатал, давя на клавиши, выплёскивая наружу то, что годами держал в себе. «Она ждёт предложения. Все ждут. Но я не хочу. Я не вижу нашего будущего. У нас давно ничего нет. Она просто мать моих детей». Он швырнул телефон на кровать рядом с ней. Мария прочитала, и её глаза расширились. Не от шока, а от осознания. Она медленно набрала ответ. «Это очень грустно. Для всех. Для неё. Для тебя. Для детей». Макс прочитал и закрыл глаза. Кто-то сказал ему это прямо, без осуждения, без попыток дать совет. Просто констатировал факт. «Грустно». Да. Именно так. Грустно и невыносимо. — Я не хочу туда ехать, — тихо сказал он, ему нужно было это сказать вслух. — Не хочу видеть её сегодня. Мария посмотрела на его измождённое лицо, на пустые бутылочки из мини-бара. Она снова взяла телефон. «Ты можешь остаться здесь. На диване. Он неудобный, но лучше, чем ничего». Он прочитал и впервые за этот вечер его губы тронуло что-то вроде улыбки. Неудобный диван в крошечном номере посреди Баку вдруг показался ему самым желанным местом на земле. Здесь не было чемпионских ожиданий, разочарованной невесты и давящего груза прошлого. Здесь была только тишина, странная девушка с карими глазами и переводчик, который, как ни парадоксально, помогал ему говорить правду лучше, чем любой психолог. — Спасибо, — снова сказал он, и на этот раз в его голосе была не вежливость, а искренняя, глубокая благодарность. Мария в ответ лишь улыбнулась и пошла доставать из шкафа дополнительное одеяло. В этой комнате, пахнущей кофе и старым городом, шестикратный чемпион мира нашёл то, чего не мог найти ни в одной победе, — простое человеческое участие.

***

      Сознание возвращалось к Максу медленно и неохотно, как заевшая плёнка. Первым пришло ощущение — тупая, пульсирующая боль в висках, знакомое похмельное эхо. Потом — одеревеневшая шея и ноющая спина. Он лежал на чём-то жёстком и неудобном, укрытый по горло мягким, чуть пахнущим чужим парфюмом одеялом. Он заставил себя открыть глаза. Потолок. Чужой, белый, с тонкой паутиной трещин. Он медленно повертел головой, скрипя позвонками. Комната. Маленькая, залитая утренним солнцем. На стуле у зеркала — его куртка. На полу у кровати — аккуратно поставленные его кроссовки. Где я? Память отказывалась работать, выдавая лишь обрывки: тёмный бар, звон бокалов, гневный голос Келли в трубке, холодный вкус виски… и потом… тишина. И карие глаза. Он резко сел, и комната поплыла. В этот момент из ванной вышла она. Та самая девушка из аэропорта. Она была уже одета в простые джинсы и футболку, волосы собраны в небрежный хвост. В руках она держала два стакана с водой. Увидев, что он проснулся, она остановилась, на её лице мелькнула лёгкая нерешительность. — Доброе утро, — тихо сказала она по-русски, потом, спохватившись, перешла на английский: — Good morning. Макс провёл рукой по лицу, пытаясь привести мысли в порядок. — Утро, — хрипло бросил он. — Что… что произошло? Я ничего не… — он жестом показал на голову. Она поняла. Поставила стакан с водой на тумбочку рядом с ним и села на край кровати, держа дистанцию. — You… come. Very… — она искала слово, покрутив пальцем у виска, — …angry. Sad. Drink. Sleep. — Она показала на диван. — I… cover. — Показала на одеяло. Он смотрел на неё, и кусочки пазла начали складываться. Провальная практика. Ссора с Келли. Папарацци. Её предложение укрыться. И эта комната. Он не помнил разговоров, не помнил деталей, но помнил чувство — острое, гнетущее одиночество, которое вдруг сменилось на эту тихую, безмолвную заботу. Стыд и благодарность нахлынули на него одновременно. — Спасибо, — сказал он, и его голос прозвучал искреннее, чем когда-либо на послемоночных пресс-конференциях. — Thank you. For… everything. Я был не в себе. — No problem, — она мягко улыбнулась. — You… good now? — Да, — он кивнул, хотя голова раскалывалась. Он отхлебнул воды, и холодная жидкость стала бальзамом. Вдруг его взгляд упал на неё, и в памяти что-то щёлкнуто. Не просто девушка из клуба. Аэропорт. Столкновение. Растерянное лицо и ломаный английский. Плюшевая лягушка. — Это… это же ты, — прошептал он. — В аэропорту. Я в тебя врезался. Её глаза широко распахнулись от удивления, что он помнит. — Да! Yes! — она закивала, и на её щеках выступил румянец. — It was me. Макс покачал головой, поражённый странностью ситуации. Судьба, казалось, сталкивала их снова и снова, будто пыталась что-то сказать. Сначала он чуть не сбил её с ног, а потом она, его случайная жертва, спасла его от самого себя и от назойливых камер. Он поднялся с дивана, его тело протестовало против каждого движения. — Мне пора, — сказал он, надевая куртку. — У меня… дела. Третья практика. Она молча кивнула, понимающе. Она проводила его до двери. Воздух в комнате повис в неловкой, но тёплой паузе. Он чувствовал, что простое «спасибо» было недостаточным. Но что ещё он мог предложить? Деньги? Приглашение в паддок? Это обесценило бы её простой, искренний жест. Он открыл дверь и уже сделал шаг в коридор, когда её голос остановил его. — Макс. Он обернулся. Она стояла в дверном проёме, освещённая утренним солнцем. — If you… again… angry, sad… — она медленно подбирала слова, глядя ему прямо в глаза. — You can… come. Here. Always. Эти простые слова, сказанные с таким трудом, прозвучали для него громче любых оваций. Это было не предложение, не намёк. Это было разрешение быть слабым. Разрешение быть просто человеком, а не Максом Ферстаппеном, титулованным гонщиком. Он смотрел на неё — на эту хрупкую девушку из Воронежа, которая, не зная его, проявила к нему больше человечности, чем многие из его ближнего круга. Он не нашёл слов. Он просто кивнул, коротко и твёрдо, надеясь, что этот кивок передаст всё, что он чувствовал — благодарность, извинения и обещание, что он запомнит эти слова. — Удачи на трассе, — тихо сказала она по-русски, уже зная, что он не поймёт, но сказала это от всего сердца. Макс вышел в коридор, и дверь тихо закрылась за ним. Голова ещё болела, проблемы никуда не делись, но внутри у него появилось что-то новое — маленькая, тёплая точка спокойствия. Точка по имени Маша, где в шумной, безумной жизни чемпиона нашлось место для тихого «всегда».

***

Воздух в день квалификации в Баку был наэлектризован. Не только от жары и гула моторов, но и от предвкушения битвы. Мария, сжимая в руке свой билет на трибуну Т1, пробиралась сквозь толпу. Вчерашний вечер казался ей сюрреалистичным сном. Она помнила, как он ушёл, как кивнул ей, и как в её душе осталось странное, щемящее чувство — смесь нежности к этому раненому зверю и полного понимания, что их миры разделяет пропасть. Подойдя к контролю, она протянула свой билет. Охранник что-то проверил на планшете, его лицо выразило лёгкое недоумение. — What, — пробормотала она. Охранник поговорил по рации, и через минуту к ним подошёл улыбчивый молодой человек в идеально отглаженной рубашке с логотипом «F1 Experiences». — Мария? — спросил он, и к её изумлению, произнёс это имя с идеальным русским акцентом. Она кивнула, ошеломлённая. — Пойдёмте со мной, пожалуйста. Ваш билет был… апгрейднут, — он улыбнулся загадочно и жестом пригласил её следовать за ним. Они миновали толпу, прошли через несколько постов охраны и оказались в совершенно ином мире. Мире мягких ковров, прохладного кондиционированного воздуха и запаха дорогого кофе. Это был VIP-ложа. Сквозь панорамное стекло открывался потрясающий вид на прямое и пит-лейн. Мария застыла на пороге, чувствуя себя Золушкой на балу, в своей простой футболке и с рюкзаком за плечами. — Вам здесь будет удобно, — сказал молодой человек по-русски, подводя её к креслу у самого стекла. — Здесь есть бар, еда. Наслаждайтесь шоу. — Но… как? Почему? — растерянно спросила она. Помощник улыбнулся, и в его глазах мелькнул понимающий огонёк. Он не назвал имён, но сделал едва уловимый жест головой в сторону трассы: — Вам оказали особое внимание. В знак благодарности. Этого было достаточно. Мария поняла. Это был Макс. Он не просто ушёл утром. Он сделал это. Её сердце забилось чаще. Квалификация пролетела как один напряжённый, оглушительный вихрь. Она видела, как болид Макса с номером «1» был быстр, как молния. Всё шло к тому, что он заберёт поул. Но потом случился последний поворот в его финальной попытке. Мария, не будучи экспертом, всё же увидела это — его машина на мгновение дрогнула, её задняя часть нервно вильнула, выбив его из идеальной траектории. Он проскочил финишную черту, но время было потеряно. Когда результаты высветились на табло, она увидела — P4. Четвёртое место. Рядом с его именем не было заветного «P1». Толпа в ложе ахнула, кто-то разочарованно выдохнул, кто-то, болевший за других, тихо ликовал. Мария же смотрела только на него. Он вылез из болида, и даже с такого расстояния она увидела, как он швырнул на асфальт защитные перчатки. Его поза, его резкие движения кричали о ярости. Когда он направился к так называемой «зону разгона», где его ждали журналисты, по его спине можно было бы рубить дрова. Он прошёл сквозь толпу репортёров, не останавливаясь, игнорируя протянутые микрофоны. Он и раньше был немногословен, но сейчас от него исходила такая аура чистой, неконтролируемой ярости, что, казалось, воздух вокруг него трещал от статического электрительства. От него действительно можно было прикуривать. Он исчез в недрах гоночного гаража Red Bull, захлопнув за собой дверь в свой мир разочарования и гнева. Шоу закончилось. Vip-ложа начала быстро пустеть. Богатые болельщики, спонсоры, знаменитости — все устремились по своим делам, обсуждая неудачу чемпиона как досадную мелочь. Через мгновение Мария оказалась одна на просторном балконе. Гул моторов сменился навязчивым гудением в ушах. Ветер с Каспийского моря трепал её волосы. Она стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на опустевшую трассу, на суетящихся механиков в боксе Red Bull. Она не понимала тонкостей гоночной стратегии или инженерных проблем. Но она понимала боль. Она видела её в его сгорбленных плечах, в том, как он сбросил перчатки. Она видела того самого мальчика, который пришёл к ней вчера — разбитого, золого и одинокого. И в этот момент она поняла, что её «всегда», сказанное утром, было не просто словом. Это было обещание. И она надеялась, что он это помнит. Потому что сегодня ему, возможно, нужно оно снова. Мария стояла на балконе опустевшей VIP-ложи, опершись о прохладное стеклянное ограждение. Внизу, на подиуме, гремела музыка, и три гонщика, занявшие первые три места, обливали друг друга шампанским. Яркие вспышки фотокамер, смех, ликование — всё это казалось ей теперь спектаклем, происходящим где-то в параллельной вселенной. Её вселенная в этот момент была здесь, в этой тишине, с видом на затихающую трассу и закрытый бокс «Ред Булл», где, она знала, бушевала своя личная драма. Она вдыхала солёный воздух, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Вероятнее всего, она видела всё это в последний раз. Завтра — гонка, а послезавтра — самолёт обратно в Воронеж, к лекциям, сессиям и своей обычной жизни. Этот миг был подарком, прекрасным и горьким одновременно. И вдруг тишину разрезал знакомый голос. Гневный, срывающийся на крик, доносящийся из приоткрытого окна командного центра «Ред Булл», расположенного прямо под ложей. — Я сказал НЕТ! Никаких комментариев! Никаких намёков! Это был Макс. Его голос был словно раскалённый металл. Мария невольно отшатнулась от перил, сердце заколотилось. Она не видела его, но каждое слово било по нервам. — А что я должна была говорить, Макс? — это был более высокий, но не менее жёсткий женский голос. Келли. — Они спрашивают! Все ждут! Ты думаешь, мне приятно стоять и улыбаться, когда ты игнорируешь всех, как будто ты один во всём мире? — Моя работа — гоняться, а не устраивать шоу для твоих подписчиков! Ты специально это сделала! Специально намекнула этим стервятникам, чтобы прижать меня! — Может, потому что иначе до тебя не доходит?! Мы живём как будто в разных мирах! Ты даже не пришёл вчера… — Я был ЗДЕСЬ! Я РАБОТАЛ! — его крик достиг апогея, и послышался звук чего-то упавшего, возможно, стула или инструмента. — У нас нет ничего, Келли! Ничего, кроме детей! Пора это понять! Внизу, у бокса, несколько механиков застыли, уткнувшись в планшеты или делая вид, что яростно что-то крутят. Никто не поднимал глаз. Никто не вмешивался. По их сгорбленным плечам, по быстрому обмену взглядами было ясно: это не впервые. Они были солдатами на передовой, привыкшими к урагану эмоций своего пилота. Мария стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться. Ей было стыдно подслушивать, но она не могла заставить себя уйти. Её охватывало странное чувство вины, будто она была невольным свидетелем чего-то, что не предназначалось для чужих глаз. И в то же время — острая, щемящая жалость к нему. К ним обоим. Вдруг позади неё раздались шаги. Она обернулась. На пороге стоял тот самый помощник, что привёл её утром. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тревога. — Мария, пожалуйста, проходите. Вам пора, — мягко, но настойчиво сказал он по-русски. Она молча кивнула, с облегчением и разочарованием одновременно. Последний взгляд на трассу, на тот самый бокс, из которого ещё доносились приглушённые, но всё ещё яростные голоса, и она последовала за ним. Машина ждала у служебного выхода. Путь до её скромной гостиницы занял не больше десяти минут. Они ехали молча. Помощник не задавал вопросов, и Мария была ему благодарна. Остановившись у входа, он наконец повернулся к ней. — Сегодняшнее… происшествие… — он тщательно подбирал слова. — Лучше никому не упоминать. Для вашего же блага. — Я понимаю, — тихо ответила она. — Я никому не скажу. Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности. — Завтра гонка. Желаю вам приятно провести время. Мария вышла из машины и медленно поднялась в свой номер. Комната показалась ей вдруг пустой и безмолвной после того оглушительного дня. Она подошла к окну. Где-то там, в своём роскошном люксе, он, наверное, остался один на один со своим гневом и разочарованием. А она была здесь, с одним лишь знанием того, что даже у королей трассы бывают дни, когда их трон сделан из битого стекла. И её «всегда», её предложение убежища, теперь казалось не наивной фантазией, а спасательным кругом, брошенным в бушующее море его жизни. И она с ужасом и надеждой думала, воспользуется ли он им снова.

***

      Комната погружалась в сумерки. Мария, смыв с себя пыль и грохот трассы, закуталась в свой единственный шёлковый халат — тёмно-синий, почти ночной, подарок мамы на отъезд. Он был единственным напоминанием о доме в этой чужой стране. Она собиралась заварить чай, разобрать фотографии с телефона и просто побыть наедине с мыслями, пытаясь осмыслить этот сумасшедший день. Внезапно в дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Сердце ёкнуло. Может, горничная? Или тот помощник что-то забыл? Она подошла к двери и приоткрыла её, не глядя в глазок. На пороге стоял он. Макс Ферстаппен. Закутанный в чёрный худи с надвинутым на лоб капюшоном, в тёмных очках, скрывающих взгляд. В одной руке он сжимал бутылку виски без этикетки, дорогого, судя по тяжёлому хрустальному флакону. Он выглядел не как шестикратный чемпион мира, а как беглец, затравленный волк, загнанный в угол. Увидев её в халате, с распущенными влажными волосами, он резко дёрнулся назад. — Извините, я… — его голос был хриплым, он жестом показал на комнату за её спиной. — Вы не одна? Я помешал. Мария не поняла слов, но поняла жест и его напряжение. Она растерянно оглянулась в свою пустую, залитую вечерним светом комнату, затем отступила на шаг, широко распахнув дверь. Молчаливым жестом она приглашала его войти. Он колебался секунду, затем резко шагнул внутрь, будто боясь, что его увидят. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав его от внешнего мира. Они стояли друг напротив друга в центре номера. Напряжение витало в воздухе, густое, как смог. — Я вам помешал, — снова сказал он, снимая очки. Его глаза были уставшими, с красными прожилками, но в них горел тот самый знакомый огонь ярости и боли. Мария лишь покачала головой, давая понять, что не понимает. Он с раздражением вздохнул, порылся в кармане и протянул ей свой телефон с открытым приложением-переводчиком. На экране был набран текст: «I disturbed you.» В этот самый момент телефон резко завибрировал и зазвонил. На экране ярко горело имя «KELLY». Макс замер, его челюсть сжалась. Звонок оборвался и почти сразу же начался снова. И снова. Это был не звонок, это был штурм. Настойчивый, безжалостный. Не говоря ни слова, Макс взял телефон у неё из рук, его палец резко дёрнулся, и экран погас. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Он посмотрел на Машу, затем снова поднял телефон, но не свой, а показал на её аппарат, лежащий на тумбочке. — Можем… использовать твой? — он показал пальцем на неё, потом на телефон, имитируя набор текста. Она поняла и кивнула, протягивая ему свой смартфон. Он открыл переводчик и начал печатать, его пальцы двигались с привычной скоростью гонщика. «Прости за вторжение. Мне некуда было идти.» Мария прочитала, взяла телефон и медленно, тщательно набрала ответ. «Ничего. Ты не помешал. Я была одна.» Она показала ему экран, и он кивнул, с облегчением выдохнув. Затем он поднял бутылку виски. «Выпьем? Я не хочу пить один.» Она улыбнулась. В её мини-баре не было стаканов для виски, только маленькие стеклянные стопки. Она принесла две и поставила на стол. Макс открутил пробку и налил золотистой жидкости по края. Он протянул ей один бокал, взял второй и одним движением опрокинул его в горло. Он пил не для удовольствия, а чтобы тушить внутренний пожар. Мария сделала маленький глоток. Огонь распространился по горлу, согревая изнутри. Она снова взяла телефон. «Ты очень зол сегодня.» Он прочитал, мрачно усмехнулся и налил себе ещё. «Всё разваливается. Машина. Отношения. Я ненавижу эту игру.» Он имел в виду не гонку, а всё то, что происходило вокруг неё. «Но ты любишь гонять,» — написала она, вспоминая его лицо в момент, когда он был сосредоточен на трассе, до того как всё пошло наперекосяк. Он посмотрел на неё с удивлением, как будто она знала его всю жизнь, заглянула в самую суть. «Да. Это единственное, что имеет смысл. Когда я один в машине. Всё остальное… шум.» Они сидели так больше часа, передавая телефон туда-обратно, как самую ценную вещь на свете. Он писал о давлении, о том, как все чего-то ждут, о том, что он чувствует себя в золотой клетке. Она писала о своём страхе не оправдать надежды родителей, о том, как сложно быть одной, о своей простой мечте просто быть счастливой. Он не говорил о Келли, она не расспрашивала. Но всё витало в воздухе. Он пил, и с каждым глотком его плечи постепенно расслаблялись, взгляд терял остроту ярости, сменяясь на усталую грусть. В какой-то момент он написал: «Спасибо. За тишину.» Мария прочитала и, не беря телефон, просто посмотрела на него и улыбнулась. Ей не нужны были слова, чтобы понять. В её маленьком номере, пахнущем её духами и дорогим виски, он нашёл то, что не мог найти нигде — тишину. Не отсутствие звука, а отсутствие требований, ожиданий и суждений. И в этой тишине два человека из абсолютно разных миров, не говоря на одном языке, вели самый честный разговор в своей жизни.

***

Алкоголь и странная близость делали своё дело. Формальности растворились, как лёд в виски. Они всё ещё пользовались телефоном, но теперь это было скорее игрой, необходимостью для сложных мыслей. Мария ловила общий смысл его простых фраз. Ей хватало её базового английского, чтобы кивать, улыбаться и отвечать короткими «yes», «no», «I understand». В какой-то момент Макс поставил свой стопку и жестом показал, что ищет туалет. — Bathroom? — спросил он. Мария, уже расслабленная, машинально, без задней мысли, кивнула и указала рукой в сторону небольшой двери. — Through bedroom, — сказала она, вспомнив одну из заученных фраз. Она на секунду забыла. Забыла, что на кровати в спальне, куда он сейчас направлялся, лежали её вчерашние покупки. Новое, откровенно дорогое для неё чёрное кружевное бельё, которое она купила под влиянием момента и атмосферы Гран-при, который она как раз примеряла перед душем, когда он постучал. Вещи лежали поверх чемодана, на самом виду, как немое свидетельство её маленьких, сокровенных желаний. Макс вышел из ванной, и его взгляд случайно скользнул по кровати. Чёрное кружево. Гель-смазка, знакомая упаковка. Точно такая была подарена Шарлем на одну из его побед. Макс оставил её в чемодане, в котором возит вещи с моторхоума. Он замер на пороге, рассматривая это невольное откровение. Что-то внутри дрогнуло. Это была не гламурная, отточенная эстетика Келли, всегда идеальной, как с обложки. Это было что-то частное, настоящее, трогательное в своей откровенности. Когда он вернулся в гостиную, его взгляд на Марию изменился. Она сидела, поджав под себя ноги, её тёмно-синий халат задрался, открывая бледную кожу бёдер. Она была такой… домашней. Непричесанной, без макияжа, укутанной в слишком неприличный для неё халат. Он никогда не думал, что она может быть такой вызывающей. Келли никогда не позволяла себе быть такой расслабленной. Она всегда была «фото-рейди», даже в час ночи. Алкоголь гудел в его висках, приглушая голос здравого смысла и ответственности. Он медленно подошёл и сел рядом с ней на диван, так близко, что их бедра почти соприкоснулись. Он не сказал ни слова, просто вдруг обвил её рукой и притянул к себе в охапку, как будто искал точку опоры в рушившимся мире. Мария ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Его тело было твёрдым и тёплым. Он наклонился к её шее, уткнулся лицом в её влажные волосы и глубоко вдохнул. Пахло её простым шампунем, чистотой и чем-то неуловимо женственным. Слова пошли сами собой, тихие, приглушённые гулом в голове. — So… you like black? — его голос был низким, бархатным от виски и чего-то ещё. Мария замерла. Она не поняла. Чёрный? Она посмотрела на свой синий халат, на свои светлые волосы. — What? — прошептала она. — I saw… — он не стал объяснять, лишь его рука, лежавшая у неё на талии, медленно поползла вниз, на бедро. Ладонь была горячей, даже через шёлк. — Your new things. Осознание ударило её, как ток. Она вспомнила разбросанное на кровати бельё. Щёки пылающим румянцем залила краска стыда и смущения. Она попыталась отодвинуться, встать, но его рука на её бедре мягко, но неуклонно удержала её на месте. Место под его ладонью горело. Горело от стыда? Нет. От нового, острого, запретного ощущения. Её собственное тело, казалось, предавало её, отвечая на его прикосновение дрожью. В голове у неё самой больше не было мыслей, только алкогольный туман и странное, сладкое головокружение. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха. — I prefer red, — прошептал он ласково, и в его голосе была улыбка. Его рука лежала на её бедре, и сквозь тонкий шёлк халата он отчётливо чувствовал край чего-то кружевного, тонкую лямочку. Он понял, что под халатом она была в белье. И его пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в шёлк и в её кожу под ним, сжигая последние остатки дистанции между миром чемпиона Формулы-1 и миром обычной девушки.

***

      Тишина в комнате стала густой, тягучей, наполненной лишь прерывистым дыханием и отдалённым гулом города за окном. Макс замер, его рука всё ещё лежала на её бедре, а в голове бушевала буря противоречий. Он чувствовал её напряжение, её смущение, и какая-то часть его, та, что всегда всё контролировала, сжалась от стыда. Он готов был отступить, извиниться, схватить свою бутылку и бежать прочь, как он всегда и делал, сбегал — от проблем, от чувств, от самой себя. Но в этот момент она медленно, почти невесомо, поднялась с дивана. Макс инстинктивно выпрямился и пододвинулся к краю, его взгляд был полон вопроса и внезапной неуверенности. Мария повернулась к нему лицом. Её карие глаза, обычно такие растерянные, сейчас были ясными и твёрдыми. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую он только что создал. В её взгляде не было ни вызова, ни игры. Была лишь тихая, горьковатая правда. — Утешительный приз? — тихо произнесла она по-русски, глядя ему прямо в глаза. Макс не понял слов, но понял интонацию и смысл, прочитанный в её взгляде. «Is this a consolation prize?» — перевёл он про себя. Она спрашивала, не хочет ли он получить утешительный приз, помощью для развлечения, в вечер после неудачной квалификации. Он смотрел на неё, на это хрупкое, но такое сильное существо перед ним, и слова застряли у него в горле. Его взгляд непроизвольно скользнул вниз, к поясу её халата, где шелковый бант ослаб и едва держался. С Келли всё всегда было по определённым правилам. Он был главным. В болиде, в отношениях, в постели. Он вёл, он контролировал, он брал то, что хотел. Это была ещё одна форма управления, ещё одна гонка. Но здесь, в этой тесной комнате, с этой девушкой, которая смотрела на него без тени подобострастия, он чувствовал себя на краю неизвестности. Он боялся. Боялся сделать что-то не так, обидеть, сломать эту хрупкую связь, которая была для него сейчас важнее любой трофейной полки. Телефон с переводчиком лежал на столе забытый, его экран погас. Они остались один на один с языком взглядов и прикосновений. И тогда он перестал думать. Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку. Его пальцы коснулись шелкового пояса на её талии. Он не дёрнул, не сорвал. Он просто взял в руки уже ослабленный бант и медленно, почти с благоговением, развязал его. Полы халата тихо расступились.

***

      Воздух в номере, только что наполненный откровением и трепетом, сгустился, стал тягучим и сладким, как мед. Мария, поддавшись порыву, который был сильнее стыда и разума, медленно опустилась на его колени. Он не почувствовал её вес, для Макса он был невесомым. С Келли он такого не испытывал, всегда было что-то не так, неудобно, всё затекало. Но с Машей, всё по-другому, каждый нерв Макса ощущал это прикосновение, как удар током. Шёлк халата окончательно распахнулся, и алое белье, тонкое и соблазнительное, прижалось к грубой ткани его джинс. Она ожидала, что его руки немедленно обнимут её, притянут, начнут исследовать её тело с той же стремительностью, с которой он ведёт свой болид. Но ничего не произошло. Макс сидел неподвижно, как статуя, высеченная из напряжения. Его руки лежали на его собственные руки лежали на диване, сжатые в белые от напряжения кулаки. Мускулы на его скулах и шее напряглись, дыхание сбилось, стало прерывистым и хриплым. Он смотрел на неё, но в его глазах бушевала внутренняя буря. Алкогольный туман рассеялся перед лицом внезапно нахлынувшей ответственности. Он видел её застенчивость, её чистоту, и это било сильнее, чем любой адреналин. — Стоп, — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в тишине комнаты это прозвучало как выстрел. Он заставил себя произнести эти слова, хотя каждое его тело кричало о другом. — Я должен спросить… Сколько тебе лет? Ты выглядишь… очень молодо, — задыхаясь от возбуждения. Он сказал это с трудом, выдавливая из себя каждое слово. Мысль о том, что он может сломать что-то хрупкое и невинное, ударила по нему, как ледяной душ. Его репутация, её будущее — всё это пронеслось в его голове за долю секунды. Мария, сидя у него на коленях и чувствуя стальную напряженность его тела, смущённо отвела взгляд. — Мне… nineteen, — тихо выдохнула она, поднимая на него глаза, полные смеси страха и надежды. — Мне девятнадцать. Эти два слова стали магическим заклинанием, снимающим последние оковы. Облегчение, горячее и стремительное, волной прокатилось по нему. Он не сломал ничего хрупкого. И тогда с ним случилось то, чего он так долго был лишён. Чистое, животное, ничем не сдерживаемое желание. С тихим, низким рычанием, исходящим из самой глубины его груди, его руки взметнулись вверх. Он схватил её за бёдра, его сильные, привыкшие сжимать руль пальцы впились в её мягкую, податливую плоть сквозь тонкое кружево, и он резко, почти грубо, притянул её к себе вплотную. Кожа под руками горела и ныла, завтра там точно будут синяки. Теперь между ними не было ни миллиметра свободного пространства. Каждый изгиб её тела — мягкие бёдра, мягкий живот, упругая грудь — отпечатался на нём. Он чувствовал жар её кожи сквозь шелк и кружево. Его губы нашли её губы. Это был странный поцелуй — жадный, требовательный, почти отчаянный с его стороны, но неуверенный и робкий с её. Её губы были мягкими, почти неподвижными, сладкими и терпкими от виски. Она замерла, не зная, как ответить, её тело оцепенело от волны новых ощущений. Не было никакой техники, только чистая, наивная отдача. Макс почувствовал это. Он отстранился всего на дюйм, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её кожу. — What was that? — прошептал он, его голос был низким и хриплым от сдерживаемой страсти. Он смотрел на её раскрасневшееся лицо, на её испуганно-восторженные глаза, в которых плескалось настоящее чудо. — Это… это был твой первый поцелуй? Удивление, которое он не пытался скрыть, было написано у него на лице. В его мире, в его окружении, где всё было продиктовано гламуром и опытом, это казалось невозможным. Мария, пылая от стыда и переполняющих её чувств, не смогла найти английских слов. Она просто опустила глаза и кивнула, а потом, уже по-русски, тихо, как самое сокровенное признание, выдохнула: — Да… Он понял. Это короткое слово, этот смиренный кивок растрогали его так, как не смогла бы ни одна искусная уловка опытной женщины. В её невинности была сила, которая обезоружила его полностью, снесла все его защиты. — Ты прекрасна, — сорвалось у него с губ. Он не думал, правильно ли произносит слова, в голове всё смешалось, английский, голландский. Он просто сказал то, что чувствовал. И он вернулся к её губам. Но на этот раз его поцелуй был другим. Он не был стремительным и жадным. Он был медленным, нежным, обучающим. Он водил своими губами по её губам, показывая ритм, подсказывая движение, приглашая. Он был терпелив, как никогда в жизни. Он касался уголков её рта, проводил кончиком языка по линии губ, давая ей привыкнуть. И постепенно, робко, её губы начали отвечать. Неумело, несмело, но они двигались в унисон с его губами. Её руки, до этого безвольно лежавшие по сторонам, поднялись и коснулись его груди, ощущая напряженные мускулы сквозь тонкую ткань футболки, затем обвили его шею, впуская его в свое пространство. В этой маленькой, простой комнате в Баку, вдали от огней софитов, гоночных трасс, золотых клеток и давящих ожиданий, трёхкратный чемпион мира заново учился целоваться. И его самой желанной ученицей была девушка самая простая, не модель, и не знаменитость, для которой всё это было впервые.

***

Ночь, последовавшая за тем поцелуем, стала для Макса откровением, возвращением к чему-то настоящему, давно забытому. Это была не обычная рутина, а что-то новое. Когда он, уже лежа с ней на кровати, в промежутке между поцелуями, спросил тихо: «Is this… your first time?» — и снова увидел тот же смущенный кивок, всё внутри него перевернулось. Его привычная ярость и стремительность, его огонь, с которым он штурмовал каждый поворот, уступили место терпению, которого он не знал даже за рулём, выдерживая стратегию. Он не торопился, не требовал. Он был исследователем, открывающим новую, неизведанную землю. Его пальцы, способные на микроскопические корректировки руля на запредельных скоростях, теперь скользили по её коже с благоговейной осторожностью. Он развязывал застежки алого белья так же медленно, как когда-то развязывал шелковый пояс халата, давая ей время остановить его. Но она не останавливала. Её глаза, широко открытые, доверчивые, были полны слез наворачивающегося чувства. Он шёл медленно, следя за каждой её реакцией. За резким вздохом, когда его губы коснулись ключицы. За тихим стоном, когда его ладонь обняла её грудь. За расширением её зрачков в полумраке комнаты, когда его рука опустилась ниже, скользя по шелку трусиков, ощущая влажное тепло. Он спрашивал шепотом: «Is this okay?», и её кивок был для него важнее любой победы на подиуме. Вдруг он перешел к шее. Оставляя засос на ключице. Завтра его будет видно, но об этом никто не думал. — Подожди, — Макс встал, и Маша почувствовала, как проминается диван. Он аккуратно Взял девушку и отнес на кровать. Оставив её в предвкушении, он взял лубрикант и разогрел в руках. Опыт не пропьёшь, и он начал осторожно. Когда он вошел в неё, это было не вторжением, а возвращением домой. Он видел, как она зажмурилась, готовясь к боли, о которой её предупреждали подруги. Но боли не было. Был лишь момент напряжения, растворенный в волне нежности, которую он изливал на неё поцелуями и шепотом. Было только нарастающее, странное, сладкое напряжение, которое разливалось из самого центра её существа, заполняя каждую клеточку. Он двигался плавно, ритмично, его глаза не отрывались от её лица, ловя каждую эмоцию. И тогда это случилось. Сначала испуганный вздох, потом дрожь, пробежавшая по всему её телу, волна за волной, все сметающая на своем пути. Её тело выгнулось, пальцы впились в его плечи, и из её глотки вырвался тихий, сдавленный крик, больше похожий на стон освобождения. Напряжение, копившееся всю ночь, всю жизнь, разрядилось, разлилось по всему телу ослепительным теплом, заставившим её беззвучно плакать, пока слёзы текли по вискам и смешивались с каплями его пота. Он вышел плавно, чтобы не причинить боль. Встав с кровати, он всё сделал как нужно, вытерев себя и Машу, с такой заботой, как будто она хрупкая сфера, которая вот вот разобьётся. Он держал её потом, прижимая к своей груди, чувствуя, как бешено стучит её сердце, постепенно успокаиваясь в унисон с его. Он не отпускал её, гладил её волосы, спину, и шептал что-то на голландском — хриплые, гортанные слова, полные незнакомых ей звуков. И ей не нужен был перевод, чтобы понять — это были слова благодарности, нежности и того самого облегчения, что приходит не после гонки, а после долгого, изматывающего пути, в конце которого ты наконец-то нашел то, чего не знал, что ищешь. Он был не Максом Ферстаппеном, грозой трасс. Он был просто Максом — мужчиной, который в эту ночь сам забылся и нашел себя заново в хрупких объятиях девушки по имени Маша.

***

      Сознание вернулось к Максу резко и безжалостно. В висках стучало, во рту был вкус палёной резины и вчерашнего виски. Он лежал на кровати, и на нём, прижавшись щекой к его груди и укрывшись его же футболкой, спала Маша. Он замер, оглядывая комнату. Утренний свет выхватывал из полумрака детали: её платье, висевшее на спинке стула, пустую бутылку виски на столе, её телефон. И тогда всё нахлынуло. Провальная квалификация. Скандал с Келли. Побег. Её комната. Её невинность. Её тихое, прерывистое дыхание сейчас у него на груди. За два дня эта девушка, случайно встреченная в аэропорту, стёрла целый год его жизни. Год тяжелого, мучительного отчуждения, пустых взглядов и вынужденных объятий. Год, когда он чувствовал себя запертым в золотой клетке собственного успеха. Осторожно, чтобы не разбудить её, он выбрался из-под её объятий. Она что-то прошептала во сне и повернулась на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, на которой остался его запах. Макс встал, его тело ныло, но в душе была непривычная ясность. Он зашёл в ванную, включил прохладную воду и умыл лицо, пытаясь смыть остатки алкоголя и хаоса. Потом принял быстрый душ. Вода смыла пот и запах стресса, но не смогла смыть образ её лица, искажённого наслаждением. Затем он сделал нечто, чего никогда раньше не делал. Он взял телефон на стойке и, понизив голос, заказал завтрак в номер. — Это муж, — сказал он, отвечая на немой вопрос оператора. Слова прозвучали странно естественно. Он некогда не думал называть Келли своей женой. Самые сильные слова — Келли, девушка Макса. Пока ждал завтрак, он с отвращением включил свой телефон. Экран взорвался уведомлениями. Десятки пропущенных звонков от Келли, от отца, от пресс-офицера команды. Сообщения, полные гнева, тревоги и вопросов. Мир ворвался в эту комнату с оглушительным грохотом. Он игнорировал всё. Единственное, что он сделал, — это снова открыл приложение-переводчик. Он не стал писать на английском. Он стал набирать текст русскими буквами, медленно, старательно, сверяясь с переводом. «Маша. Эта ночь была особенной. Ты особенная. Спасибо. Я не могу остаться. У меня гонка. Я оставил тебе кое-что. Тебя найдёт Артем в 11. У него для тебя пропуск. Если захочешь прийти. Я буду рад тебя видеть. Макс». Он перечитал текст. Это было коряво, просто и честно. Лучше, чем любой выверенный официальный текст. Он нашёл на стуле свою командную куртку «Red Bull Racing» — ту самую, в которой он стоял на подиуме в Монако. Дорогую, технологичную, символ его статуса. Он аккуратно сложил её и положил на спинку дивана, а сверху оставил записку с текстом из переводчика. Завтрак принесли. Он расплатился наличными, оставив щедрые чаевые, и указал поставить поднос на стол. Перед тем как уйти, он на цыпочках зашёл в спальню. Маша спала, зарывшись носом в подушку. Её светлые волосы растрепались по лицу. Он наклонился и на мгновение прикоснулся губами к её виску. Она улыбнулась во сне. Он вышел из номера, не оглядываясь.

***

      На улице его уже ждала машина с тонированными стёклами. Он быстро сел в салон, и машина тут же тронулась. Только оказавшись в движении, он достал телефон и набрал номер своего помощника Артема. Звонок был быстрым и деловым, без приветствий. — Артем. Послушай внимательно. Номер отеля «Алиев», комната 307. Девушка по имени Мария. Найди её и забери в 11 утра. У неё будет пропуск с её именем. Забери его сам и привези её. Никаких вопросов, никаких разговоров. Никто не должен знать. Никто. Понял? Он говорил отрывисто, как спецагент, отдающий приказ на задание. В его голосе не было места для обсуждений. — Понял, Мистер Ферстаппен, — без лишних слов ответил Артем. Макс положил трубку и откинулся на сиденье. Он смотрел в окно на мелькающие улицы Баку. Он только что совершил самый безрассудный поступок в своей жизни. И теперь он делал всё возможное, чтобы оградить его и её от последствий. Он выстраивал оборону, как выстраивает стратегию перед гонкой. Он не позволил ничему и никому скомпрометировать этот хрупкий, невероятный островок спокойствия, который он нашёл в её объятиях. И единственное, чего он сейчас хотел, — чтобы она пришла. Машина въехала в закрытую зону паддока, и мир снова сжался до знакомых размеров: трек, боксы, гул двигателей и витающее в воздухе напряжение последних приготовлений перед гонкой. Когда Макс вышел из машины и направился к моторхоуму «Red Bull», на него обрушилась волна взглядов. Механики, инженеры, пресс-атташе — все будто выдохнули с облегчением, увидев его целым и невредимым. Но это облегчение было нервным, хрупким. Атмосфера стала густой, как масло. Казалось, в воздухе стало меньше кислорода. Они кивали ему, стараясь выглядеть естественно, но в их глазах читался немой вопрос. Они боялись сделать лишнее движение, произнести лишнее слово, словно одно неверное действие могло спровоцировать взрыв. Макс прошёл сквозь этот молчаливый бокс, не глядя ни на кого, его лицо было каменной маской. Внутри его личного моторхоума пахло знакомо — кофе, свежий пластик и чистый воздух от кондиционера. Он сбросил на кресло сумку и молча принялся раздеваться, чтобы сходи в душ. Каждое движение было выверенным, механическим. Он снимал с себя не просто одежду, а остатки той ночи, того запаха её шампуня, того ощущения хрупкости. Он понимал, что через несколько часов он облачится в свою вторую кожу — кожу гонщика. Но он не хотел думать, что этот душ смоет все воспоминания. Перед гонкой, всё остальное должно было остаться за дверью. Но он хотел чтобы она была всегда рядом. Примерно через пять минут в дверь постучали. Ритм был знакомым. — Войди, Шарль, — бросил Макс, не оборачиваясь. Дверь открылась, и на пороге появился Шарль Леклер. За последний год, вопреки всему — соперничеству на трассе и разнице в характерах, — он стал для Макса тем, кого можно было назвать лучшим другом. Они нашли общий язык в своём уникальном понимании бремени чемпионства. — Меня прислали на растерзание? — с горьковатой усмешкой спросил Шарль, расстегивая молнию на груди. — Что-то вроде того, — Макс с усмешкой посмотрел на друга, тот закрыл за собой дверь, отгородив их от внешнего мира. Его взгляд был спокоен и понимающ. — «Модель» в ярости. — Они между собой так называли Келли, когда дело доходило до её сцен. — Она рвёт и мечет. Была здесь с утра, требовала тебя видеть. Она даже мне позвонила. Макс нахмурился, но Шарль тут же успокоил его жестом. — Я сказал, что ты был у меня. Что мы обсуждали стратегию и ты заснул. Я распорядился, чтобы её не пускали в бокс. Сказал, что ты на брифинге с инженерами. Макс на секунду закрыл глаза, чувствуя волну благодарности. В их мире, полном интриг и утечек информации, настоящая дружба была дороже любого трофея. — Спасибо, Шарль. Хотя, — он открыл глаза, и в его взгляде появилось привычное упрямство, — даже если бы ты не сказал, что я у тебя… мне без разницы, что она там подумает. Шарль внимательно посмотрел на него, и его взгляд задержался на плечах Макса. — Ты… без куртки? — спросил он с лёгким удивлением. Командная куртка пилота — его неотъемлемый атрибут, особенно в день гонки. Макс не дрогнул и глазом. — Наверное, где-то оставил, — безразлично бросил он, отворачиваясь, чтобы проверить шлем. В воздухе повисло лёгкое, понимающее молчание. Шарль видел необычную мягкость в глазах Макса, несмотря на всю его усталость. Видел отсутствие куртки. И он всё понял. Не детали, но суть. И тогда Шарль улыбнулся своей обаятельной, открытой улыбкой, которая так контрастировала с обычно мрачной атмосферой вокруг Макса. — И когда ты всё успеваешь? — с искренним, почти братским непониманием покачал головой он. В его голосе не было осуждения, только лёгкое, почти завистливое восхищение этой безрассудной способностью Макса вносить хаос в свой строго распланированный мир. Макс в ответ лишь коротко хмыкнул. Ничего не объясняя, Шарль похлопал его по плечу и вышел, оставив его одного наедине с мыслями о гонке, о ярости Келли и о девушке в его куртке, которая, возможно, прямо сейчас читала его записку, написанную корявыми русскими буквами.

***

Сознание возвращалось к Маше медленно, как сквозь сладкий, густой сироп. Она потянулась, и её рука инстинктивно потянулась к тому месту на кровати, где всю ночь лежал он. Пространство было пустым и уже остывшим. От него остался лишь едва уловимый запах — дорогого одеколона, бензина и чего-то неуловимо мужского, того, что теперь навсегда будет для неё ассоциироваться со словом «Макс». Она приоткрыла глаза. В комнату заливался мягкий утренний свет, выхватывая из полумрака следы вчерашней ночи: пустую бутылку виски, две стопки. И тишину. Такую оглушительную после его присутствия. Её начинало охватывать странное чувство — смесь блаженного опустошения и щемящей тоски, — когда в дверь постучали. Настойчиво, по-деловому. Сердце ёкнуло. «Он?» — мелькнула безумная надежда. Она накинула халат, потуже завязала пояс и, поправив растрёпанные волосы, открыла дверь. На пороге стоял официант с изящным сервировочным столиком, на котором красовался серебряный поднос, крытый колпаками. Аромат свежесваренного кофе, тёплой выпечки и чего-то жареного ударил ей в нос, заставляя сглотнуть слюну. — Я… я ничего не заказывала, — растерянно произнесла Маша на ломаном английском, сжимая ворот халата. Официант, улыбнувшись, ответил на чистом русском, лишь с лёгким местным акцентом: — Это заказал ваш муж, мадам. Пожелал вам доброго утра. Он бесшумно вкатил столик в номер, оставил его посреди комнаты и так же бесшумно удалился. Маша стояла, не в силах пошевелиться. «Ваш муж». Эти слова звенели у неё в голове, вызывая прилив абсурдного счастья и стыда. Она медленно обернулась, и её взгляд упал на диван. Там, на том самом месте, где он сидел, лежала она. Его командная куртка «Red Bull Racing». Не та, что продают в фанатских магазинах, а настоящая, пилотская. Ткань была высокотехнологичной, с нашивками его имени и номера «1», с едва заметными следами использования. Купить такое было невозможно. Это был артефакт из другого мира. И на куртке, сложенная аккуратной белёной полоской, лежала записка. Она подошла ближе, сердце колотилось где-то в горле. Она взяла листок. Текст был набран русскими буквами, коряво, с ошибками, но это был её язык. «Маша. Эта ночь была особенной. Ты особенная. Спасибо. Я не могу остаться. У меня гонка. Я оставил тебе кое-что. Найди Артема у входа в паддок в 11. У него для тебя пропуск. Если захочешь прийти. Я буду рад тебя видеть. Макс». Она перечитала записку несколько раз, впитывая каждое слово. «Особенная». «Спасибо». «Я буду рад тебя видеть». В груди что-то ёкнуло, сладко и больно. Он не просто сбежал на рассвете. Он думал о ней. Он позаботился. Внезапно голод напомнил о себе. Она села и с наслаждением принялась за завтрак. Это был не просто омлет и круассан. Это был самый вкусный завтрак в её жизни, пропитанный заботой и тем невероятным чувством, что всё это — не сон. Пока она допивала кофе, раздался звонок на её телефон. Неизвестный номер. — Алло? — осторожно сказала она. — Мария? Говорит Артем, помощник Макса, — произнёс мужской голос на чистом русском. — Будьте готовы, я заеду за вами через час. Вас ждёт пропуск в паддок. Паддок. То самое святилище, куда ей, простой студентке, путь был заказан. Её мечта, которая сейчас становилась реальностью благодаря ему. — Хорошо, я буду готова, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она положила трубку и, набравшись смелости, зашла в ванную, чтобы привести себя в порядок. И тут её ждало второе потрясение. На полочке у раковины, аккуратными квадратиками, были сложены её юбка и кофта. Не те, в которых она приехала, а новые, купленные ею вчера в порыве вдохновения — элегантная шёлковая чёрная юбка миди и шёлковая блуза нежного кремового цвета. Он. Он утром, пока она спала, выбрал для неё этот наряд. Он видел её покупки, запомнил и решил, что это будет идеально. Он не просто оставил записку и куртку. Он приготовил для неё одежду, как заботливый муж перед свиданием. Маша прикоснулась к мягкому шёлку блузы. В груди стало невыносимо тепло. Это была не просто любезность чемпиона. Это было что-то личное, сокровенное. Это был его молчаливый способ сказать: «Я видел тебя. Я помню. Ты мне небезразлична». И в этот момент она поняла, что готова пойти хоть на край света, если в конце пути его ждут эти пронзительные голубые глаза. Она наденет эту юбку и кофту, накинет его огромную, пахнущую им куртку и пойдёт в его мир. Не как фанатка, а как та самая «особенная».

***

Ощущение было сюрреалистичным. Стоя перед зеркалом в своём номере, Маша не узнавала себя. На ней была её собственная, купленная на последние деньги элегантная юбка и блузка, но сверху — та самая командная куртка Макса Ферстаппена. Абсурдно большая, она укутывала её, как одеяло, а на груди ярко красовались его имя и номер «1». Она надела кепку Red Bull, подобрав под неё волосы, и почувствовала себя одновременно защищённой и невероятно уязвимой. Она шла не как зритель. Она шла как часть его мира, пусть и временная. Машина, которую прислал Макс, была тёмной и неприметной, с тонированными стёклами. Водитель молча кивнул ей, и они тронулись. Всё это было похоже на шпионский фильм.

***

В паддоке кипела жизнь, но для Макса это был привычный хаос. Он провёл утро в непрерывном движении: долгие разговоры с инженерами, внесение правок в настройки болида, сухой брифинг, где он отдавал чёткие, лишённые эмоций указания. Он был сконцентрирован, как лазер. Но под этой внешней оболочкой профессионала бушевали противоречивые чувства — остаточное тепло от той ночи и холодный страх перед неизбежным разговором с Келли. Когда пришло время переодеваться в гоночный комбинезон, он направился в свой моторхоум. Ему нужны были несколько минут тишины, чтобы психологически настроиться, чтобы загнать куда подальше образ Маши и сосредоточиться только на трассе.

***

В это самое время Артем, помощник Макса, провожал Машу по паддоку. Девушка в куртке Ферстаппена переживала, что она вызовет недоумённые и любопытные взгляды. Никто её не знал, не обращал внимания, и она, оглушённая гулом моторов и яркой суетой, чувствовала себя потерянной. Артем, выполняя поручение Макса убедиться, что она не голодна, предлагал ей то сок, то сэндвич, но она лишь молча качала головой, слишком взволнованная, чтобы думать о еде. Проходя мимо бокса Ferrari, Артем заметил Шарля Леклера, который вполуха слушал что-то своему инженеру. Идея родилась мгновенно. Подвести неизвестную девушку прямо к Максу в моторхоум — это слишком рискованно. А вот «случайно» столкнуться с его лучшим другом, который в курсе дел… Это было идеальное решение. — Мистер Леклер! — окликнул его Артем. Монегаск обернулся, его взгляд скользнул по Маше, и в его глазах мелькнуло мгновенное понимание. Куртка, только пилоты и экспертные болельщики понимали, что такие куртки были единицами. Она принадлежала Максу и нашивки были безошибочными признаками. — Познакомьтесь, это Мария, — сказал Артем, делая вид, что куда-то очень спешит. — Отведи её, пожалуйста, мне нужно срочно по делам. И, не дожидаясь ответа, он быстро ретировался, оставив Машу на попечение гонщика Ferrari. Шарль улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой. — Привет, Маша. Я Шарль, — сказал он на ломаном, но понятном русском. Он знал несколько базовых фраз, выученных для фанатов. Маша, смущённая, улыбнулась в ответ и тихо пробормотала: «Привет». — Пошли, — жестом показал Шарль и повёл её к моторхоуму Red Bull. Он подвёл её к знакомой двери, постучал и отступил на шаг, приготовившись к спектаклю. Из-за двери донёсся голос Макса. Он прозвучал ледяным, раздражённым и отстранённым, каким он всегда был перед гонкой, когда его отвлекали. — Входите! — это прозвучало не как приглашение, а как приказ. Маша невольно съёжилась от этого тона. Шарль, едва сдерживая смех, открыл дверь, мягко подтолкнул Машу внутрь и тут же захлопнул её за ней, оставшись снаружи в сладком предвкушении. Он знал, что за этой дверью сейчас развернётся драма, о которой он будет потом допытывать Макса с упоением. Маша оказалась в небольшой, технологичной комнате. Воздух пахло озоном, резиной и его одеколоном. И прямо перед ней, спиной к двери, стоял Макс. Он был босой, в одном полотенце, его спина была напряжена, а плечи подрагивали от учащённого дыхания. Он был полностью погружён в свои мысли, настраиваясь на гонку, и был готов обрушить свой гнев на любого, кто посмел его потревожить в этот момент.

***

Маша замерла посреди комнаты, её сердце бешено колотилось, оглушая даже гул моторов за стенами. Макс развернулся. Она увидела его глаза, и услышала знакомый голос, низкий и натянутый, как струна, разрезал напряжённую тишину. — Сначала на растерзание пустили Леклера, а теперь бросили тебя? — Макс говорил медленно, с едва уловимой, горьковатой усмешкой в голосе. Его шаги были бесшумными по мягкому покрытию пола, но она чувствовала его приближение каждой клеточкой своей кожи. Воздух вокруг сгустился, наполнившись запахом его геля для душа — свежим, с нотками ментола и кедра, и тем животным, теплом, которое исходило от его обнажённого тела. Он остановился вплотную, не касаясь её. Его дыхание обожгло её шею. — Вам очень идёт эта куртка, — прошептал он, и его голос прозвучал как ласка и как угроза одновременно. Маша, собрав всю свою храбрость, рождённую той ночью и его запиской, медленно повернулась к нему лицом. — Я тоже так думаю, — её голос дрогнул, но она не опустила глаз. — Это куртка моего мужа. Он отступил, смотря оценивающим взглядом. И только тогда она увидела его. Во всей его… неприкрытой силе. Он стоял, опершись руками о столешницу позади себя, облачённый лишь в маленькое белое полотенце, низко завязанное на его узких бёдрах. Влажные капли воды стекали по его груди, с напряжённых мышц пресса. Он был похож на разъярённого бога, застигнутого врасплох, и её дыхание перехватило. Она не ожидала этого. Она ожидала увидеть его в комбинезоне, сосредоточенного, готового к гонке. Но не этого — сырого, разгорячённого, опасного и невероятно сексуального. Он не дал ей опомниться. Его упрямство, его ярость от того, что его отвлекли, и та щемящая нежность, которую он испытывал к ней, — всё это слилось в один мгновенный, неконтролируемый порыв. Он резко, почти грубо, набросился на её губы. Это не был нежный, вчерашний поцелуй. Это был захват. Жестокий, требовательный, не оставляющий пространства для сомнений или сопротивления. Его язык вторгся в её рот, заявляя свои права. Одной рукой он схватил её за бедро, другой — за спину, и с лёгкостью, от которой у неё закружилась голова, поднял её и посадил на край массивного стола с чертежами и данными телеметрии. Бумаги с шелестом полетели на пол. Он отстранился всего на секунду, его глаза, тёмные от желания, пылали. Раздался резкий, громкий щелчок — он повернул замок на двери, наглухо отрезав их от внешнего мира. И затем он вернулся к ней. Его поцелуй стал ещё грязнее, ещё настойчивее. Его руки скользнули под её юбку, срывая с неё хрупкое алое бельё. Она издала тихий, задыхающийся стон, её пальцы впились в его мокрые от душа плечи, цепляясь за него, как за единственную опору в этом стремительном водовороте. Полотенце, последний барьер, упало на пол, бесшумно капитулировав. Не отступив, на ощупь, Макс нашёл флакон, который ему подарил Шарль. Когда он оторвался чтобы выдавить немного содержимого, Маша посмотрела в его руки. — Так ты у нас воришка?), — Маша с ухмылкой посмотрела на гонщика. — Это подарок Шарля, который валялся без дела, с момента покупки, — дыхание сбилось, и он быстро произнёс эти слова. Он вошёл в неё резко, без прелюдий, заполняя её своими пальцами, и она вскрикнула от неожиданности и нахлынувшей волны удовольствия. Её ноги сами собой обвились вокруг его поясницы, притягивая его ещё ближе, не оставляя и миллиметра пространства между их телами. —Если хочешь, … могу пригласить монегаска… он подтвердит подарок…— Макс говорил с придыханием. — Но учти, если он прийдет, то тебя придётся делить, так как после этого зрелища, он не уйдёт сам, — На его лице появилась дьявольская улыбка. Он не вынимал пальцы, но послышался шелест. Маша открыла глаза и увидела страшный отблеск в глазах, смесь похоти и возбуждения. Он быстро поднёс к губам презерватив и распечатал его, оставаясь пальцами в ней. Пока она получала удовольствие, он быстро подготовил себя. Высунув пальцы, девушка издала грустный вздох и посмотрела на Макса. Он облизал сои пальцы, и резко без предупреждения вошёл полностью, сливая их тела. Стол скрипел и дрожал в такт его яростным, неистовым толчкам. Она не могла думать, не могла дышать. Она могла только чувствовать — его кожу, его запах, его грубые ладони на её бёдрах, его губы на её шее. Это было не похоже на вчерашнюю нежность. Это было животно, примитивно, как битва. Но в этой битве она не была побеждённой. Она была его соучастницей, отвечая ему той же дикой, отчаянной страстью, впиваясь ногтями в его спину, принимая каждый его толчок, каждый его сдавленный стон. В этой комнате, запертой на замок, среди чертежей и гоночных данных, чемпион мира срывал с себя последние оковы контроля, находя спасение не в победе, а в объятиях девушки из Воронежа, чьё имя он едва умел написать по-русски.

***

      Их мир, суженный до размеров стола, запаха пота и смешанного дыхания, рухнул в одно мгновение. В дверь постучали. Резко, настойчиво, с металлическим стуком костяшек о дерево. Он резко вышел из Маши и услышал неодобрительный стон. Макс выругался, оторвавшись от её губ, и его ругнутое слово по-голландски прозвучало как выстрел в натянутой тишине комнаты. — Wat is er?! — с яростью выкрикнул он в сторону двери, его тело всё ещё было напряжено, прижато к Маше. — Макс, через сорок минут гимн! Ты должен быть готов! — донёсся из-за двери голос одного из старших механиков. — Чёрт возьми, я это ПОМНЮ! — рявкнул Макс в ответ, его голос сорвался на рык. Он снова наклонился к Маше, пытаясь вернуться к поцелую, будто силой пытаясь отвоевать украденные секунды. Его ярость была почти осязаемой, электрическим зарядом в воздухе. Вдруг, сквозь тонкую ткань её блузки, она ощутила его мощную эрекцию, всё ещё упрямо давящую ей в живот. Желая как-то успокоить его, снять это напряжение, она медленно, почти нежно, провела ладонью вниз по его животу, и её пальцы легонько сомкнулись вокруг него. Маша, оглушённая и этим внезапным вторжением, и его реакцией, почувствовала, как всё его тело стало твёрдым, как камень. Она решила помочь, освобождая его член от резины, она начала двигать рукой, плавно по детски, и Макс снова почувствовал себя подростком. Парень был не в фокусе. Маша взяла всё в свои руки, притягивая его к себе, поцелуи были грязные, она начала с губ, спускаясь к шее. Макс не стал отставать и зашёл в неё пальцами. Для Макса, это было новое ощущение. Не её неуверенное, робкое прикосновение вчерашней ночи, а нечто более смелое, интимное. Макс замер, его дыхание прервалось. Он никогда не думал, что простое прикосновение чужой руки, не его собственной в порыве стресса или скуки, может ощущаться так… Он никогда не думал, что мастурбация может быть такой. Это было его ошибкой. Контроль, который он так яростно отстаивал на трассе, растворился под её ладонью. Волна накатила слишком быстро, неожиданно, сокрушительно. Он не успел ни предупредить, ни отстраниться. С резким, сдавленным стоном он кончил, его тело содрогнулось в последнем, судорожном толчке, и тёплая влага проступила через ткань её блузки. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Затем Маша, глядя на его ошеломлённое лицо, не смогла сдержать смесь восторга и лёгкой иронии. Она помогла ему. Сняла это адское напряжение. — Блять, Макс, — выдохнула она по-русски, показывая взглядом на пятно на своей дорогой, новой блузке. — А нельзя было хоть аккуратнее? Макс посмотрел вниз, на доказательство его стремительной, неконтролируемой разрядки, потом поднял взгляд на её улыбающееся, раскрасневшееся лицо. Он достал из неё пальцы, и демонстративно обсосал их. — Я собой доволен, его улыбка была искренней. И они оба засмеялись. Это был не смущённый смех, а скорее облегчённый, почти истеричный. Абсурдность ситуации — он, Макс Ферстаппен, запертый в моторхоуме за сорок минут до гимна, испачканный и смеющийся с девушкой, которую знал три дня, — была невероятной. — Если бы твои шаловливые ручки не лезли туда, куда не следует, — сказал он, всё ещё смеясь и покачивая головой, — я бы закончил в защиту или на крайний случай в ванной, как цивилизованный человек. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул с её испорченной блузки на её сияющие глаза. На его лице играла улыбка, которой не было видно уже много месяцев. — Ну что ж, — вздохнул он с преувеличенной драматичностью, — придётся тебе снова помогать собираться. И, кажется, тебе понадобится новая блузка. Он протянул ей руку, чтобы помочь ей слезть со стола, и в его прикосновении теперь не было ярости или поспешности, а только странная, новообретённая лёгкость и обещание того, что их странное, стремительное приключение ещё не закончилось.

***

      В воздухе витала странная смесь возбуждения и суеты. Макс, словно переключившись на гоночный режим, двигался с поразительной скоростью. Он натянул нижний огнеупорный лонгслив, его движения были резкими и точными. — Выбирай любую, — бросил он через плечо Маше, одним движением распахивая дверцу шкафа, забитого фирменной одеждой Red Bull. — Только быстро. Маша всё ещё сидела на столе, в лёгком ступоре, наблюдая за ним. Её пальцы бессознательно терли пятно на блузке. Весь мир сжался до этого пятна, до его спины, до гула за дверью и осознания, что сейчас он уйдёт, и всё это волшебное безумие закончится. Она молчала, потерянная в водовороте чувств. Макс, уже натягивая комбинезон до пояса, обернулся. Его взгляд, ещё несколько минут назад затуманенный страстью, теперь был ясным и собранным. — Ну что, выбрала? — спросил он, застёгивая молнию на груди. Маша встретила его взгляд. И тогда на её лице появилась хитрая, почти озорная улыбка. Она медленно подняла руку и указала пальцем прямо на него. — Я хочу такую, — тихо сказала она. Он посмотрел вниз на свой тёмно-синий огнеупорный лонгслив с логотипами команды, потом снова на неё. Усмешка тронула уголки его губ. — Неплохой выбор, — признал он. Он наклонился к своей сумке и достал из неё точно такой же, новый, пахнущий свежей тканью и его духами. Подойдя к ней, он мягко помог ей слезть со стола. Его пальцы коснулись застёжки на её испорченной блузке. Когда он снял её, его взгляд упал на алое кружево её бюстгальтера — тот самый комплект, что сводил его с ума. — Ты что, хочешь, чтобы я ещё раз кончил, уже в костюм, и опоздал на гимн, пока буду устранять последствия? — с коротким, хриплым смешком произнёс он, его глаза сверкнули. Он быстрым движением натянул на неё лонгслив. Ткань была мягкой и тёплой, а размер — огромным на её хрупкой фигуре. Рукава свисали далеко за кисти, а подол доставал почти до колен. Она утонула в ней, как в платье. — Мои трусики, — вдруг вспомнила Маша, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ни за что, — парировал Макс, поднимая с пола крошечный красный лоскуток. — Это мой трофей. — С этими словами он с лёгкостью спортсмена запихнул его в карман на груди своего комбинезона, прямо у сердца. — На удачу.

***

      Через несколько минут он стоял в линии гонщиков, слушая гимн. Его поза была прямой, лицо — невозмутимым, но в кармане он чувствовал лёгкий вес шёлка. Его взгляд скользнул по толпе за забором и нашел её. Маша стояла в стороне, в его огромном лонгсливе, заправленном в юбку. Она кардинально отличалась от всех девушек в паддоке — не модельной внешности, не в дизайнерской одежде, без маскировки и высокомерия. И она смотрела на него. Но не так, как смотрят на знаменитость или чемпиона. Её взгляд был мягким, искренним, любящим. Казалось, она видела не гонщика «Формулы-1», а просто парня по имени Макс, которого она случайно встретила в аэропорту. Было ощущение, что она не хотела быть «женой Ферстаппена». Она хотела быть «женой Макса». И самое безумное было в том, что он, глядя на неё, уже думал об этом. Прошло всего три дня. Три дня с момента их столкновения. А он уже представлял, какой была бы она, его жена. В то время, как Келли была и останется, просто матерью его детей. Его взгляд случайно встретился с Шарлем, стоящим неподалёку. Монегаск подмигнул ему, и Макс в ответ улыбнулся. Впервые за много дней его улыбка была настоящей, лёгкой, без намёка на горечь. Но для остального паддока Маша была словно невидимкой. В тот момент, когда образ Келли — безупречный, дорогой, кричащий о статусе и готовности на всё ради его славы — всё ещё витал в воздухе, эта девушка в простой одежде просто стояла и светилась изнутри. Только самые посвящённые — механики, инженеры — украдкой бросали на неё понимающие взгляды. Они-то знали: такие командные лонгсливы, как у неё, не продаются в магазинах. У каждого пилота их ограниченное количество, и они не раздают их просто так. Это был безмолвный, но красноречивый знак. А вся «знать» паддока, поглощённая своими разговорами и селфи, не обращала никакого внимания на скромную девушку, которая стояла в стороне и смотрела на одного человека, как на целую вселенную. Они не видели, что настоящее счастье чемпиона, которое он искал все эти годы, нашло его в лице студентки из Воронежа, затерявшейся в его слишком большой куртке.

***

      Предстартовое напряжение витало в воздухе, смешиваясь с запахом жжёной резины и горячего асфальта. Макс и Шарль стояли рядом со своими болидами, два титана в ярких комбинезонах, погружённые в последние обсуждения с инженерами. Их позы были расслабленными, но видно было — их мысли уже мчались по трассе. — Спасибо тебе, — Макс сказал с искренней улыбкой. —За что? — Шарль не понимал что происходит. — Твой подарок сегодня очень пригодился, — Макс улыбнулся своей фирменной, дьявольской улыбкой. Пока гонщик под номером «1» одевал шлем, его шея оголилась. — Воу… чувак, в вас нужно водой пшикать как в кошек. Вы серьёзно уложились за 40 минут?, —Шарль был в искреннем удивлении. В то время, как Макс только улыбнулся, и тихо рассмеялся. В это время Маша, чувствуя себя немного потерянной в суете, направилась к мостику, где зрителям выдавали наушники с прямой трансляцией. Она шла, утопая в его куртке, с подвёрнутыми рукавами, пытаясь выглядеть как можно более незаметной. Но незаметной ей быть не удалось. Как только она зашла в бокс, на неё обрушилась волна взглядов. Сначала быстрых, скользящих, а потом — пристальных и узнающих. Шёпот пробежал по группе сотрудников. Они смотрели не на неё, а на куртку. Ту самую, с вышитым именем «VERSTAPPEN» и номером «1». В паддоке все знали: Макс Ферстаппен — человек привычек. Он не раздавал свои вещи фанатам, не дарил их девушкам на одну ночь. Даже Келли не разу не надевала её. А эта куртка… это был не серийный мерч. Это была его личная, пилотская куртка, сшитая для него одного. Её видели на нём на пресс-конференциях, в паддоке в дождливые дни. И вот теперь она была на хрупкой, незнакомой девушке, которая выглядела так, будто пришла сюда на экскурсию.

***

      Пока Макс в последний раз хлопал Шарля по плечу, готовясь занять своё место в болиде, к Маше, прислонившейся к ней плечом, подошла высокая, улыбчивая фигура в оранжевом мерче «McLaren». — Привет, я Ландо, — сказал он, и его глаза, полные озорства, сразу же перешли на её куртку. Он протянул ей свой телефон с открытым приложением-переводчиком. — Не хочешь поговорить? Маша, немного ошарашенная, взяла телефон и кивнув, вернула владельцу. Ландо начал быстро набирать текст, его брови игриво поднимались. «Ну-ну, вы уже начали ходить в парной одежде?» — было написано на экране. «При том, что Келли кричит на весь мир, что совсем скоро будет предложение от Макса». Он стоял, улыбаясь во весь рот, ожидая её реакции. Его взгляд скользнул с куртки на огромный лонгслив, в который она была закутана. — Ты же знаешь, — продолжил он вслух, зная, что она поймёт и делая выразительные жесты, — такие огнеупорные водолазки сделаны на заказ. Обычно если девушки делают такие же… — он обвёл руками в воздухе фигуру песочные часы, — …они делают их очень в обтяжку. А на тебе… лонг Макса. Его куртка. Он смотрел на неё с нескрываемым любопытством и одобрением, как на человека, совершившего невозможное. Маша почувствовала, как кровь приливает к щекам, но это был не стыд, а скорее вызов. Она взяла телефон и быстрыми движениями пальцев набрала ответ, её губы тронула хитрая улыбка. Она протянула телефон обратно Ландо. Тот прочитал и громко рассмеялся, привлекая ещё больше внимания. «Не боишься, что гонщика McLaren увидят в боксах Red Bull?» Маша, сияя, толкнула его локтем в рёбра, как старого приятеля. Затем она поднесла указательный палец к своим губам, изображая комично-таинственную мину. «Тш-ш-ш, — будто говорил её жест. — Это наш секрет». Ландо покачал головой, всё ещё смеясь, и сделал вид, что застёгивает молницу на своих губах. Он кивнул ей, его взгляд говорил: «Понял, принял, молчу». Он отошёл, оглянувшись и бросив последнюю улыбку, оставив Машу одну. Но теперь она стояла не одна. Она стояла в центре всеобщего внимания, закутанная в вещи Макса Ферстаппена, только что по-дружески общаясь с Ландо Норрисом. И она больше не пыталась быть незаметной. Она смотрела на сетку, на красный болид с номером «1», и улыбалась. Она была не просто девушкой в куртке чемпиона. Она была девушкой, с которой чемпион делился своими секретами. И этот секрет, казалось, был написан на ней большими, яркими буквами, которые видели все, кто понимал язык паддока.

***

      Воздух на подиуме был густым от конфетти, шипящего шампанского и грохота трибун. Макс стоял на высшей ступени, подняв над головой тяжёлый трофей, но его улыбка была автоматической, вымученной. Глаза, скользнув по ликующей толпе, на секунду нашли её — Машу. Она стояла у входа в его бокс, затерянная в его куртке, и смотрела на него не с восторгом фанатки, а с тихим, глубоким пониманием, как будто разделяя с ним не победу, а груз, который за ней стоит. А потом его взгляд, против воли, метнулся туда, где сидели спонсоры и «аристократия» паддока. И он увидел её. Келли. Безупречная, с безукоризненным макияжем и холодной улыбкой, она держала телефон на вытянутой руке, снимая сторис. Он почти физически ощутил подпись, которая сейчас появится: «Мой победитель ❤️». Эти слова резанули его, как стекло. Они были ложью. Она была частью того спектакля, от которого он так устал. Баку. Город перемен, — пронеслось у него в голове. И он принял решение.

***

      Спустившись с подиума, он едва сделал несколько шагов, как оказался в центре плотного кольца журналистов. Микрофоны, камеры, крики вопросов о гонке, о стратегии, о чемпионате. Обычно он терпел это как неизбежное зло. Но сейчас он видел сквозь толпу Машу. Она стояла в стороне, и на её лице читалась лёгкая растерянность. Оставить её одну, пока он будет давать интервью, пока Келли, возможно, уже что-то наговорила прессе. Нет. Он не мог этого допустить. Его взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, и нашёл Шарля. Они обменялись мгновенным, понимающим взглядом. Макс едва заметно кивнул в сторону Маши. Этого было достаточно.

***

      Маша наблюдала, как Макса поглотила толпа, и чувствовала себя лишней. Вдруг чья-то твёрдая, но дружеская рука взяла её за локоть. Она вздрогнула и обернулась. Шарль Леклер смотрел на неё с серьёзным, но спокойным выражением лица. — Что-то случилось? — с тревогой спросила она, но он лишь покачал головой и жестом показал «иди за мной». Он уверенно повёл её, минуя любопытные взгляды, в святая святых — свой личный моторхоум в боксе Ferrari. Дверь закрылась, отрезая гам. Маша, ничего не понимая, смотрела на него вопросительно. Шарль ничего не сказал. Он заранее подготовился. Он достал свой телефон, где был открыт переводчик с большим текстом, и просто всунул его ей в руки. Маша прочитала: «У Келли рвёт крышу. Она вот-вот прорвётся к нему в бокс, и он лопнет как бомба. Всё закончится грандиозным скандалом. Макс попросил меня тебя спрятать. Останься здесь, пока он не освободится. Он придёт за тобой». Тревога сменилась холодным осознанием. Она посмотрела на Шарля и кивнула, показывая, что всё поняла. Шарль улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку, и взял телефон обратно. Он стёр тот текст и начал набирать новый, уже медленнее, глядя то на экран, то на неё. «Так… а ты вообще понимаешь, что наделала?» — он показал ей экран и указал на её куртку, с ухмылкой подняв бровь. Маша, успокаиваясь, взяла телефон и сконцентрировалась, чтобы ответить. «Я ничего не наделала. Он сам всё начал». Шарль прочитал и рассмеялся, коротко и искренне. «Поверь, я знаю. С ним всегда всё «сам начинается». Но так… драматично… это впервые». Они продолжили этот медленный, немного комичный диалог, передавая телефон туда-обратно. Шарль спрашивал, как она себя чувствует, не напугана ли она. Она отвечала, что чувствует себя немного глупо, но благодарна ему. Он шутил, что теперь у него в резерве есть «секретное оружие» против Макса, и пообещал хранить их тайну. В этой тихой, технологичной комнате, в самом сердце лагеря заклятых соперников, завязалась странная дружба. Два человека, почти не говорившие на одном языке, объединённые желанием защитить одного и того же вспыльчивого гонщика от него самого и от бурь, что бушевали вокруг него. Они общались не спеша, с паузами, пытаясь понять друг друга, и в этих паузах было больше понимания, чем в тысячах громких слов, которые в тот момент произносились снаружи. А Маша знала, что за этой дверью её ждёт Макс. И это знание придавало ей сил.

***

      Тишину в моторхоуме Ferrari, нарушаемую лишь тихим гулом вентиляции и щелчками клавиш телефона, внезапно разрезала резкая вибрация. Телефон Шарля дернулся на столе. Он взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало сосредоточенным. Он быстро набрал сообщение в ответ, а затем протянул телефон Маше. На экране горели слова: «Я сейчас. Быстро искупаюсь, переоденусь, и едем. Жди здесь». Сердце Маши упало. Что-то пошло не так. Она схватила телефон и нервно тыкала в экран, набирая ответ: «Что произошло? Куда мы спешим? И где Макс?» Шарль забрал у нее телефон, его пальцы быстро скользнули по экрану. «Всё потом. Сейчас нельзя. Доверься». Он встал и, не говоря ни слова, скрылся в маленькой душевой кабине моторхоума. Маша слышала, как включилась вода, и чувствовала, как тревога сжимает ее горло. Что-то случилось с Максом. Скандал? Келли? Папарацци? Через несколько минут дверь душа открылась, и вышел Шарль. Маша едва его узнала. На нем была простая черная футболка, черные джинсы и темная бейсболка, надвинутая на лоб. Никаких логотипов Ferrari, никакой яркой паддок-моды. Он выглядел как обычный парень, старающийся быть незаметным. — Идем, — коротко бросил он, его голос был тихим, но твердым. Он взял ее за руку выше локтя — не как возлюбленный, а как телохранитель, берущий под защиту подопечного. Он уверенно повел ее через задние выходы паддока, минуя основные толпы. Он знал каждый служебный проход, каждый поворот. Маша, утопая в куртке Макса, шла за ним, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Они вышли на пустынную улицу, и Шарль, оглядевшись, быстро подвел ее к неприметному черному седану с тонированными стеклами. Дверь была уже открыта. Он буквально втолкнул ее внутрь и сел рядом, скомандовав водителю: «Поехали». Машина тронулась, и паддок, сияющий огнями и наполненный грохотом празднования, остался позади. Они ехали в напряженном молчании. Маша смотрела в затемненное окно на мелькающие огни Баку, ее ум лихорадочно работал. Вскоре они остановились у знакомого ей входа в ее скромный отель. Шарль снова взял ее за руку и быстро провел через холл к лифту. Казалось, он действовал по четкому, заранее известному плану. Когда дверь ее номера закрылась, Маша обернулась, готовая наконец потребовать ответов. Но слова застряли у нее в горле. На столе в номере стояли несколько покрытых крышками тарелок, откуда шел аппетитный запах, и две коробки с суши. Но самое главное — рядом лежала большая пицца и несколько банок энергетика — та еда, которую обожал Макс, простая, сытная, далекая от утонченной кухни паддока. Шарль, наконец, выдохнул, снял кепку и провел рукой по волосам. — Он будет через пятнадцать минут, — сказал он, видя ее вопросительный взгляд. — Приказал обеспечить тебе безопасность и… заказать ужин. Для нас обоих. Он указал на пиццу и суши. План был не просто спрятать ее. План был — остаться с ней, обеспечить ей компанию и безопасность, пока Макс не сможет приехать сам. И этот простой, почти домашний ужин, заказанный с мыслью о ней и о нем, говорил о заботе больше, чем любые громкие слова. В этой комнате их было трое — она, Шарль и незримое, но ощутимое присутствие Макса, который, даже будучи в центре бури, думал о том, чтобы ей было спокойно и сытно.

***

      Пока Шарль и Маша оказывались в безопасном уединении её номера, в паддоке, где праздничная суета постепенно сменялась вечерними приготовлениями, разворачивалась другая драма. Макс, смыв с себя пот и шампанское, переоделся в простые чёрные джинсы и футболку. Выйдя из моторхоума, он почти сразу же столкнулся с Келли. Она ждала его, прислонившись к стене, и вид у неё был такой, будто она сошла со страниц глянцевого журнала. Длинное платье от одного из «громких» дизайнеров, идеальный макияж, выдерживающий всю гонку, и каблуки, в которых она казалась еще выше и незыблемее. Она была воплощением образа «девушки чемпиона», который так усердно культивировала. В её глазах читалось ожидание. Она ждала, что он предложит ей, что-нибудь перед командой. Но Макс был решителен. После гонки в Баку была традиция — все пилоты, их вторые половинки, спонсоры и избранные гости отправлялись на масштабную вечеринку на частной яхте. Это было событие, где завязывались сделки, строились связи и, что немаловажно, создавалась определённая медийная картинка. Для многих девушек из паддока это был выход в свет, возможность заявить о себе, о своём статусе. И всё, что происходило на той яхте, то останется там, ну может с разрешение его участников, что-то да выйдет за пределы. Макс, глядя на её новый, явно приготовленный для этого вечера наряд, с внутренним раздражением подумал, как было бы хорошо, прийти туда с Машей. Зная всю аудиторию, скорее всего это означала, что он хочет бросить её в этот аквариум с пираньями, где каждый взгляд будет её оценивать, каждое слово — анализировать. Это было бы равносильно тому, чтобы выставить её на растерзание. Эта мысль вызвала в нём волну переживания. — Подожди пять минут, и выезжаем, — бросил он Келли с ледяным безразличием, делая вид, что собирается идти к машине. Но Келли даже не пошевелилась. Её лицо осталось невозмутимым. — Я не могу, — ответила она таким же ровным, лишённым эмоций тоном. — У меня ужин с новым напарником по съёмкам и его фотографом. Обсуждаем новый проект. Она произнесла это с лёгким намёком на превосходство, будто её деловая встреча была куда важнее какой-то паддок-вечеринки. Но Макс знал эту игру. Это был её способ сохранить лицо, показать свою независимость и в очередной раз дать ему понять, что её жизнь не крутится вокруг его гонок. Ирония ситуации была оглушительной. Он готовился отвергнуть её, чтобы защитить другую, а она уже сделала свой ход, отклонив его «приглашение» первой. На секунду их взгляды скрестились — два фехтовальщика, отточившие клинки за годы совместной жизни.

***

      Тишина в боксе Red Bull после ухода последних механиков была оглушительной. Воздух дрожал от невысказанных лет и гнева, который, наконец, вырвался наружу. Макс, как тигр в клетке, метался по опустевшему пространству. Все его напряжение, вся ярость от 7 лет манипуляций, фальши и этого давящего ожидания, что он должен быть кем-то, кем он не был, нашли свой выход. — Довольно! — его крик эхом отозвался от металлических стен. — Хватит! Ты слышишь меня?! Келли стояла неподвижно, её безупречный образ казался теперь насмешкой. Но в её глазах читался не страх, а холодная ярость. — Ты думаешь, ты можешь просто так всё бросить? — её голос был шипящим и острым, как лезвие. — После всего, что я для тебя сделала? Я построила тебе образ! — Мне НЕ НУЖЕН твой образ! — рявкнул Макс, с силой швырнув пластиковую стойку с графиками о стену. Детали с грохотом разлетелись по полу. — Мне не нужна эта жизнь! Детей… — он остановился, его грудь тяжело вздымалась, — …детей я буду видеть, когда захочу и где захочу. А ты… — он подошёл к ней вплотную, и его взгляд был таким жгучим, что она невольно отступила на шаг, — …ты ещё вспомнишь этот день, Келли. Вспомнишь, как довела меня. Он больше не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было отточенным стальным клинком. Затем он резко развернулся, схватил свою сумку и вышел, громко хлопнув дверью. Он не оглянулся ни разу, оставив её одну среди хаоса, который он устроил, и руин их общих лет.

***

      В номере Маши царила совсем иная атмосфера. Шарль, доевший кусок пиццы, листал ленту в телефоне, а Маша допивала свой кофе. Вдруг телефон Шарля вибрировал. Он взглянул на экран, и его брови поползли вверх. Он протянул телефон Маше. На экране было короткое, но ёмкое сообщение от Макса: «Собирайся. Мы едем тусить. Едем на пати». Маша прочитала, и по её лицу пробежала волна эмоций — от удивления до лёгкой тревоги, но в итоге осталось решительное спокойствие. Она просто кивнула, отставила чашку и без лишних слов ушла в спальню. Шарль, оставшись на диване, мысленно приготовился к долгому ожиданию. Он знал этих девушек из паддока, знал Келли. «Собираться» для них означало полную смену имиджа, макияжа, причёски. Это был ритуал, занимающий минимум час. Он удобно устроился, собираясь пролистать ещё половину ленты. Но прошло всего десять минут. Дверь в спальню открылась, и Шарль невольно выронил телефон из рук. Он уставился на Машу, не веря своим глазам. Она не превратилась в гламурную богиню. Она была… ещё больше собой. Она сменила свою скромную юбку на другую — тоже чёрную, но другого кроя, вызывающе-короткую, с дерзким разрезом по бедру. Она слегка подправила макияж — всего несколько штрихов, чтобы глаза стали ещё выразительнее. Её волосы, до этого собранные в небрежный хвост, теперь были распущены и просто расчёсаны, лежа мягкими волнами на плечах. Лонг Макса она заменила топом-корсетом, который показывал её грудь. В этот момент она была вызывающе привлекательна. И куртка Макса, которую она не решилась снять. И самое главное — её кепка Red Bull лежала на столе. Она вышла без неё. Она не пыталась выглядеть как «девушка из паддока». Она не надела дизайнерское платье и каблуки. Она была собой — Машей из Воронежа, которая просто решила выглядеть чуть более дерзко и привлекательно для парня, который позвал её «тусить». В её простоте была такая уверенность и такая мощная женственность, что у Шарля на мгновение перехватило дыхание. — Готово, — просто сказала она, и в её голосе не было и тени сомнения. Шарль медленно поднялся с дивана, всё ещё не в силах скрыть удивления. Он лишь покачал головой с восхищённой улыбкой. Макс нашёл не просто девушку. Он нашёл ураган в обличье тихой студентки. И этот ураган, похоже, только начинал набирать силу. В этот момент в голове Шарля проскочила мысль - они одинаковые.

***

      Ночь за окном автомобиля была тёплой и бархатной, огни Баку отражались в тёмных водах Каспийского моря. Поездка от отеля до пристани пролетела незаметно. В салоне царила лёгкая, почти беззаботная атмосфера. Шарль, забыв на время о собственном одиночестве в этот вечер, с удивлением наблюдал, как Маша, глядя в окно, что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя и смеясь. Они почти не пользовались переводчиком — обходились отдельными словами, жестами, интонацией и той странной эмпатией, которая возникает между людьми, оказавшимися в эпицентре одного и того же жизненного шторма. Когда машина плавно остановилась у освещённой пристани, где покачивались на воде белоснежные гиганты — частные яхты, Маша первая выпорхнула из салона. Её взгляд метнулся по причалу и мгновенно нашёл его. Макс стоял один, прислонившись к поручню. Он был в тёмной толстовке, руки засунуты в карманы, и он смотрел прямо на подъехавшую машину. Когда он увидел Машу, его поза изменилась — он выпрямился, и всё его существо словно потянулось к ней. И тогда с ней случилось то, чего никак не ожидал даже Шарль. Она, забыв обо всём на свете, рванулась к нему. Это не была ускоренная прогулочная походка — это был настоящий бег. Её короткая юбка взметнулась от движения, волосы развевались по ветру. Макс тоже пошёл ей навстречу, широко распахнув объятия. Они столкнулись, и он подхватил её на лету, закружив в воздухе. И прежде чем она успела что-то сказать, а он — задать вопрос, их губы встретились в поцелуе. Это был не просто поцелуй. Это было жаждое, стремительное воссоединение, в котором выплеснулись все тревоги, вся тоска короткой разлуки и вся ярость того дня. Они целовались так, словно вокруг никого не было, словно не существовало ни шикарной яхты, ни богатой публики, ни всего этого мира условностей. Они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга в хаосе. Шарль, выбравшийся из машины, смотрел на эту сцену с комичной обидой. Он сложил руки на груди и с преувеличенной горечью в голосе проворчал: — Воу, воу! Вы не виделись пару часов, я боюсь представить, что будет дальше. Я вообще-то тоже здесь есть, знаете ли? Эй, Ферстаппен, полегче на первом секторе! — он сделал паузу для драматизма. — Вы про меня совсем забыли? Макс на секунду оторвался от губ Маши, его глаза блестели смехом и счастьем. Он что-то быстро и тихо прошептал ей на ухо. Маша кивнула, её лицо озарила озорная улыбка. Она резко развернулась и побежала обратно к Шарлю. Тот от неожиданности даже отступил на шаг, но она, не сбавляя скорости, влетела в него, обвив руками его шею в тёплых, дружеских объятиях. И прежде чем он успел опомниться, она звонко чмокнула его в щёку. — Эй, полегче! — уже по-настоящему рассмеявшись, крикнул Макс, подходя к ним. — Это не твое. Очками я может и делюсь, но она моя. Он улыбался во весь рот, этой редкой, беззаботной улыбкой, которая полностью преображала его лицо. Он обнял Машу за плечи, притянув её к себе, и посмотрел на Шарля с безмерной благодарностью. — Спасибо. За всё. В этот момент, стоя втроём на ночной пристани, под огнями роскошной яхты, они были не чемпионом, не аристократом паддока и не студенткой из России. Они были просто друзьями. И для Макса это значило куда больше, чем любая вечеринка.

***

      Их появление на палубе роскошной яхты было подобно разорвавшейся бомбе. Музыка не смолкла, но разговоры замерли на полуслове. Десятки пар глаз — загорелых, подведённых, оценивающих — уставились на тройку, переступившую порог. Макс Ферстаппен, Шарль Леклер и… незнакомка. Обычная схема была нарушена. Макс либо появлялся с Келли, демонстрируя картину идеальной, хоть и холодной, семьи, либо приходил один, погружённый в себя, отбиваясь от назойливых вопросов короткими фразами. Но сейчас всё было иначе. Он шёл, уверенно обняв за плечи девушку, которую никто и никогда раньше не видел. И выражение его лица было не закрытым и не раздражённым, а расслабленным, почти счастливым. И вся эта расслабленность была направлена на неё. На ту, что шла рядом с ним, не прячась и не робея. Все взгляды скользили по ней, пытаясь разгадать загадку. Она была… обычной. Не модельной внешности, без намёка на гламурный лоск. Короткая обтягивающая чёрная юбка с дерзким разрезом на бедре, простые белые кроссовки, словно говорящие «мне удобно, а ваше мнение меня не волнует». И чёрный корсет, подчёркивающий её естественные, неидеальные по меркам паддока формы. А поверх всего этого — та самая, уже ставшая притчей во языцех, командная куртка Макса Ферстаппена. Она висела на её плечах как трофей, как знак собственности, как безмолвный, но оглушительный вызов всему этому обществу. Шёпот, похожий на шипение змей, пополз по палубе. — Кто это? — Это та самая… с паддока? — Он что, с ума сошёл? Где Келли? — Посмотри на неё, она же… обычная. Но в этом и была её сила. На фоне зализанных, сияющих дизайнерскими нарядами и безупречным макияжем девушек, она выглядела настоящей. Дышущей. Живой. Её не смущали эти взгляды. Она прижалась к Максу, и он, чувствуя это, лишь крепче приобнял её, его пальцы сжали ткань его же куртки на её плече. Шарль, шедший чуть позади, с ироничной улыбкой наблюдал за этим спектаклем. Он ловил шокированные взгляды, видел, как люди отворачивались, делая вид, что не смотрят, и его это забавляло. Он знал, что с этой секунды они стали главной темой вечера. Всё, что происходит на этой яхте, останется на яхте. Макс же вообще игнорировал окружающих. Он наклонился к Маше и что-то сказал ей на ухо. Она засмеялась, и этот смех прозвучал искренне и громко, нарушая фальшивую атмосферу светской вечеринки. В её глазах не было ни страха, ни желания понравиться. Было только он. И это, пожалуй, шокировало присутствующих больше всего. Она смотрела на Макса Ферстаппена не как на трофей или билет в мир роскоши, а как на простого парня, с которым ей невероятно повезло. И в этот вечер правила диктовали не они, а он — чемпион, который, наконец, перестал играть по чужим правилам.

***

      Вечеринка на яхте набирала обороты, но для Макса и его маленькой компании она существовала лишь как шумный фон. Он вёл Машу за руку, целенаправленно прокладывая путь через толпу. Он не ждал, пока к ним подойдут — он сам подводил её к тем, кого считал нужным. Первым на их пути оказался, его бывший напарник, чья улыбка могла осветить всё палубу. — Хей, — коротко кивнул Макс, останавливаясь перед ним. — Это Мария. Моя девушка. Он говорил это просто и прямо, без колебаний. Друг Макса, на мгновение удивлённо приподняв брови, тут же одарил Машу своим фирменным сияющим взглядом и пожал ей руку. — Наконец-то кто-то заставил этого парня улыбаться по-настоящему, — рассмеялся он, и Макс лишь фыркнул, но не стал спорить. Далее был Пьер Гасли, потом — Джордж Рассел. Каждому Макс представлял её с одной и той же фразой: «Это моя девушка, Мария». Это звучало как аксиома, не требующая доказательств. Никаких намёков, никаких двусмысленностей. Он метил территорию, и делал это с присущей ему прямолинейностью. Маша держалась с удивительным достоинством — кивала, улыбалась, тихо говорила «приятно познакомиться», не пытаясь произвести впечатление или вступить в пустую светскую беседу. Однако вскоре подошёл один из менеджеров команды и, извинившись, сообщил, что новые спонсоры ждут короткой встречи с Максом и Шарлем. Это была часть их работы. Макс помрачнел. Он посмотрел на Машу, потом на Шарля. Оставить её одну в этой акулий стае? — Нам нужно отлучиться на пятнадцать минут, — тихо сказал он ей, наклонившись. — Ты сможешь побыть одна? Мы скоро вернёмся. В его глазах читалась неподдельная тревога. Он видел, как на неё смотрят другие пилоты и их свиты — с любопытством, оценкой, а иногда и с откровенной завистью. Маша посмотрела на него своими спокойными карими глазами и улыбнулась. Она поняла суть вопроса, даже если не все слова. — Да, — кивнула она уверенно. — Я сильная девочка. Всё хорошо. Она отпустила его руку и сделала шаг назад, давая понять, что не боится. Макс нехотя кивнул и, обменявшись взглядом с Шарлем, ушёл, постоянно оглядываясь. Маша подошла к бару, заказала себе мохито и, взяв бокал, прислонилась к стойке. Она достала телефон и сделала вид, что увлечённо листает фотографии, в основном вчерашние, с трассы. Она чувствовала на себе десятки взглядов, но не поднимала глаз. Ей действительно не было интересно никого вокруг. Она была в своей ракушке, в центре которой находился он. Вдруг сзади кто-то приблизился так тихо, что она не услышала шагов. Тёплое дыхание коснулось её уха, и насмешливый, знакомый голос прошептал: — Дамс, и почему о вашем появлении я не узнал первым? Ведь мы же друзья, да? Маша резко обернулась и чуть не расплескала напиток. Перед ней стоял Ландо Норис. Он был в яркой гавайской рубашке, и его глаза искрились озорством. В этот момент он был не просто гонщиком «Макларена», а самым желанным гостем. Её спасением. На её лице расцвела широкая, облегчённая улыбка. Она не сказала ни слова, просто покачала головой и толкнула его в ребро, как старого приятеля. Ландо рассмеялся и, перехватив инициативу, начал что-то быстро и весело рассказывать, отгородив её своим телом от любопытных взглядов. Вокруг них тут же образовалось своё, неформальное и безопасное пространство. Пока Макс решал деловые вопросы, о его девушке позаботился его же противник по трассе. В паддоке такие парадоксы, видимо, были в порядке вещей.

***

      Верхняя палуба, залитая мягким светом ночных фонарей и окутанная прохладным морским бризом, стала их убежищем. Ландо, как опытный проводник, увёл Машу от основного столпотворения на роскошный угловой диван, утопающий в подушках. Отсюда открывался потрясающий вид на огни ночного Баку, но им было не до пейзажей. Они устроились поудобнее, и Ландо, к всеобщему удивлению, снова достал свой телефон-переводчик. Но на этот раз это была не необходимость, а скорее забавный ритуал. Они болтали обо всём на свете: о Воронеже, о котором Ландо знал только то, что это «где-то в России», о его любви к видеоиграм, о её учёбе. Диалог состоял из коротких фраз, жестов и взрывов смеха, когда переводчик выдавал какую-нибудь нелепицу. Маша постепенно расслабилась, её смех становился всё громче и беззаботнее. И тут Ландо, с огоньком в глазах, переключил камеру. — Улыбочку! — сказал он по-английски, но она и так поняла. Он начал её фотографировать. Сначала она смущённо отмахивалась, прикрывая лицо ладонью, но Ландо был настойчив, корча смешные рожицы и находя нелепые ракурсы. Вскоре она уже смеялась ему в объектив, её глаза сияли, а щёки покраснели от смеха. В этот момент она была просто молодой девушкой на вечеринке, а не заложницей чужого скандала. Именно в этот момент сзади, словно из ниоткуда, возникла знакомая высокая фигура. Маша, уловив движение краем глаза, резко обернулась, и смех застрял у неё в горле. На её лице мгновенно отразился испуг — неосознанный, инстинктивный, как у ребёнка, пойманного на шалости. Но Ландо, старый друг и соперник, не подал и виду. Он лишь медленно опустил телефон, не прекращая ухмыляться. — Так-так, — голос Макса был на удивление спокоен и даже доволен. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с притворной суровостью, но в уголках его губ играла улыбка. — Пока я там работаю, один из «папай» уводит мою девушку на приватную палубу? Непорядок, Норрис. Он не был зол. В его тоне сквозила лёгкая насмешка и странное облегчение. Он видел, как Маша смеётся, видел, что она в безопасности и ей хорошо. — И когда вы успели так подружиться? — с искренним интересом спросил Макс, плюхаясь на диван рядом с Машей. Он тут же обнял её за плечи, притянув к себе, и та инстинктивно прижалась к его боку, всё ещё немного напряжённая. Ландо, сияя как ёлочная игрушка, с комичной важностью начал свой рассказ. — А это, дорогой друг, было ещё до твоего триумфа! Пока ты настраивался на гонку, я вёл светскую беседу с твоей леди у тебя в боксе. Предупреждал её о твоих скверных привычках, в общем, вводил в курс дел. Макс фыркнул, а его объятие вокруг Маши стало немного крепче. — Значит, ты не только на мою девушку метишь, — с преувеличенной подозрительностью произнёс он, глядя на Ландо, — так ты ещё и моё место в команде хочешь? Шпионить пришёл? Все трое рассмеялись. Шарль, подошедший как раз в этот момент, покачал головой, глядя на эту идиллическую картину. — Боже, теперь их двое, — с драматическим вздохом произнёс он. — Мои соболезнования, Мария. С ними двоими уследить невозможно. Маша, наконец полностью расслабившись, смотрела на них, и её сердце наполнялось теплом. Эти два знаменитых гонщика, соперники на трассе, сейчас дурачились из-за неё, как обычные парни. И самый главный из них, Макс, сидел рядом, и его рука с плеча перенеслась на калено и через время, была зажата между бёдер Маши. Эти жесты говорили яснее любых слов: «Ты здесь своя». В этом хаотичном, новом для неё мире у неё появились не только любимый человек, но и неожиданные, но такие нужные друзья.

***

      Тот вечер на яхте, начавшийся с напряжения и осуждающих взглядов, стал для них решающим. Кто бы мог подумать, что в эпицентре гламурного, фальшивого мира Формулы 1, среди интриг и конкуренции, может случиться такое? Макс Ферстаппен, Шарль Леклер, Ландо Норрис и Мария, студентка из Воронежа. Они сидели на том самом диване на верхней палубе, отгороженные от остального мира смехом и странной, мгновенно возникшей дружбой, рождённой в огне скандала и взаимовыручки. Им ненадолго пришлось прервать своё уединение, спустившись для обязательных поздравлений и фото с победителем. Но когда они вернулись на свою палубу, атмосфера вокруг изменилась. Теперь на Марию смотрели по-другому. Она была уже не просто «неизвестной девчонкой». Она была той, ради которой Макс Ферстаппен порвал со своим прошлым. Той, с которой душа компании Ландо и аристократ Шарль общались как со старой подругой. Взгляды разделились. Девушки, жёны и подруги паддока, смотрели на неё с холодным презрением и завистью. Она не играла по их правилам, не пыталась вписаться, и от этого была ещё опаснее. А мужчины, пилоты и боссы, смотрели на Макса с новой, невольной завистью. Он нашёл то, чего не могли купить их деньги: искренность, неподдельную радость и девушку, которая была с ним не из-за его статуса, а вопреки ему. После всей этой бури эмоций им, четвёрым, уже не хотелось оставаться среди чужих людей. И тут Ландо, сияя, выпалил: — Так, а теперь все ко мне! Мой люкс, мои правила! И они поехали. Четверо в одном лифте: чемпион мира, наследник Ferrari, восходящая звезда McLaren и русская студентка. Это было сюрреалистично. Люкс Ландо был таким же хаотичным и весёлым, как и он сам: гитара в углу, приставка, разбросанные кроссовки. Они скинули обувь у входа. Макс первым делом снял с Маши свою куртку и повесил её на спинку стула с такой заботой, будто это был хрустальный трофей. Они пили виски и дешёвую колу из мини-бара, болтали обо всём на свете, и переводчик был уже не нужен — они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Потом заиграла музыка, и они начали танцевать. Маша учила их зажигательным русским движениям, а они показывали ей нелепые танцы из тик-тока. Смех стоял такой, что, казалось, стены дрожали. И тогда Маша, запыхавшись, предложила: — А давайте в «Крокодила»! Разделились на команды: Маша и Ландо против Макса и Шарля. Игра обернулась настоящей битвой. Ландо, показывая слово «балерина», изображал нечто невообразимое, а Маша заливалась смехом, пытаясь угадать. Макс и Шарль, обычно холодные и расчётливые на трассе, тут были уморительно беспомощны, особенно когда Шарль пытался изобразить «уставшего механика». Это был самый весёлый, самый беззаботный вечер за последние полгода. Возможно, за последние несколько лет. Макс ловил себя на мысли, что его лицо болит от улыбки, а в груди было тепло и легко. Он смотрел на Машу, которая хохотала, пытаясь объяснить Ландо какое-то русское слово, и понимал, что это — настоящее счастье. Простое, шумное, настоящее. И тогда Ландо, подогретый алкоголем и атмосферой, схватил воображаемый микрофон, встал на кофейный столик и с драматическим надрывом затянул: — «Smooth operator… smoooooth operatorrrr…» Его голос был ужасен, но исполнение — полным самоотдачи. Шарль схватился за сердце, притворно падая на диван, а Макс, обняв Машу, смеялся так, что у него текли слёзы. Она прижалась к нему, слушая это кошмарное пение, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Это был не просто лучший вечер. Это было начало чего-то нового. Для всех них.

***

Утро наступило слишком быстро и безжалостно. Первые лучи солнца пробивались сквозь жалюзи в люксе Ландо, выхватывая из полумрака следы вчерашнего безумия: пустые бокалы, сброшенные на пол подушки, гитару, прислонённую к стене. Макс проснулся от того, что его рука онемела — под ней спала Маша, прижавшись к его боку, её дыхание было ровным и тёплым. И тогда, как вспышка, к нему вернулась память об их ночном разговоре. После того, как Ландо и Шарль разбрелись по своим комнатам, они с Машей лежали в темноте, просто болтали. Говорили обо всём и ни о чём, и в этих тихих, простых словах было больше близости, чем во всей их страстной ночи. Он, пытаясь найти способ сохранить связь с ней, хоть какую-то ниточку, начал придумывать нелепые идеи. — Может, ты заведёшь собачку? — тихо предложил он, гладя её волосы. — Маленькую. Чтобы она тебя ждала, и ты бы вспоминала обо мне, глядя на неё. Маша тихо засмеялась в темноте. — Нет. Я много учусь, с собакой гулять надо. Не смогу. Макс не сдавался, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. — Тогда кошку? Они самостоятельные. — Нет, — её голос был мягким, но твёрдым. — У родителей мой любимый кот. Мне больше не надо. Он вздохнул, прижимая её к себе. Отчаяние подступало к горлу. — А кого ты хочешь? — почти шёпотом спросил он, уже не зная, что ещё предложить. Щенка? Попугая? Актёра, который будет каждый день звонить ему и рассказывать о ней? В тишине комнаты её ответ прозвучал абсолютно чётко, без тени сомнения или игры. — Макс, я хочу ребёнка. Он замер. Показалось? Его мозг отказался обрабатывать эти слова. Он даже перестал дышать. Она хочет… что? — Что? — выдавил он, не веря своим ушам. — Я хочу от тебя ребёнка, четко без сомнений произнесла Маша. Она повернулась и поцеловала его в грудь, как будто сказала нечто само собой разумеющееся. И уснула.

***

Всё утро прошло в суматошной спешке. Ребята втроём — Макс, Шарль и Ландо — как настоящий эскорт, проводили Машу в её отель, чтобы собрать вещи, а потом поехали в аэропорт. В машине царило приподнятое, но немного грустное настроение. Ландо шутил, Шарль обещал прислать ей сувенир из Монако. Макс же почти не говорил. Он только держал её руку, сжимая её так крепко, будто боялся, что её унесёт ветром. В аэропорту, том самом, где они столкнулись два дня назад, он пытался в последний раз уговорить её. — Останься, — глухо говорил он, глядя ей в глаза. — Я всё устрою. Учёбу, визу, всё что угодно. Но Маша качала головой, её взгляд был твёрдым и взрослым. — Мне нужно в Россию. Я и так много пропустила. Это сложно, Макс. Он понимал. Он восхищался её силой и ненавидел её в этот момент. Он видел в её глазах не просто грусть от расставания, а какую-то новую, непоколебимую решимость. И пока они стояли у выхода на контроль, в его голове, поверх суеты и прощаний, громко и чётко звучала только одна фраза, как навязчивый ритм: «Она хочет ребёнка. Она хочет ребёнка. От меня». Эта мысль была одновременно пугающей и ослепляюще яркой. Она хочет ребёнка от него. Макса Ферстаппена. Агрессивного, вспыльчивого гонщика с тяжёлым детством, с багажом из травм и недоверия. От человека, у которого уже была гражданская жена, их общий ребёнок с Келли и её ребёнок от первого брака. От человека, чья жизнь была бесконечными перелётами, стрессом и давлением. Она смотрела на всё это и говорила: «Я хочу от тебя ребёнка». Он обнял её в последний раз, вдохнул запах её волос, и ему показалось, что он держит в руках не хрупкую девушку, а своё собственное будущее, которое он даже не смел себе представлять. Она ушла за стеклянную дверь, даже не оглянувшись. А он стоял, и мир вокруг него, такой привычный и предсказуемый, вдруг полностью перевернулся.