Священная Эльфийская Империя

Первые впечатления Милсирил о мире были туманны и расплывчаты. Повзрослев, она, конечно, забыла времена своего младенчества. Но если бы она всё-таки запомнила, то очень дорожила бы этими воспоминаниями впоследствии. Она качалась в люльке, а над ней висел ободок со звёздами на ниточках. Они покачивались, если она дотрагивалась до них маленькими, короткими пальцами. Ободок мог вращаться, звёзды двигались, а потолок оставался неизменным. Как бы она ни старалась, у неё не получалось до него достать. Она почти всегда была голодна. Если она плакала и кричала, то приходила мама и кормила её. Мама была очень тёплая, и к ней хотелось прижиматься. В люльке тоже было тепло, в ней висели звёздочки, а у мамы нет, но всё-таки с ней было лучше. Мама в основном кормила Милсирил, а качал её в люльке и напевал колыбельную папа. Он тоже очень нравился Милсирил — особенно его длинные волосы, за которые она любила хвататься. Папа тогда смеялся и позволял ей играть с его волосами, не убирал пряди из её слабой хватки. Люлька была всем её миром — и ей этого вполне хватало до поры до времени. Позже Милсирил разрешили выбираться из неё, и она во всей красе познала необъятность мира. Перед ней раскинулись просторы, о которых не приходилось и мечтать! На полу лежали игрушки: деревянные кубики, погремушка с сухими зёрнышками и тряпичный мячик. Милсирил могла часами подбрасывать мячик и ползти за ним, трясти погремушку, слушая, как шуршат, перекатываются и ударяются о стенки зёрнышки. А вот с кубиками у неё не сложились отношения: они не хотели ставиться друг на друга и постоянно падали. Помимо игровой зоны на коврике она обожала исследовать огромную (по её меркам, конечно же) комнату. Правда тут её встречали серьёзные препятствия в виде ножек дивана и кресла. Милсирил часто натыкалась на них, когда ползла вперёд, и плакала то ли от боли удара, то ли от обиды. На крик тотчас прибегали мама или папа и бросались её успокаивать. Это происходило почти всегда, но однажды Милсирил превзошла саму себя — она добралась до шкафа. Он преградил ей путь, так что Милсирил решила пойти в обход. Однако шкаф оказался настолько широким, что она всё ползла и ползла, и никак не могла добраться до его угла. Скоро она совсем потеряла его из виду и, по-видимому, свернула куда-то не туда, потому что наткнулась на разбросанные кубики, а никак не на угол шкафа. Милсирил не ожидала такой подлости и заорала что было мочи. Прибежавшая на шум мама проверила чистоту пелёнок и дала Милсирил грудь, думая, что та голодна. Как она не понимала, что Милсирил критически отклонилась от курса и потеряла заветную цель, может быть, навсегда! Когда Милсирил подросла, её начали пускать и в другие комнаты. Прежде чем попасть в коридор, надо было преодолеть порог — благо, он был невысоким. В коридоре лежал ковёр с мягким ворсом, по которому было удобно ползать. Кстати, Милсирил теперь делала это куда быстрее, чем раньше! Мама теперь часто ставила её на две ноги, придерживая под подмышками, но самостоятельно Милсирил не могла находиться в таком положении. К тому же, оно казалось ей ужасно неудобным. Она не понимала, как мама и папа так ходят, да ещё куда быстрее её! Её семейный круг стремительно пополнялся. Чаще других приходила русоволосая высокая девушка, похожая на папу. Она подарила Милсирил несколько кукол, свёрнутых из жгутов ткани, с разноцветными платьями из обрезков и лоскутков. Были ещё двое мальчиков и одна девочка, но их Милсирил видела редко: им запрещали посещать её комнату, чтобы они случайно не разбудили её — но это она узнала многим позже. Когда она училась говорить и называла вещи, казалось бы, своими именами, родители почему-то её не понимали. Папа упорно учил её их словам, но у Милсирил постоянно заплетался язык: их было очень трудно выговорить. Ещё он учил Милсирил ходить: брал её за руки и поддерживал, чтобы она переступала ногами. Иногда он поднимал её и кружил в воздухе, и тогда ей казалось, что она вот-вот улетит в небо, словно пушинка. Милсирил любила улицу! Она старалась исследовать открывшийся перед нею мир во всей полноте, поэтому пробовала на вкус вещи, которые взрослые почему-то отказывались пробовать: цветы, ветки, землю, монеты, броши, маленькие цветочные горшки. Мама не терпела этого и отнимала у Милсирил предметы, если та пыталась засунуть их в рот. Когда Милсирил подросла, ей стало казаться странным и абсурдным, что она могла есть даже землю! Со временем она стала привередливой и терпеть не могла манную кашу и мясо в супе. Когда ей было лень держать ложку, она тыкала ею в тарелку, как маленькая, и просила, чтобы папа или мама её покормили. Папа со вздохом соглашался, а мама была непреклонна. Милсирил не хватало роста, поэтому она наблюдала за приготовлением варенья снизу. Кастрюля с кипящим варевом из яблок, груш, земляники, малины или всех ягод сразу казалась больше её самой. Пар заполнял всю кухню и каплями оседал на окне. Тётя Кляйн стояла, подбоченившись, в фартуке с половником в руке и методично помешивала варенье. Милсирил глядела на тётю умоляющими глазами, и та смягчалась. Она зачёрпывала чуть-чуть кипящего варенья, дула на него, пробовала температуру и только потом давала Милсирил. Та мигом проглатывала варенье и жмурилась от удовольствия. В те моменты Милсирил верила, что нет на свете ничего вкуснее. Осень и зиму Милсирил не любила, потому что часто болела. Она целыми днями лежала в кровати под слоем одеял и с ужасным жаром. Папа заставлял её сидеть над картофельным паром и пить горячий травяной чай. А вот летом Милсирил могла бегать и играть сколько угодно. Мама, конечно, всё равно ругалась, что нельзя гулять под дождём, выходить за калитку сада, трогать садовые инструменты без разрешения и многое другое. Но Милсирил старалась быть хорошей девочкой и слушаться маму. Хотя не всегда получалось. Однажды Милсирил упала со ступенек и ободрала коленку. Она испугалась, что её будут ругать, но папа помог ей промыть рану и налепил на неё подорожник. Он сказал, что это целебная трава, которая помогает заживлять раны, подобно ромашке, из которой делался чай против простуды. В то лето Милсирил заинтересовалась травами и не только. Она срывала цветы, даже садовые, и не могла понять, почему мама её за это ругала. Она бегала за бабочками и пыталась их поймать в плетёный сачок. Бабочки не хотели ловиться и быстро улетали! Милсирил обожала кошек. Она познакомилась, наверное, со всеми в округе и регулярно их подкармливала. Она тайно заворачивала в платок кусок то мяса, то рыбы со стола и наливала молоко из большой бутылки в блюдце. Милсирил наивно полагала, что делает это в тайне от вездесущего родительского глаза, однако ошибалась. Если бы папа не приоткрывал крышку бутылки, то у маленькой Милсирил вряд ли хватало бы сил открывать её без проблем… Очень скоро она укоренилась в мысли, что ничего интересного в доме и в саду не осталось. Однако дом, на первый взгляд исследованный вдоль и поперёк, иногда приносил сюрпризы. Чердак, заваленный старой пыльной мебелью и хозяйственным хламом, обнаружился случайно. Поначалу Милсирил боялась забираться на высокую лестницу, ведущую к квадратной деревянной двери в потолке, но потом пересилила свой страх. Внутри оказалось душно и темновато, потому что свет проникал в окна только через маленькое окошко с наглухо закрытой рамой. Тут стояли какие-то ящики, накрытые старым полинявшим ковром с дыркой, висели связки лука и чеснока. Пока Милсирил продвигалась по чердаку, она чуть не упала, наткнувшись на свои старые игрушки. Около крыши прислонился старый затёртый матрас. Милсирил положила его на пол около окна и легла на спину, уставившись в потолок, где сходились два ската крыши. Другое секретное место оказалось в совсем неожиданном месте — в шкафу. Только не в книжном, а в том, где лежали одеяла, простыни, наволочки и пододеяльники. Когда мама меняла постельное бельё Милсирил, то попросила её принести чистое из шкафа. Милсирил забралась внутрь из любопытства, прикрыв дверь изнутри. Тут было тесно и тихо, но невероятно мягко из-за одеял, и Милсирил затаила дыхание. Она совсем забыла, зачем пришла, так что маме пришлось искать её. Она несказанно удивилась, увидев дочь сидящей в шкафу! Часто тётя Виэле брала Милсирил с собой в лес. Вообще-то Виэле совсем не была похожа на тётю, скорее на сестру. Почти всегда она ходила тихая и задумчивая, но если улыбалась, то широко, как ребёнок. Виэле любила душистую и сладкую землянику, и Милсирил в полной мере разделяла эту любовь, поэтому они никогда не собирали её для дома, а ели сразу на поляне. Часто она урождалась мелкая, не в пример огородной, поэтому не годилась для варенья. Ещё Виэле сушила цветы и листья между тяжёлыми предметами с плоской поверхностью, например, между досками. Она объяснила, что по правилам надо класть их между страниц, но книг у них мало, так что их не хочется портить. Милсирил лес нравился куда больше, чем огород: там не приходилось пропалывать сорняки, разрыхлять землю и носить тяжёлые вёдра с водой для полива. В лесу шаги были почти не слышны, а ноги утопали в мягкой траве. Воздух там всегда дышал чистотой, а под каждым кустом или деревом пряталась тайна: то переливающиеся капли росы на паутинке, то ощетинившийся ежик, то маленький запоздалый гриб. Но и в огороде были свои радости, например, сбор осенних яблок. Если август будет погожим, то и яблоки уродятся — так гласила народная примета. Сад наполнялся сладким ароматом купленного на базаре мёда, яблок, груш и осенней свежести. Воздух становился чистым-чистым, совсем прозрачным, и все звуки раздавались громче и отчётливее. Если в конце улицы скрипела телега или кто-то переговаривался, Милсирил, всё свободное время проводившая в саду, слышала это. После того, как она умывалась по-осеннему холодной водой и завтракала папиными блинчиками или маминой кашей, она надевала перчатки, брала железное ведро со скрипучей ручкой и собирала гнилые яблоки и груши, лежащие на земле. Ведро становилось очень тяжёлым, так что Милсирил тащила его двумя руками и опрокидывала в компостную кучу. В другое ведро она собирала хорошие плоды, чтобы потом нетерпеливо вымыть их и откусить, наконец, хрустящую мякоть. Зимой сад замирал, и Милсирил с нетерпением ждала первого снега. Деревья казались тёмными и неуютными, а солнышко совсем переставало показываться. По утрам она просыпалась и подолгу лежала, завернувшись в одеяло, и провожала взглядом стаи перелётных птиц. Покидать уютное гнёздышко и отправляться навстречу промозглой сырости не хотелось. Порой ей казалось, что камин совсем не давал тепла: по ощущениям дома было так же холодно, как и на улице. Но мама не давала ей залёживаться и выгоняла из кровати. Так как урожай уже был собран и хозяйственных дел осталось гораздо меньше, папа читал ей книги. Их было немного, поэтому мама иногда ездила за новыми на другой конец города в библиотеку. Папа садился в кресло и пододвигал столик с тёплой лампой поближе. Милсирил забиралась к нему на колени, чтобы можно было поразглядывать иллюстрации. Однако почти во всех книгах картинки были вырезаны. Милсирил недоумевала и возмущённо спрашивала у папы: — Почему и тут картинок нет? — Когда я был маленьким, как ты примерно, я тоже любил картинки. - улыбаясь, ответил он. - Мы с Онни’аниэлем вырезали их из книг и крепили на стену. — Разве так можно? - Милсирил сложила руки на груди. - Мама говорит, что портить книги нехорошо. — Не поверишь, моя мама тоже так думала. - усмехнулся папа. - Она ругала нас и лишала сладкого на месяц, но мы не слушались её. Мисирил недоверчиво наклонила голову. У неё совсем не укладывалось в голове, что её папа, такой взрослый, когда-то тоже был ребёнком. Она полюбила одну библиотечную книжку, так что упрашивала папу оставить её и не возвращать обратно. Это был сборник рассказов про природу: зверей, птиц, растения, времена года и многое другое. Папа перечитывал её десятки раз, но Милсирил не надоедало, по детскому обыкновению. — Сойка прячет жёлуди про запас, чтобы зимой было, чем полакомиться… - неспешно читал папа. Милсирил часто прерывала его и задавала вопросы, но он не ругался на неё. — Папа, а у нас водятся сойки? - она повернулась и выжидающе посмотрела на него. — Так ты же уже спрашивала это? — Ну-у, я просто подумала… - смутилась Милсирил. - А вдруг завелись? — Как это так? - пряча усмешку, папа отложил книгу. — Прошлой осенью их не было, а в эту прилетели. — Нет, Милсирил’лиэль, так в природе не бывает. Всё не меняется быстро — этот процесс очень плавный и планомерный. А если кто-то захочет изменить существующий порядок в одночасье, то принесёт страдания очень-очень многим. Милсирил не понимала многое из того, что говорил папа, когда начинал рассуждать о чём-то философском. Больше она любила, когда он рассказывал истории из своей жизни: про детство, игры с братьями и сёстрами, природу в самых разных уголках Гвендолина и забавные повседневные ситуации. Мама, наоборот, почти ни о чём не рассказывала, но если начинала, то это всегда были страшные и неприятные истории про войну. Даже если она бралась говорить о времени учёбы в военной школе, всё сводилось к ранним подъёмам, маршировке, дисциплине, показательным учениям и сложным теоретическим занятиям по фортификации, строевой и тактической подготовке. Милсирил не нравилась война. Она не понимала, зачем вообще её вести. Почему эльфам надо убивать представителей других народов, почему они нападают на эльфов? Разве нельзя просто поговорить и помириться, как Милсирил мирится с папой и мамой? Когда она спрашивала это, мама лишь недоумевающе молчала, а папа сочувственно гладил Милсирил по голове и вздыхал. Когда Милсирил чуть-чуть подросла, встал вопрос об её образовании. Школа в городе была всего одна, к тому же очень дорогая, а бесплатная находилась далеко, но являлась интернатом с проживанием. Однажды Милсирил подслушала разговор родителей об этом. — Нет, я категорически против отпускать её одну в чужой город. - раздражённо говорил папа. — Почему? - не понимала мама. - Мои родители без проблем отправили меня в Линтар через полстраны в военную школу. Они даже ни разу не приехали меня навестить, а тут можно приезжать хоть каждые выходные. — Во-первых, ты была значительно старше, а во-вторых, где ты, а где Милсирил’лиэль! Ты, наверное, на тот момент умела уже и стирать, и готовить, и вставать по утрам, и вовремя делать домашнее задание, и нести за себя ответственность… а Милсирил’лиэль всего этого не умеет! — Ладно, может, ты и прав. - со вздохом согласилась мама. Так что родители пока что решили обучать Милсирил собственными силами, а потом нанять ей учителей на дом — благо, военная пенсия позволяла. Чтение давалось ей вовсе не так легко, как она сперва предполагала. Буквы не хотели складываться в слова, к тому же значение многих из них она не знала. Навыки письма пока что не продвинулись у неё дальше прописей, а на изучение алфавита ушло больше полугода. Сначала с Милсирил занималась мама, но это не принесло почти никаких результатов. Милсирил было неловко в её присутствии, она переживала, что её накажут за ошибку, а под строгим взглядом забывала всё, что только что учила. С папой дела пошли в гору: Милсирил куда больше доверяла ему и чувствовала себя намного спокойнее. Она жила беззаботно, как бабочка, и впитывала новую информацию, как губка. Она росла не безбашенной и неуправляемой, но и не забитой. Первые двадцать лет её жизни походили на яркий и солнечный сон и впоследствие стали для неё самыми счастливыми воспоминаниями. Но было и кое-что, омрачавшее её жизнь. В последний год папа и мама стали много ругаться. Они и раньше порой ссорились из-за бытовых мелочей, но те обиды быстро забывались, а теперь… Милсирил не всегда понимала, о чём именно они говорили, однако каждый раз чувствовала, как веяло холодом, словно сквозняком из незакрытого окна. Ей сразу становилось неуютно, хотелось спрятаться и не слышать ссоры родителей, но тяжёлый камень на душе оставался висеть, даже когда она забиралась глубоко в шкаф. Они говорили о каком-то недолговечном перемирии, причём мама утверждала, что оно вот-вот нарушится и не принесло стране ни передышки, ни ожидаемого покоя, а папа видел в нём единственный выход из какой-то ситуации. Мама приводила много доводов о промахах какого-то руководства, а папа это руководство защищал. Много раз в их разговоре проскальзывали слова «революция», «мятежники», «бойня», «предатели» и тому подобные. Милсирил не знала их значения, но поняла: то были нехорошие слова, чужие. Они ворвались в жизнь их маленькой семьи и нарушили её покой. Предчувствие чего-то страшного, настолько страшного, что ни папа, ни мама не смогут с этим справиться, затопляло Милсирил каждый раз. — То есть ты видел последствия войны, произвол армии, бедность, коррупцию и так далее, и всё равно считаешь, что нынешняя власть самая лучшая? — А что ты мне предлагаешь? Полную разруху и ещё больший произвол, но только от вооружённых головорезов? Милсирил раньше не видела маму такой рассерженной. Даже когда она не слушалась её и баловалась. Но теперь… Милсирил интуитивно догадывалась: папа сказал что-то так принципиально противоречащее мнению мамы, что она ни за что не хотела с этим мириться. Но и он, обычно уступчивый и любящий переводить напряжённую ситуацию в шутку, теперь ни за что не хотел соглашаться с мамой. — Да я просто не понимаю. Тимирн’аниэль, ты же был там же, где и я! Ты видел то же, что и я! Так почему это не оказало на тебя влияние? Почему ты ни о чём не задумался? — Ты говоришь, что я не задумался? Я задумывался! Но, понимаешь, эти проблемы не решить одной сменой власти! Если ты изменишь оболочку государства и оденешь его в новые одежды, то суть не поменяется! При этом во время революции и даже восстания прольются реки крови, тысячи эльфов будут убиты зазря, настанут огромные разрушения и несчастья… — То есть когда жертвы во время революции — это плохо, а королю можно и простить. — Жертвы так или иначе необходимы. Без них, к сожалению, никак. — Революции не делаются в белых перчатках. Ты же сам об этом говоришь! — Худая стабильность в виде государства лучше воспеваемых беспорядков! Иногда они говорили не только о государственном строе и революции, но и выясняли отношения между собой. Милсирил не знала, что произошло между ними и почему это событие так резко раскололо их союз надвое. Раньше она думала, что мама и папа были вместе всегда, и будут тоже всегда, никогда не ссорясь… — …А что, ты думаешь, я должна была делать? Послушно смотреть? - возмущалась мама, сложив руки на груди. — Но, Файонолэлль’лиэль, моя основная претензия заключается не в этом! - папа отчаянно вздыхал. - Я думал, что ты доверяешь мне, что ты делишься со мной всем, о чём думаешь… — А разве я скрывала от тебя? Я же много раз задавала тебе вопросы, выясняла твоё мнение… Я читала оппозиционные книги в твоём присутствии. Я не делала из моих убеждений какой-то тайны! — Файонолэлль’лиэль, ты должна была сказать прямо… Как мне догадаться, что у тебя на уме? — Если бы в один прекрасный день я пришла и сказала тебе: «Я вступила в революционный кружок, который хочет свергнуть короля», то как бы ты отреагировал? — Ох… Но я не могу понять, ты же никогда не увиливала, всегда всё говорила прямо… Так почему же сейчас?.. — Я тебе говорила прямо? Да ты совсем меня не знаешь! Если ты думаешь, что знаешь меня… Я тебе нужна только тогда, когда удобна!

***

Обычно ссоры затягивались до поздней ночи, и Милсирил в своей комнате долго ворочалась, не могла уснуть. До неё доносились только отголоски звуков с кухни, однако она затыкала себе уши и накрывалась одеялом с головой. Под ним было душно и жарко, и немало горьких слёз впитало оно… Сначала Милсирил, когда не могла уснуть, приходила к родителям на кухню и сонно тёрла глаза, щурясь от яркого света. Мама не обращала на неё внимания, продолжая яростно доказывать папе что-то про власть короля, а он обычно прерывал её словами: «Не при ребёнке же!» и отводил Милсирил обратно в кровать. Она чувствовала какую-то неясную тоску при этом чужом слове «ребёнок». Словно она не Милсирил, их дочь, эльфийка со своим мнением и местом в этом мире, а просто вещь. А потом она вообще перестала беспокоить родителей, когда они ссорились. Она чувствовала себя лишней и ужасно беспомощной. Она ведь просто хотела, чтобы мама и папа всегда-всегда жили мирно с ней в их чудесном доме, и всё у них было хорошо… Тогда она ещё не знала, к каким страшным испытаниям её готовит жизнь.