O Čechách a Mad'arech

      Если бы Иштван смотрел в прогноз погоды чуть внимательнее, ему, может, не пришлось бы ждать вечно опаздывающий автобус. Несмотря на безоблачное утро, к обеду небо затянуло и начался проливной дождь, который с тех пор не утихал. Бежать в такую погоду с одного конца города на другой Иштван не горел желанием, но и тут ему не повезло. Как назло, под конец дня просела связь. Если позвонить можно было с грехом пополам, то интернет отключился так, словно его и не было. Ни такси вызвать, ни маршрут автобуса посмотреть — а говорили, чудеса техники. Оставалось лишь притулиться на остановке и поглядывать в телефон, с вялой надеждой ожидая, что хоть что-нибудь загрузится.              — Что, тоже не ловит?              Незнакомый голос раздался так неожиданно, что он едва не выронил телефон. Над ним возвышался мужчина в чёрной полевой куртке и со спортивной сумкой наперевес. Тоже без зонта — тёмные коротко стриженные волосы промокли, а с куртки и сумки стекала вода.              — Сегодня весь день так, — продолжил незнакомец, плюхнувшись рядом. — Опять, наверное, дерево какое-нибудь грохнулось и провода оборвало.              Иштван не стал ничего отвечать. Не сказать, что это хоть немного решило проблему, но по крайней мере обнадёживало — страдает не он один. Дождь зарядил с пущей силой, барабаня по прозрачному куполу остановки так, будто вот-вот готов был пробить его. В лужах один за другим появлялись крупные пузыри, тотчас лопаясь. Мимо проезжали машины, изредка даже такси, и тогда Иштван жалел, что не помнил ни одного номера, по которому можно было вызвать такси. Автобуса так и не было. В эту часть города они в принципе ездили с какой-то особенной неохотой, так, будто никто тут не жил и не работал. Одна из его коллег, Паулина, как раз жила где-то неподалёку и часто жаловалась на транспорт; ездил он как хотел, в том числе и по утрам в самый час-пик.       Не заглянуть ли к ней, кстати? До неё под ливнем бежать всяко ближе, чем до дома, а там хотя бы ловит сеть. А с другой стороны, вдруг автобус приедет, когда он позвонит Паулине? Вспоминая, каким был день, испытывать судьбу уже не особо-то хотелось.              Рядом щёлкнула зажигалка. Иштван бросил короткий взгляд на мужчину и увидел, как тот раскуривал сигарету. Не то чтобы в нём вдруг обострилось чувство социальной справедливости, но мысль окликнуть его всё-таки на секунду да появилась. Он же, заметив его взгляд, вместо того, чтобы затушить сигарету, кивнул с намёком.              — Хотите?              Он хотел было сказать, что курить здесь нельзя, но бычки под скамьёй, размокшие и потемневшие от грязи вместе с опалыми листьями, ответили сами за себя.              — Зовут Радциг, кстати, — представился тот, протягивая пачку сигарет вместе с зажигалкой. Прищур его глаз показался Иштвану больно уж лукавым, но при этом совершенно беззлобным.              — Иштван.              — Тоже не посмотрели в прогноз?              — Да, есть такое, — произнёс он, щёлкая зажигалкой. На секунду нежное тепло от огонька пригрело руку, загораживавшую его от ветра, и он, затянувшись, выпустил облачко густого дыма. «Филип Моррис» были далеко не его любимыми, но выбирать не приходилось. Поэтому, хмурясь, он облизнул сухие губы, слегка горьковатые от табака, и вновь затянулся, словно пытаясь привыкнуть к вкусу.              — Ну вот, значит, мы с вами оба попали впросак, — Радциг стряхнул пепел наземь; алые искорки потухли в луже, протянувшейся от края тротуара под крышу остановки. — А вдвоём уже не так печально.              — Оптимистично, — Иштван коротко ухмыльнулся. То ли сам этот факт, то ли дело было в никотине, но на душе и впрямь стало как-то теплее. Даже к Паулине уже так не хотелось бежать; на размышление по крайней мере была дана целая сигарета.              — Ну не киснуть же. Что толку? От того, что я тут хандрю, автобус быстрее не приедет.              — А как же закон подлости?              — Что-то он не работает, когда это так нужно.              — На то он и закон подлости, — Тот ухмыльнулся ещё шире, вновь затягиваясь.              Автобус подъехал раньше, чем оба успели выкурить хотя бы половину от сигареты. Вопреки его ожиданиям, Радциг не стал выбрасывать свою к другим, а спрятал в нагрудный карман, затушив о влажную землю; так же сделал и Иштван. Оказалось, новый знакомый оставил дома не только зонт, но и проездной. Впрочем, взять номер телефона он не забыл и, к приятному удивлению, даже написал тем же вечером. Как Радциг сам впоследствии признался, он бы не смог отмолчаться — что-то так и тянуло его написать новому знакомому.       

***

      — Почаще бы так, — довольно протянул Радциг, щёлкнув зажигалкой.              Несмотря на холод сентябрьского полудня, людей на улице хватало. Выходной, что тут думать — всем хочется немного радости в жизни, даже если она заключается в приятной компании и открытой веранде кафе. Из людей здесь были только они с Радцигом. Оба предпочли свежий воздух и покой вдали от людей, а ещё здесь можно было курить. Последнее, безусловно, было огромным плюсом, хоть и не для Иштвана. Сигаретный дым ничуть его не смущал, но и курить за компанию в этот раз он не стал.              Удивительно, как легко давалось общение с человеком, который ещё месяц тому назад был никем. Радциг умел располагать к себе              — Не работать? — спросил он, открыв один глаз и тут же жмурясь. Солнце грело как могло, хоть уже и не справлялось с осенними холодами. Однако подставить лицо под его лучи всё ещё было приятно, даже когда ветер, трепавший волосы и ворот пальто, напоминал о том, что тёплые дни остались далеко позади, а до новых ещё целая вечность.              — Это тоже, хотя я о другом. Работа в целом то ещё злодейство над собой.              — Но зло необходимое, — напомнил Иштван, щурясь под лучами словно довольный кот.              — Необходимое... Я так и не спросил, чем ты на жизнь зарабатываешь?              — В основном руковожу теми, кто принимает людей на работу. Иногда сам собеседования провожу, оформляю документацию. Посредник зла, получается.              Иштван закинул ногу на ногу и выдохнул, погружаясь ещё глубже в чёрную шерсть своего пальто. Взгляд Радцига моментально скользнул по его лодыжке, задержавшись на ней дольше, чем следовало бы. Из уважения он сделал вид, что не заметил этого, — мало ли что это могло значить или не значить. Но запомнить всё-таки стоило.              — Крупная хоть контора?              — Вполне, — он покачал головой в неопределённом жесте. — Но не здешняя, венгерская.              — А, — в одном этом звуке прозвучало всё мирское озарение, — так ты венгр?              «А то до тебя раньше не дошло», — съязвил Иштван в своих мыслях, однако вслух этого говорить не стал. Мало ли как бывает: часть коллег, несмотря на имя, и вовсе была убеждена в том, что он англичанин лишь потому, что говор у него был безупречный.              — Навроде того.              — То-то я думаю, что за имя у тебя интересное.              Радциг как-то мгновенно приободрился, стоило только упомянуть родную Венгрию. Глаза живо заблестели, и он подался чуть вперёд, всем видом демонстрируя интерес, неподдельный, но крайне неожиданный. Даже про сигарету забыл, пока горячий пепел не задел его пальцы.              — Для меня вся Чехия так звучит, — Тот усмехнулся, с любопытством глядя на Радцига. — У тебя с Венгрией что-то личное?              — По молодости часто туда ездил, там было вкусно и красиво. И дёшево, — он рассмеялся, скалясь, и на миг обнажил ровный ряд зубов. Взгляд Иштвана невольно зацепился за верхние клыки, небольшие, но заметные. Было в них что-то очаровательное — не конкретно у Радцига, но как в явлении в целом. — А ещё табак хороший, нравился мне очень, особенно эти...Сап– сопе–              — «Сопиане», — улыбнулся Иштван. — Их стыдно было не курить, по крайней мере раньше. Сейчас уже всё не то.              — Да-а... Я, к слову, думал весной как раз поехать, пока отпуск будет, — мечтательно протянул Радциг и затянулся. — Не в Будапешт, так в Секешфехервар, может быть, или в Кечкемет. Давно там не был.              — Почему именно туда?              — Не знаю, понравилось мне там просто. Я часто близ Будапешта отдыхал, особенно когда своя машина была, пятый «гольф», что ли. Точно помню, что «гольф», — он задумчиво почесал бородку. — Не суть. Всё равно потом сыну отдал, ездит теперь... Ну, ему-то важнее будет.              Не человек, а загадка, думал Иштван. О сыне Радциг практически не упоминал: не от великого стыда, кажется, но просто за ненадобностью. Отзывался тепло, впрочем, явно гордился — по стопам отчима Индржих пошёл в токари, а в последнее время засматривался в сторону кузнечного дела. Даже если гордость эта имела практическую подоплёку, было видно, что мальчишка занимал явно не последнее место в жизни своего отца. Нелюбимым детям дарят или ничего, или что-нибудь роскошнее «поношенных» авто.              — Венгрия, машина у сына... А сам даже не рассказал, чем занимаешься.              — Раньше в конной полиции служил. А сейчас на мечах дерусь.              Иштван до последнего ему не верил. Вплоть до того момента, пока не обнаружил себя в небольшом спортзале в одном из новомодных бизнес-центров, наблюдая, как Радциг, облачившись в защиту, дерётся с одним из учеников. Как тот объяснил, это не просто бои на мечах, а самое что ни на есть историческое фехтование — дело подчас тяжёлое, но зрелищное. И был прав. Стычки могли занимать до тридцати секунд, реже до минуты, но каждая была насыщенной. Учебные мечи хоть и были затуплены, но, сталкиваясь, звенели ярко, подчас так, что Иштван жмурился от особенно сильных ударов. А ведь они ещё и в броне; такой же учебной, далёкой от реальных лат, но всё ещё тяжёлой. Глухие звуки ударов о защиту перемешивались с лязгом стали и командами судьи. В какой-то момент он даже перестал понимать, кто именно из них двоих был Радциг. Забрала шлемов поднимались так же быстро, как и опускались, и только когда один из них подошёл к Иштвану, он признал в нём Радцига.              — Хочешь попробовать? — спросил тот, поднимая забрало. Иштван прыснул со смеху, но поняв, что он говорил всерьёз, прокашлялся.              — Ты на меня погляди, какой мне меч?              — А-а, все так говорят, — Радциг отмахнулся, утирая пот с раскрасневшегося лица. — Тут как с сигаретами, главное попробовать.              — А я думал, что тренер не курит.              — Вот и думай дальше. Давай, всего один раз. Обещаю не бить со всей силы.              И ведь не бил. Может, совсем немного — так, веселья ради. Но, как грамотный педагог, не позволял себе сверх нормы даже при условии защиты. С непривычки двигаться было крайне трудно, да и удары выходили не такими сильными, как Иштван ожидал. Однако тяжесть меча в руке и удовольствие от крошечных, но всё же побед, будь то успешный уклон или отражённый удар, ощущались так... приятно. Правда уже к концу третьей связки он изрядно запыхался, поэтому закончить пришлось раньше. Радциг, тем не менее, остался крайне доволен и ещё долго объяснял, с каким оружием ему было бы интересно практиковаться.              Регулярно тренироваться Иштван всё-таки не стал, а вот заглядывать к нему на работу — вполне себе. Часто по приглашению самого Радцига. Сопровождалось оно всегда чем-то вроде «да тут смерть как скучно», «хочешь посмотреть на тренировку с саблями?» и множеством иных предлогов, за которыми маскировалось одно — желание провести с ним как можно больше времени. Интерес Радцига был взаимным. Было в нём что-то такое располагающее, что-то, что тянуло к нему обратно раз за разом. Взрослым заводить друзей труднее, а лучших особенно, но с Радцигом так не казалось. Всё было легко и просто, хотя людьми они были совершенно разными. Бывший полицейский и сотрудник по найму персонала; у одного в арсенале меч, у второго — анекдоты про ГДР. Один живёт в старом «панелаке» с просторным зелёным двором, второй — в отреставрированном, близ автобусной остановки, банка и крупного магазина. У Радцига по всем карманам сумок и курток распиханы наполовину выкуренные пачки сигарет; у Иштвана одна-единственная, чёрное «Собрание», лежит где-то во внутреннем кармане зимнего пальто и в ней недостаёт пары сигарет.              Как два столь непохожих человека могли сойтись? Объяснения этому ни у кого не нашлось. Да и так ли нужно оно было, если всем хорошо?       

***

             Иштван не помнил, когда последний раз влюблялся. То, что это произошло, он понял едва ли не случайно, и когда осознание пришло, было уже трудно понять, когда вообще начали зарождаться эти чувства. Может, когда он впервые был с Радцигом на каком-то историческом фестивале в середине октября, где тот увлечённо рассказывал ему о неприглядном образе рыцаря, не искажённом викторианскими романтиками? Или когда они поехали на рождественских в Кечкемет, малую родину Тота, — потому что Радциг любил туда ездить и прежде, а теперь располагал компанией на праздники. А может, это было, когда Иштван снова проиграл ему в карты, и на дежурную шутку Радцига про откуп натурой внутри что-то кувыркнулось, оставив его в странном, но приятном смятении?              Когда бы оно ни случилось, Иштван понимал, что чувства эти не выдумка. И то, что у него, видимо, нет шансов — такой уж он не романтичный человек от слова совсем. Бывали у него по молодости женщины: совсем немного, все разные и по-своему очаровательные, но в итоге ему уже перевалило за тридцать пять, а ни одна из них не осталась рядом. И не то чтобы он скорбел об этом. Какой смысл? Отношения приносят столько боли и неоправданных надежд, когда подходят к концу, что, казалось бы, незачем их строить вовсе. Секс переоценён, нежности и ласки утомляют, а в сухом остатке есть лишь доверие, которое само по себе так хрупко, что ещё одно разочарование, вероятно, уничтожит его с концами.       Радциг будто вылеплен из совершенно иного теста. Открытый, улыбчивый, игривый. Умеет — и любит, — подмечать женскую красоту. А вдруг он не по мужчинам? Не то чтобы Иштван сам предпочитал их, но всё-таки. В их возрасте задумываться о чужом мнении уже моветон. Стыд мёртв, но не в нём проблема. Захочет ли он этого? Примет ли вообще концепцию того, что дружба, затянувшаяся на полгода, вдруг превратится в нечто... нестандартное?              Стоит ли оно того вообще? Тот много думал об этом, когда они проводили время вместе. Взгляд невольно цеплялся за морщинки, залегавшие в уголках глаз, когда Радциг улыбался или щурился на солнце; за крошки от трдельника на усах, за мелкую бородавку у носа. Но чаще всего он наблюдал, как его руки что-то хватали, сжимали или тянули, и тогда воображение играло с ним злую шутку. В такие моменты Иштван не мог нарадоваться тому, что за годы работы научился сохранять самое нейтральное выражение лица, пока внутри бушевал шквал чувств и эмоций. В случае с Радцигом иногда ещё и приходилось курить. Пачка сигарет, купленная год тому назад и не выкуренная даже на четверть, вдруг стремительно кончилась примерно через месяца три после знакомства с этим про́клятым человеком.              А то, как Радциг ласково звал его Пиштой? Или с нескрываемым удовольствием отмечал, что одевался он «дьявольски роскошно», всякий раз, когда тот надевал пальто и меховую шляпу-таблетку, выуженную на богом забытой барахолке? Можно ли считывать это как знаки чего-то большего, чем просто дружба? Возможно.       А считаются ли за них лёгкие, чуть ли не мимолётные прикосновения к пояснице? Хватка у Радцига мягкая, но уверенная; выскользнуть из неё не получится, пока он сам того не захочет. Подвинуть ближе к себе, когда кто-то проходил мимо по улице, или галантно переставить в сторону, чтобы пройти самому к чему-то, — подчас и просто так коснуться, зная, что Тот заметит. У него в принципе была какая-то вредная привычка быть чрезмерно тактильным. Иштван такое не любил, но ему — и исключительно ему, — готов был прощать, наступая на горло собственной гордости. Как и в принципе много-много ещё из-за чего.              — Земля майору Тому, — раздался шёпот где-то над ухом. Вздрогнув, Иштван тотчас открыл глаза, моргнув, и повернул голову в сторону Радцига, довольно улыбавшегося ему. В реальность снова вернулся шум поезда и разговоров людей вокруг. — Нам выходить скоро. Уснул?              — Что?.. А, да задумался.              — О чём?              — Обо всём на свете.              — Ты ни разу так случайно не проезжал свою станцию?              — М-м... нет, — он зевнул, потянувшись, и только тогда осознал, что голова совершенно незаметно для него же соскользнула на плечо Радцига. И когда только успел задремать? А тот даже словом не обмолвился. Удивительно, как почти родной Будапешт смог так вымотать его несмотря на то, как часто он бывал и гулял здесь. Март в этом году выдался на редкость морозный и больше походил на январь, а он с годами стал чересчур мерзливым. Зато Радцигу, кажется, всё нипочём: шапку носит не от холода, а по настроению, да и как ни притронься к нему, он всегда тёплый, словно кот. Может, так его и разморило?       Радциг же больше ничего не сказал и отвлёкся на телефон. Надо бы убрать голову. Подвинуться, освободить плечо, которое наверняка затекло. Однако, когда Иштван попытался двинуть головой, тут же оказался прижат ближе. Не с силой, но всё же ощутимо — так, словно он не то что не был против, но хотел, чтобы Тот остался рядом.       Ну и пусть. Он тоже хотел, даже если не говорил об этом вслух. Тем более в поезде было не сильно теплее, чем на улице, а замёрзнуть ещё до приезда в Прагу не очень-то хотелось. Поэтому, прильнув ближе, Иштван уместил голову поудобнее, прижавшись щекой к плечу. От того пахло морозом и табаком — и чем-то ещё, присущим только Радцигу. Терпким, но приятным, чем-то, от чего на душе вмиг становилось спокойнее.              Может, стоило дать себе шанс хотя бы в этот раз?       

***

             — А я и забыл, что у тебя кошка.              Иштван не заметил, как пятничные посиделки в баре, не предвещавшие ровным счётом ничего, закончились тем, что они поехали к нему домой. Не то чтобы он не хотел — на самом деле задумывался чаще, чем стоило бы, — но явно не планировал этого сегодня. Знай он, чём всё закончится, приличия ради хотя бы немного прибрался, подготовил всё нужное и... и сам бы морально приготовился. Хотя после того, сколько они выпили, страха как будто и не было — только лёгкое покалывание в холодных кончиках пальцев от предвкушения. Они до сих пор были в хороших отношениях, пусть те кое-где и казались слишком интимными и близкими для обычных друзей. Лёгкий флирт и прикосновения ещё не показатель; молодые девушки, за которых иногда поневоле цеплялся взгляд, тоже горазды баловаться подобным, справедливости ради. Новые времена, новые нравы. В конце концов, каждый видит то, что хочет, в то время как практическая реальность едва допускала намёки на что-то большее.              До сегодняшнего вечера.              — Осторожнее с ней, — предупредил Тот, стягивая ботинки, — знаешь же, как она незнакомцев не любит.              — Да я уж понял.              Мици была очаровательна внешне, но отличалась бойким характером. Может, даже чересчур. Ему самому не раз досталось за пять лет жизни с ней и до сих пор изредка прилетает, но к нему та хотя бы привыкла. Радцига она видела, кажется, второй раз и не осталась в восторге от него ещё с первой встречи. До сих пор стыдно вспоминать, как пришлось отстирывать его кофту, по случайности оставленную в коридоре и на которую Мици положила глаз.       Дёрнув плечами, Иштван закинул свой шарф на вешалку к пальто и прошёл вглубь квартиры. Пушистая бестия покрутилась возле ног, успев куснуть за лодыжку, — не из вредности, но желая привлечь внимание. Она и с ним не то чтобы нежничала, даже гладить свой роскошный пепельный мех разрешала чуть ли не по праздникам. Иными словами, дама настолько своевольная и независимая, что подчас было неясно, кто ещё у кого живёт. Мици издала короткое «мряк», но, заслышав шаги Радцига из ванной, грозно проурчала и стремглав убежала на кухню, промчавшись мимо того.              — У нас была семейная идиллия, а ты, — отшутился Иштван, глянув на него. За спиной Радцига щёлкнула дверь в спальню.              — Ну извини, — он развёл руками и, к удивлению Тота, опустил на его плечи — с удивительной нежностью, которую доселе не проявлял. — Но ты с ней видишься каждый день, а я с тобой, дай бог, по воскресеньям.              Иштван тут же почувствовал, как к щекам, и без того горячим от выпитого, прилила кровь. Удивительно, как оба ещё стояли на ногах; лет в двадцать, наверное, сегодняшний вечер можно было назвать «разогревом перед основным», но когда тебе уже за тридцать с лишним... ощущения совсем иные. Здесь же была только приятная тяжесть в голове и трепет каждой клеточки тела всё в том же загадочном предвкушении. Что-то вот-вот должно было случиться — не нужно быть детективом, чтобы понять это.       Взять хотя бы то, как Радциг смотрел на него. В зелёных глазах, всегда глядевших как будто с лукавым прищуром, на этот раз и вправду можно было уловить некую хитринку. И дело тут совсем не в алкоголе. Весь вечер он смотрел так на него, а Иштван эти взгляды возвращал — немного игривые, немного томные, но уже однозначно далеко ушедшие от дружеского флирта. То же самое он делал и сейчас, даже улыбался точно так же, слегка приподняв уголки губ. Разница лишь в том, что вместо оглушительного рокота бара вокруг тишина и приглушённый свет. А ещё нет никого, кроме них.              Целовался Радциг жадно, напористо — не как в последний раз, но однозначно как человек, ни с кем не бывший уже долгое время. На сухих губах остался привкус табака — прежде чем сесть в такси, он успел покурить. Маслянистая горечь осела и на пальцах правой руки, которые скользнули на щеку. Левая блуждала где-то на талии, нежно сминая ту и едва удерживаясь, чтобы не спуститься ниже. Собственные пальцы зарывались в жестковатые, коротко стриженные волосы Радцига; стоило только пройтись ими по бритому затылку, как тот вздрогнул, невольно прижав его ближе к стене. И это было... на удивление горячо. Настолько, что жар разливался по телу волнами, одной за другой, стягиваясь к промежности.              За дверью спальни, предусмотрительно закрытой, вдруг раздался скребущий звук и жалобное мяуканье.              — Мици, ну тихо...              — Ревнует, — пробормотал Радциг, прижимаясь ближе.              — Такая она у меня, с характером, — пробормотал Иштван, выдохнув, стоило только почувствовать его губы на шее. Руки скользнули под рубашку — горячие, нетерпеливые, желавшие его не меньше, чем он Радцига. Чужое дыхание шелестело под ухом, смешиваясь с его собственным и заглушая всё вокруг, пока пальцы торопливо вытаскивали края рубашки из-под пояса. Ощутив лёгкий холодок обнажённой поясницей, Иштван поёжился. — Шустрый какой.              — Надоело кота за яйца тянуть.              Сперва футболка, затем ремень и джинсы — одежду с Радцига он снимал параллельно тому, как тот раздевал его. Хотя с рубашкой всё-таки пришлось помочь; пальцы у Радцига засуетились, торопясь освободить от столь ненужных сейчас вещей. Брюки он стянул сам без чужой помощи и отбросил куда-то в сторону. Какой же здесь поутру будет бардак, пронеслось в голове, но тут же растаяло, стоило чужим губам накрыть его собственные. Язык чуть ли не по-хозяйски толкнулся внутрь, не встретив препятствия. Душно, мокро, жарко — но так хорошо, как уже не было давным-давно. Усы Радцига тёрлись о верх губы, их жёсткий волос неприятно елозил по коже. Иштван издал ворчливый звук, а тот лишь рассмеялся в поцелуй.       Поясницу вновь обхватили руки, плавно уводя к постели, и в следующий миг Иштван уже лежал под ним, прижатый к матрасу практически вплотную. Между ног скользнуло колено — так, что он разорвал поцелуй, едва сдержав стон.              — Я думал, тебе не захочется, — бормотал он, пока              — Вот в этом и заключается твоя беда, — прошептал Радциг в ответ, — ты слишком много думаешь. Я поэтому тебя в бар повёл. Решил, что так проще будет.              — Подлец.              Оказалось, что опыт с мужчинами был только у Радцига и то единичный, ещё в те далёкие годы, когда о таком не упоминали вслух от греха подальше. Пришлось импровизировать — вышло практически так же нелепо, словно это был их самый первый раз в жизни. И если с женщинами всё было интуитивно понятно, с ним всё было запутанно. Схожая анатомия, но разные чувствительные места. Радциг — крепче, жилистее, он — мягче, податливее. Радциг выше и как будто бы проворнее, но Тот всё равно оказывался сверху быстрее, чем он успевал сообразить. У Радцига больше, но у него шире. Иштвану нужно медленнее, а ему — быстрее. Игра на контрастах, от которой голову кружило сильнее, чем от всего выпитого пива. Или, может, всё-таки от него? Утром будет виднее.              Было решено, что сильно экспериментировать не стоит. То, что они оказались в одной постели, уже было сродни одному большому опыту над собой. Иштван никогда прежде нес спал с мужчинами; не флиртовал, не пытался даже знакомиться, а уж тем более не целовал. И хотя так странно было ощущать на себе мужские губы и терпкий запах одеколона вместо лёгких сладковатых духов, это всё равно было одной из лучших вещей за последнее время. Радциг не был хуже или лучше всех прочих пассий. Он был хорош сам по себе, ровно настолько, насколько требовалось, а большего и не надо. В конце концов, даже вспомнил про презервативы — хотя выходной всё равно придётся посвятить ещё и стирке постельного белья.              — Если бы не я, сколько бы ты ещё медлил? — спросил его Радциг уже много после, когда оба лежали, кое-как укрывшись одеялом. Кожа — что своя, что чужая, — была липкой на ощупь, и хорошо было бы сходить в душ. Хорошо, но так лениво; слишком уж тёплым был Радциг, и покидать его не хотелось от слова совсем. Тот и сам особо никуда не спешил, больше напоминая кота, блаженно развалившегося под солнцем. Быть может, если почесать его за ухом, даже мурчать начнёт; проверять, впрочем, Иштван не стал.              — Не знаю, — выдохнул он.              — Упрямый ты человек. Ну правда, чего раньше-то не сказал?              — Потому что мне нужно было понять, стоит ли игра свеч. Я, значит, весь такой красивый приезжаю к тебе, говорю «Радциг, я тут подумал», а мне в ответ «извини, я только по женщинам». Вот и приглядывался, чтоб подобного не случилось.              — А как же все мои ухаживания? Заигрывания?              — Обычная вежливость.              Радциг тут же засмеялся, пряча лицо в чужое плечо и еле сдерживаясь, чтобы не потревожить соседей чересчур громким хохотом.              — Ты когда вообще последний раз встречался с кем-то? — он смахнул мятую прядь со лба Иштвана, заправляя ту за ухо. — Если для тебя это вежливость, то я испанский лётчик.              — Кончай ты–              — Уже.              За это ему прилетел уже лёгкий щипок в бок, на который Радциг что-то неразборчиво пробурчал. Когда он потягивался, всё ещё нагой и освещённый только светом фонарей с улицы, Иштван поймал себя на мысли, что любуется им. Было в этом что-то эстетичное; не картинно прекрасное, но всё ещё будоражащее чувства. Ведь в сути своей Радциг даже не был конвенционально красивым. Зато у него были интересные, пронзительные глаза; почти орлиный нос, из-за которого смотреть на него в профиль было одно удовольствие. И фигура у него была хорошая. Немного тронутая возрастом, но стройная и подтянутая. Дело было не столько в мечах, сколько в том, что он держал себя в рамках, а ещё в конституции тела как природной данности. Правда при всех этих данных он всё равно не позволял себе одеваться так, как ему бы подобало. Говорил, нет лишних денег на такие роскошества. Может, стоит немного раскошелиться и переодеть его во что-нибудь симпатичное?              А Радциг тем временем, наспех одевшись в футболку и штаны, вышел курить на лоджию. Интересно, было ли это дело привычки или же он ходил сугубо по настроению? Как будто бы второе. Хотя у него настроение это бывало так часто, что впору бы и привычкой назвать. Нехотя выкарабкавшись из постели, поверх голого тела Иштван накинул тёплый, хоть и изрядно потрёпанный халат. Из приоткрытой им двери на лоджию в спальню мигом проник вечерний морозец, неприятно лизнувший сперва шею, а затем щиколотки. Следом повеяло табаком: на холоде запах был уже не такой сильный и куда более приятный, чем обычно.              — У меня выходные на неделе в понедельник и четверг, — как бы невзначай пробросил Радциг, прежде чем затянуться.              — Предлагаешь повторить? — Тот прислонился к дверному косяку, поплотнее кутаясь в халат.              — Почему нет? Мне казалось, тут всё более чем очевидно. Или ты–              — Нет, — предупреждая вопрос, отрезал он. — Очень хочу, лгать не буду.              — И я хочу. Видишь, как у нас совпадают желания.              — Хоть не психические отклонения, — Иштван вздохнул, вместе с ним разглядывая огоньки чужих окон в «панельке» напротив. — А ты сам почему раньше не сказал?              — Приглядывался. Ты очень отстранённый человек сам по себе, из тебя хрен что вытянешь, зато спрашивать любишь. Так что потребовалось время.       — Ну и что же ты узнал?       — Что ты очень замкнутый. Знаешь больше, чем говоришь. Очень любишь турецкие сладости, а вот в Турции тебе не понравилось...       — Неправда, — фыркнул Тот. — Очень красивая и интересная страна, пока тебя не пытаются наебать за каждым поворотом. Плохо ты учил матчасть, двойка и родителей в школу.              Посмеявшись, оба замолчали на какое-то время. Радциг докуривал, а он не знал, что можно сказать. Что нужно. Стоило ли вообще? На ум не приходило ничего романтичного, а банальное «думаю, я люблю тебя» как будто и так было очевидно — не потому, что десятью минутами ранее оба пыхтели нечто подобное друг другу на ухо, но лишь из-за того, что хватало одного лишь его присутствия рядом. На сероватом от засветки небе чернели крошечные силуэты Старого города, и в тишине опустившейся над Прагой ночи оба молча разглядывали их и дворик перед окнами его квартиры на высоте третьего этажа.       Тогда-то Иштван и понял, как сильно скучал по чему-то подобному. Не по горячей влаге чужого рта, не по близости с кем-то и случайным заигрываниям (хотя по ним всё-таки немного тоже), но по тому самому чувству единения, когда можно молчать и не ощущать неловкость каждой клеточкой тела. Термин «вторая половинка» всегда раздражал его. Человек един и цел сам по себе с рождения: отними половину, и будет труп. Для возлюбленных имелось куда более ёмкое слово «партнёр», и впервые за долгое время он мог с уверенностью сказать, что тот нашёлся. Позже, чем хотелось бы, но, быть может, на куда более долгий срок, чем все предыдущие.       — Знаешь, о чём я думаю? — вдруг произнёс Радциг. От сигареты остался лишь один фильтр, который он примял к донышку стеклянной пепельницы.       — М-м?              — Всё-таки надо мне тебя научить драться на мечах.              — Дурак ты, — отшутился Тот. Но про себя подумал, что от предложения отказываться нн стоило, — как знать, что ещё он откроет для себя с этим человеком.