Железный Дон

Ноябрьский воздух Нью-Йорка был густым и едким. Он не охлаждал, а прилипал к коже, пропитывая одежду влажным холодом, который проникал глубоко в кости. Дождь не шёл, а обрушивался сплошной стеной, с рёвом разбиваясь о крыши небоскрёбов и асфальт. Потоки воды с силой смывали многолетние наслоения городской грязи, сажи и масел, унося их в чрево ливнёвок, где всё это смешивалось с органическими отходами, создавая едкий, кислый запах. Вода хлестала по улицам, заливая трещины в асфальте и образуя глубокие, чёрные лужи. В их мутной поверхности дрожали и расплывались жёлтые пятна уличных фонарей. Воздух был тяжёлым, наполненным запахом мокрого бетона, ржавого металла и влажной штукатурки. Питер Паркер вжался в узкую щель между двумя кирпичными складами в доках Бруклина. Спиной он чувствовал шершавую, облупившуюся поверхность, покрытую липким слоем ржавчины и слоями потрёпанных граффити. Его пиджак, купленный на распродаже два года назад, промок насквозь и потемнел. Холодная вода затекала за воротник рубашки, стекала по позвоночнику ледяными ручьями. Он прикрывал своим телом фотоаппарат — старый «Никон» дяди Бена. Корпус камеры был исцарапан, ремень потёрся до серой бахромы. Пальцы Питера, побелевшие от холода, судорожно сжимали объектив, пытаясь защитить его от струй дождя. Ветер гудел в узком переулке, подхватывая обрывки газет и пластиковые пакеты, крутил их в безумном танце, хлестая ими по стенам и мусорным бакам. Каждый звук отдавался в его ушах эхом: скрип ржавой петли где-то в темноте, отдалённый гудок парома, шлёпанье его собственных мокрых ботинок по бетону. Он чувствовал, как мельчает, как его глотает эта гигантская, враждебная конструкция из стали и бетона. Его мысли метались. «Снимать правду». Эта фраза из его старого блокнота всплыла в памяти сама собой. Сам блокнот лежал дома, в ящике обеденного стола, который шатался на ножках. Рядом с ним — стопка конвертов от тёти Мэй, синих и белых, с цифрами «30 дней просрочки», выделенными красным. Правда. Сейчас это слово казалось пустым, бессмысленным. Правда не оплачивала аренду. Правда не покупала лекарства. Правда была хрупкой игрушкой, которую он когда-то считал оружием. Он резко выдохнул, и клубящийся пар от его дыхания тут же был срезан струёй дождя. Час назад он сидел в «Угрюмом бариста». Воздух в кафе был спёртым, пахло пережжёнными зёрнами, старым растительным маслом и кислотой от чистящих средств. Столешницы были липкими, а ножки стульев подпилены разнокалиберными щепками, чтобы не шатались. Он поднёс к губам чашку с чёрным кофе — жидкой, тёмной субстанцией, которую он в шутку называл «горячей грязью». Телефон завибрировал на столе, заскребся по липкой поверхности. — Алло? — пробормотал Питер. Голос в трубке прорвался сразу, хриплый, резкий, лишённый каких-либо интонаций. — Паркер. Я не получаю от тебя ничего уже неделю. Пробки? Пожары на свалках? Котёнок, застрявший в водосточной трубе? Мне нужна кровь. Мне нужна трагедия. Мне нужно что-то, от чего у моего среднего читателя сведёт скулы. Твой семейный кризис меня не колышет. Моя газета — это бизнес, а не социальная служба. Принеси мне что-то, за что я не буду краснеть. Или освободи место для того, кто сможет. Резкий щелчок. Гудки. Питер швырнул телефон на стол. Тот отскочил и упал на пол. Он не стал его поднимать. Внутри всё сжалось в тугой, горячий ком. Он достал из кармана потрёпанный кожаный блокнот, пролистал страницы, исписанные его же собственным, наивным почерком: «Кадр должен говорить правду», «Сила в моменте». Он сжал страницы так, что бумага смялась, а его костяшки побелели. Глупо. Детская, идиотская вера. Он резко встал, задвинув скрипящий стул, бросил на стойку несколько монет и вышел на улицу, где дождь сразу же хлестнул его по лицу, как пощёчину. Такси было старым. Пахло сыростью, табачным дымом и чьим-то дешёвым одеколоном. Обшивка сиденья была порвана, из трещин торчала жёлтая пена. — Куда, парень? — пробурчал водитель, не оборачиваясь. — Доки. Бруклин, — выдавил Питер, уставившись в запотевшее стекло. Машина медленно плыла по улицам. Дворники с скрипом расчищали полукруги на лобовом стекле. За окном мелькали силуэты людей, сгорбленных под напором стихии. Напряжение в груди Питера нарастало с каждой минутой. Он надеялся на уличных вандалов, на кого-то, кто грабит контейнеры. На что-то простое. Но слухи, которые он подслушал, говорили о другом — о «ночных активностях», о чём-то большем. Он вышел у ржавых ворот, ведущих в доки, и пошёл пешком, его подошвы скользили по мокрым, гниющим доскам пирса. А теперь он стоял в своей нише, и последние остатки надежды таяли. Из-за груды ржавых контейнеров, из той части доков, где свет фонарей был самым тусклым, выползли два больших чёрных внедорожника. Они двигались почти бесшумно, их мощные двигатели издавали лишь низкое урчание. Шины мягко шуршали по мокрому асфальту. Фары, как острые лезвия, резали пелену дождя. Двери открылись одновременно, без лишнего звука. Из машин вышли люди. Это не были уличные бандиты. На них были тёмные костюмы, сшитые точно по фигуре, из плотной, дорогой шерсти. Их движения были выверенными, без суеты. Один из них поправил манжет рубашки, отводя в сторону большой палец. Другой медленно провёл рукой по коротко стриженным волосам, сбрасывая капли воды. Ни слова. Только звук их шагов по лужам, глухой и влажный, отражался от стен складов. Питер инстинктивно вжался в стену сильнее, стараясь слиться с тенями. Сердце заколотилось где-то в основании горла, перекрывая дыхание. Он увидел, как они подошли к группе докеров — пятерым мужчинам в грязных рабочих робах. — Я говорил вам, мы не будем этого делать! — голос одного из докеров, крупного мужчины с обветренным лицом, прозвучал громко, почти истерично. — Это наш причал! Вы не можете просто прийти и... В ответ один из «костюмов» — высокий, массивный мужчина — сделал шаг вперёд. Его лицо пересекал шрам, тянущийся от виска до самого угла рта. Он двигался медленно, как тяжёлая машина. Он подошёл вплотную к докеру и положил свою большую, тяжёлую ладонь ему на плечо. Не для удара. Для контроля. — Правила изменились, Джонни, — его голос был низким и плоским, без эмоций. — Ты не устанавливаешь правила. Ты их соблюдаешь. Вопросов больше не будет. Докер замолчал. Его плечи сгорбились. Остальные отвели взгляд. Шрамованный кивнул, и двое его людей открыли багажник внедорожника. Они вытащили несколько больших, тугих чёрных пакетов, затянутых стяжками, и передали их докерам. — Разгрузите. Распределите. Забудьте, — произнёс шрамованный. — Или следующая наша встреча будет короче. И в этот момент луч фары от «Кадиллака» скользнул по его лицу. Чётко. Ярко. Питер увидел глаза. Они были светлыми, почти бесцветными. В них не было ни злобы, ни раздражения. Только абсолютная, леденящая пустота. Пальцы Питера, дрожащие и онемевшие, сработали на автопилоте. Он поднял «Никон», нащупал кнопку спуска. Механизм внутри камеры щёлкнул. Один раз. Громко, как выстрел в этой давящей тишине. Шрамованный медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по темноте и остановился на нише, где стоял Питер. В его глазах не было удивления. Появилось лишь ленивое, холодное любопытство, с которым человек смотрит на внезапно появившегося таракана. Страх ударил в Питера, как ток. Он рванул с места, не думая, спотыкаясь о ящики, путаясь в цепях, валяющихся на земле. Он бежал, его мокрые ботинки шлёпали по лужам, брызги летели во все стороны. Он чувствовал этот взгляд у себя за спиной. Тяжёлый, неотрывный, впивающийся в спину между лопаток. Он бежал, пока в лёгких не начало жечь, пока не вырвался на освещённую улицу, где городской шум частично заглушил стук его сердца. Он ворвался в свою квартиру, захлопнул дверь и щёлкнул старым засовом, который с трудом вошёл в паз. Прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Потом, всё ещё дрожа, подошёл к столу, вытащил карту памяти из камеры и вставил её в компьютер. Старый системный блок загудел, экран мигнул. Он листал снимки. Размытые огни, пустые доки, полосы дождя. И остановился. Лицо. Шрам. Глаза. Питер откинулся на стуле. Стул жалобно заскрипел. В горле стоял ком. Он не знал, кто этот человек. Не знал, что он представляет. Но, глядя в эти мёртвые глаза на экране, он понял: эта правда не сделает его знаменитым. Она его похоронит. Он провёл рукой по лицу, встал, прошёлся по комнате. Его взгляд упал на дверь в комнату тёти Мэй. Он прислушался к её тяжёлому, немного хриплому дыханию. Он подумал о долгах. О лекарствах. О голосе Джеймсона в трубке. Он принял решение. Завтра он отнесёт этот снимок в «Дейли Бьюгл». Даже если этот шаг станет для него последним. Потому что та жизнь, которую он вёл сейчас, и так медленно его убивала. Он выключил монитор, лёг на кровать и уставился в потолок, в трещину, которая в полумраке напоминала тот самый шрам. Снаружи дождь продолжал свой бесконечный барабанный бой.

***

Первые лучи утра были слабыми, водянистыми. Они пробились сквозь слой городской грязи и копоти на стекле, отбросив на голый деревянный пол бледные, грязно-оранжевые прямоугольники. Питер сидел, вжавшись в спинку стула. Его пальцы с такой силой впились в край подоконника, что суставы побелели, а под ногтями забилась старая краска. Город внизу начинал просыпаться: где-то далеко заскрежетал мусоровоз, затарахтел двигатель, чей-то сигнал прорвался сквозь утреннюю дремоту. Но внутри его грудной клетки стучало нечто иное. Не усталость после ночи без сна, а лихорадочная, неровная вибрация. Адреналин все еще гудел в венах, смешивая ночной страх с тяжелым, тягучим опьянением. Он поймал большую рыбу. Самую большую. Он провел кончиком пальца по тачпаду, заставив курсор дрогнуть и поползти по экрану. Изображение послушно дернулось и увеличилось. Лицо со шрамом заполнило весь экран, вытеснив все остальное. Каждый пиксель был четким, выверенным. Он видел не просто поры на коже, а грубую, бугристую текстуру шрама, пересекавшего щеку. Видел мельчайшие прожилки в глазах, которые были лишены какого-либо выражения. Только плоская, утробная пустота. «Шрам», — пронеслось у него в голове, и это слово отозвалось горячей, пульсирующей волной в висках. Это лицо было его билетом. Билетом из этой комнаты с протекающим краном, вечно влажным полотенцем в углу и запахом старой пыли. Он представил, как Джеймсон, его лицо, обычно багровое от вечного крика, покроется пятнами настоящего, алчного восторга. Как он зачмокает губами, схватится за край стола толстыми пальцами и начнет тут же, слюнявя слова, диктовать условия. Как он, Питер, наконец-то, сможет отвести тётю Мэй в ту самую клинику с белыми, стерильными стенами, с панорамными окнами. Мускулы на его руках непроизвольно напряглись от прилива силы, жгучей и всепоглощающей. Это было его утро. Его победа. Он влетел в кабинет Джеймсона, распахнув дверь так, что она с грохотом ударилась об ограничитель. Его глаза горели сухим, лихорадочным блеском. — Джей! Ты не понимаешь! Это оно! Настоящее! Не придуманная история, а кровь и плоть! Джеймсон, не отрываясь от монитора, жевал свою сигару. Он медленно, с преувеличенным, театральным скепсисом, поднял на Питера один глаз. — Показывай, вундеркинд. Если это еще один бездомный пёс или, не дай бог, кот в нелепой позе, я вышвырну тебя отсюда вместе с твоим хламом. Питер, не сдерживая широкой, торжествующей улыбки, резко щелкнул по тачпаду и развернул ноутбук. Лицо «Шрама» заполнило экран, вытеснив все остальное. Эффект был мгновенным и физическим. Кровь буквально отхлынула от лица Джеймсона. Его привычная краснота сменилась серой, землистой бледностью. Он медленно, словно его конечности были налиты свинцом, поднялся из-за стола. Его пальцы, толстые и неуклюжие, нашли замок на двери и щелкнули им. Звук металла, входящего в паз, прозвучал в гробовой тишине кабинета оглушительно. — Ты... — его голос был похож на скрип ржавой двери. — Ты сумасшедший. Ты в курсе, на кого ты посмел навести свой объектив? — Так это же... это же просто бандит! Крупная шишка! Это сенсация! — Питер пытался ухватиться за ускользающую уверенность, его голос звучал уже с ноткой истерики. — Это не «просто бандит»! — Джеймсон внезапно рявкнул, и Питер инстинктивно отпрянул. Но тут же редактор снова зашипел, и в его шепоте был такой плотный, осязаемый ужас, что по спине Питера пробежали мурашки. — Это человек, который стирает людей. Как и тех, кто сует в его дела свой нос. Чьи фотографии потом находят в архивах полиции, в папках с грифом «несчастный случай». Ты принес мне не сенсацию, Паркер. Ты принес мне мой собственный некролог. И свой, в придачу. С неожиданной, истеричной силой он вырвал флешку из порта ноутбука. Его пальцы дрожали, когда он удалил файл, зашел в корзину и нажал «очистить». Затем он швырнул флешку в Питера. Пластик больно ударил его в грудь. — Вон. И если хоть один байт этой дряни сохранился где угодно... я сам приведу тебя к ним и буду держать за шиворот, пока они будут перерезать тебе глотку. Ради спасения своей шкуры. Ты меня слышишь? Выбрось это из головы. Сожги. Исчезни. Питер вышел из здания «Дейли Бьюгл», его шаги были неуверенными, походка — как у пьяного. Грохот города, который утром казался ему победным маршем, теперь бил по барабанным перепонкам, оглушая. Он был ребенком, который сунул руку в клетку со зверем. Его триумф превратился в пыль и горький привкус во рту. Он почти дошел до своего подъезда, прежде чем заметил женщину. Она стояла, прислонившись к стене, в элегантном бежевом пальто, подчеркивавшем стройность фигуры. Ее рыжие волосы горели неестественно ярким пятном в серости улицы. Она была красивой, и эта красота была холодной и опасной. — Мистер Паркер? — ее голос был низким, бархатным, абсолютно вежливым. Она сделала небольшой шаг вперед. — Мне бы хотелось обсудить ваше увлечение. Ночная съемка — такое рискованное хобби. У вас найдется минутка? Ледяной ком сдавил Питеру горло, мешая дышать. — Я... я не понимаю, о чем вы... — Понимаете, — мягко, но не оставляя возражений, парировала она. Ее губы растянулись в улыбке, но глаза оставались неподвижными и внимательными. — Вы сфотографировали нашего сотрудника. Ракурс был выбран крайне неудачно. Мистеру Старку это показалось... интересным. Он ценит талантливых людей. Но терпеть не может беспорядок. — Она сделала небольшую паузу, давая словам впитаться. — Пока это просто беспорядок. Давайте не позволим ему перерасти во что-то более серьезное. Она протянула ему не визитку, а простой белый конверт из плотной бумаги, без каких-либо опознавательных знаков. — Мистер Старк восхищен вашим профессионализмом. Он предлагает вам выбор. Приходите. Или... продолжайте снимать. Но учтите, следующая фотосессия может стать последней в жизни кого-то из ваших близких. Всего хорошего, мистер Паркер. Она развернулась и ушла, ее каблуки отбивали по асфальту четкий, безжалостный ритм. Питер стоял, сжимая в потной ладони конверт. Внутри была только одна вещь — пластиковая ключ-карта. Логотип «Stark Tower» и номер этажа были выдавлены на ней серебристой, холодной краской. Дома он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и замер, пытаясь отдышаться. Ему нужно было услышать голос Мэй. Что-то настоящее. Он набрал номер, прижав трубку к уху. — Питер, дорогой мой! — ее голос звенел непривычной, легкой радостью. — Ты только представь! Только что звонили из клиники! Оказалось, существует благотворительный фонд, который спонсирует лечение именно в таких случаях! Они будут оплачивать все дальнейшие процедуры! Это просто невероятно! Питер медленно опустил телефон. Он сидел в темноте своей комнаты и смотрел на ключ-карту, лежавшую на столе среди разбросанных бумаг и деталей. Пластик светился в полумраке тусклым, фосфоресцирующим светом, как глаз хищника в ночи. Пряник и кнут. Они не просто угрожали. Они уже здесь. Они уже добрались до Мэй, до самой его жизни. Выбора не оставалось. Совсем. Он потянулся к ключу. Холодный пластик обжег кожу его пальцев, словно сухой лед.

***

Ключ-карта в кармане джинсов Питера впивалась в бедро острым углом. Казалось, она прожигала ткань и кожу, оставляя на теле метку. Он стоял у подножия Башни Старка, запрокинув голову. Его взгляд скользил по стене из полированного стекла и хромированной стали, уходящей вверх, где шпиль терялся в низких, свинцовых облаках. Здание не просто возвышалось; оно давило массой, весом, подавляло саму мысль о сопротивлении. Он провел ночь, метаясь по своей тесной комнате. Его босые ноги отбивали нервный ритм по скрипучему, неровному полу. Он перебирал варианты, один за другим, и каждый рассыпался в прах, как прогорающий предохранитель. Бежать? С тётей Мэй, которая с трудом поднимается по лестнице на второй этаж? С бумажником, в котором тридцать семь долларов и пара монет? С долгами, которые висели на них обоих, как гири на щиколотках? Они были вездесущи. Как пыль в воздухе его квартиры, которую не видишь, но постоянно чувствуешь в горле, на зубах, в лёгких. Пойти к капитану Стейси? «Капитан, я сфотографировал человека со шрамом в доках, и теперь ко мне подошла женщина от Тони Старка». Он представил себе честное, уставшее лицо Джорджа Стейси. Бланки протоколов, которые он будет заполнять. Запросы в корпоративные юротделы, которые вернутся с вежливыми, убийственными отказами. Юристы в идеально сидящих костюмах, которые превратят любое дело в клубок бюрократии, затягивающий самого следователя. Выбросить ключ в канализацию? Это был бы жест. Яркий и абсолютно бессмысленный. Открытый вызов, на который у него не было ни сил, ни ресурсов, ни времени. Они бы нашли его. Всегда находят. «Это не вход», — промелькнуло у него в голове, когда он смотрел на вращающиеся стеклянные двери, бесшумно поглощавшие людей в деловых костюмах. — «Это люк. Люк в аквариум к акуле. Но снаружи уже начали наливать воду в его стакан, и дышать становилось все труднее». Внутри его встретила не грубая сила, а стерильная, давящая тишина. Воздух был чистым, отфильтрованным до состояния безвкусной пустоты. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, мягко отражаясь в полированных до зеркального блеска поверхностях черного гранита и стекла. Никаких охранников за стойкой. Никаких турникетов. Только пустота и идеальный, безжизненный порядок. — Добро пожаловать в Башню Старка, мистер Паркер, — прозвучал мягкий, почти ласковый женский голос, исходящий из скрытых динамиков. Голос был ровным, без единой эмоциональной ноты. — Мистер Старк ожидает вас на частном пентхаусе. Проследуйте, пожалуйста, к центральному лифту. Кабина уже ожидает. Голос «ПЯТНИЦЫ» был бархатной перчаткой. Но под ней Питер чувствовал железную хватку. Лифт, беззвучно домчавший его на нужный этаж, открылся прямо в жилой зоне. Не в кабинете, а в просторном помещении с низким диваном из черной кожи и видом на весь город через панорамное, ничем не прерывающееся окно. И на фоне этого ослепительного вида, спиной к нему, стоял Тони Старк. Не дон, не босс мафии, а человек в помятой футболке с пятном машинного масла на плече, с керамической кружкой в руке. Он выглядел уставшим гением, погружённым в созерцание городской сети улиц. — Питер Паркер, — произнёс Старк, не поворачиваясь. Его голос был немного хриплым, уставшим. — Тот, кто поймал в объектив моего лучшего «менеджера по логистике». Знаешь, этому самому менеджеру пришлось неделю отсиживаться на заброшенном складе в Квинсе. Очень стеснительный парень. Не любит внимания. А ты привлек к нему очень, очень много внимания. Лёгкость тона была обманчивой, как тихий щелчок взведенного курка перед выстрелом. Питер сжал кулаки в карманах, ногти впились в ладони. Он пытался найти в себе гнев, чтобы заглушить холодный страх, сковавший ребра. — Что вы от меня хотите? — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в этой тишине. — Если вы тронете мою тётю... Старк наконец обернулся. Его взгляд был не злым, а аналитическим, сканирующим. В его глазах светилось скорее любопытство инженера, разглядывающего сложный, незнакомый механизм, чем гнев. — Тронуть? — Старк поднял бровь. — Боже упаси. Я инвестирую. Я вижу талант. Смелость. Глупость, да, несомненно. Но прежде всего — необработанный потенциал. — Он сделал несколько шагов вперёд, и Питер инстинктивно отступил, почувствовав запах дорогого одеколона, кофе и холодного металла. — Люди — мой главный актив, Питер. А ты... ты похож на редкий, нестабильный элемент. Очень капризный. И очень, очень ценный. — Вы хотите, чтобы я молчал, — выдавил Питер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Старк усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, но в самих глазах мелькнула искорка настоящего, хищного веселья. — Молчание — это валюта глупцов и банкротов. Я хочу, чтобы ты работал. На меня. Твой взгляд на вещи... он уникален. Не зашторенный официальными протоколами. Не отупелый от полицейской рутины. Мне нужен такой взгляд. Мне нужны твои глазки. Он не угрожал. Он предлагал. Он провел рукой по планшету, лежавшему на столе, и на стене всплыли цифры. Текст контракта. Цифра годового оклада заставила дыхание Питера прерваться, а желудок сжаться в тугой узел. Официальная должность «технического консультанта и креативного фотографа». Лечение тёти Мэй превращалось из кинжала у горла в пункт «корпоративный медицинский пакет для членов семьи сотрудников высшего звена». Затем последовала экскурсия. Лаборатории с прототипами, которые могли перевернуть энергетику целых городов. Медицинские сканеры, способные находить раковую опухоль на клеточном уровне. Старк говорил о будущем, о благе, о прогрессе. Он показывал легальный, сияющий фасад своей империи. И этот фасад был ослепителен. — Кстати, о твоём друге... Нэде, кажется? Лидс? — Старк прервал свой же рассказ о новых квантовых батареях, отхлебнув кофе. — Блестящий парень. Его стипендия в MIT была несправедливо отозвана. Досадное бюрократическое недоразумение. Я распорядился его восстановить. С существенным бонусом. Чтобы парень не отвлекался на подработки официантом. Лёд сковал Питера изнутри, кристаллизуясь в легких. Он не просто давал ему. Он давал его другу. Он встраивался в его мир, становясь его неотъемлемой, благодатной частью. Убирая все шероховатости, подкладывая мягкие подушки на каждом углу. Создавая идеальную, комфортную реальность, из которой не хотелось, да и уже было невозможно, уходить. — Я не заставляю, Питер, — Старк подошёл к лифту и нажал кнопку. Двери разошлись беззвучно, открывая путь назад, вниз. — Я предлагаю партнёрство. Ты можешь уйти прямо сейчас. Дверь открыта. Но знай: снаружи — хаос. Там тобой будут пользоваться и выбросят, как вчерашнюю газету, как это сделал Джеймсон. А здесь... здесь ты можешь стать тем, кем рождён быть. Ты можешь творить. И быть под защитой. Моей защитой. Питер молча вошёл в лифт. Он не сказал «да». Он не сказал «нет». Он не сказал ничего. Его язык был ватным, а в голове стоял гул, как от работающего трансформатора. Двери закрылись, скрыв Старка, который смотрел на него с выражением спокойной уверенности садовника, посадившего новое редкое растение в идеально удобренную почву. Лифт с мягким шелестом нёс его вниз, к прежней жизни. Но он понимал, что прежней жизни больше нет. Ее стерли. Остался только выбор между двумя видами рабства: старым рабством от бессилия и нищеты снаружи — и новым, чистым, стерильным рабством от роскоши и безопасности внутри. Он потрогал холодный пластик ключа в кармане. Это был не пропуск. Это был катетер, подключивший его к системе. И он уже чувствовал, как по нему начинает течь яд, такой сладкий и такой смертельный.