«Schokoladendreieck»

Ланда не унимался, его вопросы вились вокруг Рейна назойливым роем, и, кажется, достигли цели – измотали того до предела. Альдо лишь зло хмыкнул, уголок его рта дёрнулся в холодной усмешке. Да, похоже, упрямый офицер своего добился. – Куда ехать спрашиваешь... – его голос был тих и опасен, как скольжение лезвия. – Вези в лес. – Эм-м... простите, какой лес? – голос Ланды едва заметно дрогнул. – Любой. – Зачем? – Скоро узнаешь, милый. Ланда на секунду оторвал взгляд от дороги, бросив на Альдо быстрый, оценивающий взгляд. «Милый». Это прозвучало одновременно как оскорбление, фамильярность и странная ласка. Исходящее от этого грубого американца, это слово обожгло его сильнее, чем прямая угроза. – «Любой лес», – повторил он медленно, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. – Как поэтично и до боли банально. Надеюсь, вы не планируете банальное убийство и сокрытие тела? Это было бы так... предсказуемо с вашей стороны. И, признаться, разочаровало бы меня. Однако его руки на руле не дрогнули. Он плавно повернул на одном из перекрестков, направляя автомобиль с широких парижских бульваров на более узкую дорогу, ведущую к окраинам. Он не спорил и не требовал точных координат. Вызов был принят, теперь правила диктовал «Апач». – «Скоро узнаешь», – передразнил Ланда, на его губах заиграла та самая широкая противная улыбка. – О, я сгораю от нетерпения, лейтенант. Надеюсь, ваш сюрприз будет достоин испорченной прически и похищения высокопоставленного офицера СС. Машина катилась по пустеющим улицам. Фары выхватывали из темноты стены домов, скудные деревца в палисадниках, а затем и вовсе только обочину и редкие фонари. Цивилизация оставалась позади, ее звуки и запахи растворились в наступающей ночи. В салоне «Хорьха» воцарилась густая тишина, нарушаемая лишь почти неслышным шумом двигателя. Ланда, кажется, впервые за многие годы ехал, не зная пункта назначения. И это ощущение – потеря контроля, слепое следование за другим – было настолько новым и острым, что заставляло кровь бежать быстрее. Он ловил боковым зрением профиль Рейна, упрямый и грубый, освещенный мерцающим светом приборной панели. – Должен признаться, лейтенант, – наконец нарушил он тишину, его голос в темноте звучал особенно бархатисто и опасно, – ваша тактика «вести в никуда» начинает пробуждать во мне детское чувство... предвкушения. После недавнего... близкого знакомства, я, пожалуй, уже получил достаточное впечатление. Он рискнул бросить на Альдо прямой взгляд, полный ядовитого любопытства. – Или недостаточное? Машина продолжала катиться по темной дороге. Свет фар выхватывал из мрака лишь клочья тумана над полями и редкие, голые деревья. – А тебе все мало, да? Прямой вопрос Альдо повис в воздухе салона, грубый как удар ножом в бок. Он был лишён всякого кокетства или игры – лишь неприкрытое любопытство. Ланда почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не страх, а нечто иное – осознание, что его изощренные словесные фехтования разбиваются об эту гранитную простоту. Он медленно выдохнул, и пар от его дыхания на мгновение затуманил холодное стекло. – «Мало»? – Он произнес это слово задумчиво, будто впервые слышал его. – Интересный критерий, лейтенант. Я обычно измеряю взаимодействия не количеством, а... качеством полученной информации, глубиной проникновения в натуру собеседника. Он бросил быстрый взгляд на Альдо, его профиль, освещенный призрачным светом приборов, казался высеченным из камня. – То, что было между нами, – продолжил Ланда, голос его стал тише, почти исповедальным в темноте движущейся машины, – было информативно. Да. Я узнал, что под вашей шкурой «Апача» бьется горячее, вполне человеческое сердце. Что ваша ненависть ко мне имеет... личный, почти чувственный оттенок. И что вы, при всей вашей показной грубости, можете быть на удивление... изобретательны. Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Но «мало»? – Ланда мягко качнул головой. – Дорогой мой, с вами, кажется, нельзя насытиться до конца. Вы – как сложная, опасная местность без карты. Каждый новый шаг грозит миной или... неожиданным источником чистой воды. И то, и другое одинаково завораживает. Он вернул взгляд на дорогу, которая теперь сузилась до грунтовой колеи, уходящей в черную чащу леса. – Так что, отвечая на ваш вопрос: да, лейтенант Рейн. Мне было мало. Именно поэтому я сейчас веду эту машину в «любой лес» по вашей указке, вместо того чтобы отправить вас на допрос в гестапо. Мой интеллектуальный и... эмоциональный голод – куда более мощный двигатель, чем страх или долг. Машина плавно затормозила на опушке. Дальше дороги не было, только тропа, теряющаяся между сосен. Ланда выключил двигатель. Грохочущая тишина леса обрушилась на них, оглушительная после тихого урчания мотора. Пахло хвоей, влажной землей и гниющими листьями. – Ну что ж, – произнес Ланда, не глядя на Альдо. – Мы прибыли. Ваша ход, показывайте свой лес. Я весь вни- Альдо не дал ему договорить. Внезапно и шустро, его руки — широкие, сильные, покрытые шрамами — впились в Ланду. Не в лицо, не в плечи, а точно в горло, поверх безупречного шитого воротника шинели. Хватка была стальной, не для ласки, но и не сразу для удушения — это был захват. Резко он потянул, грубо, сокращая дистанцию между их лицами до сантиметров. Ланда инстинктивно вжался в кожаное сиденье, его глаза расширились на миг от чистой животной растерянности. Мозг, этот великолепный аналитический аппарат, дал сбой, не успев выдать вероятностный анализ. Пульс участился, ударив в висках. Будут ли его целовать сейчас с той же яростью, с какой только что водили пальцами по его волосам? Или эти пальцы, сжимающие его шею, сейчас сомкнутся, чтобы дробить хрящи? На его идеальном лице на мгновение отразилось что-то первобытное, незащищенное — чистая реакция на угрозу. Это был тот самый миг, когда лоск цивилизации слетает, обнажая человека под униформой. Но уже в следующую секунду лёд вернулся в его взгляд. Он не сопротивлялся хватке, не пытался вырваться. Он лишь приподнял брови, словно наблюдая за интересным, хотя и грубоватым, экспериментом. Его дыхание, однако, стало чуть более шумным, выходя через слегка пережатые дыхательные пути. – Любо-пытно, – просипел он с трудом, но все еще с издевкой в каждом хриплом слоге. Его руки легли поверх рук Альдо, но не чтобы оторвать их, а скорее, чтобы почувствовать. – Я так пони-маю, "лес- кх..-ная"... часть... про-граммы... нача-лась? Он почти не мог дышать, но в его глазах горел не страх, а безумный, лихорадочный интерес. Он был пойман, а ему это нравилось, причем нравилось ужасно.