«Schokoladendreieck»

Рейн на мгновение замер, чувствуя под своими пальцами не сопротивление, а… слишком податливое расслабление мышц шеи. Он видел этот взгляд — лихорадочный, восторженный интерес. И этот хриплый, задыхающийся шепот, полный любопытства. Мысль озарила его с кристальной, солдатской ясностью: «Чёрт возьми. Да он получает от этого удовольствие. Он – мазохист. Извращенец в самом прямом смысле». И тут же, следом, пришла вторая мысль, жесткая и прагматичная: «Так почему бы не стукнуть его пару раз? Тем более, если на то есть причины. Он этого и хочет, сука. И он это заслужил вдесятеро». Холодная и безжалостная ярость, подкатила к горлу. Пальцы его сжались сильнее, готовые перейти от захвата к удушению, а свободная рука сжалась в кулак. Он видел уже точку на этом изысканном подбородке, куда придется удар. Но не успел. В тот миг, когда напряжение в руках Альдо достигло пика, готовое выплеснуться в насилие, Ланда совершил неожиданный маневр. Вместо того чтобы отстраняться или защищаться, он… обмяк. Его тело, до этого момента собранное в тугую пружину, будто выпустило весь воздух. Он позволил своей голове доверчиво упасть вперед, так что его лоб тяжело уперся в грудь Альдо. Дыхание, все еще прерывистое и хриплое, стало горячим пятном на грубой ткани гимнастерки «Апача». А потом он… начал ласкаться. Почти как большой, степной кот. Он медленно, с неприличным блаженством повернул голову, прижимаясь щекой к Альдо, его собственные руки, до этого лежавшие поверх рук Рейна, ослабли и начали совершать легкие, поглаживающие движения по его предплечьям. Это был не жест борьбы, а жест… потворства. Полного, оскорбительного принятия агрессии и превращения ее в нечто иное. – Ну же, „mein lieber Apache”… – прошептал он, его голос был приглушен тканью мундира Альдо и звучал странно томно. – Ты же сильнее… Я чувствую… эту силу… Она восхитительна… Не останавливайся… Или боишься.. дать мне то, чего я… на самом деле… хочу? Это было чудовищно, но как ни странно – эффективно – полностью обезоруживало. Как можно бить того, кто не просто не боится удара, но жаждет его, наслаждаясь самой угрозой? Ярость Альдо наткнулась на эту пугающую, извращенную покорность и застряла в горле, такая беспомощная и фрустрированная. Его кулак так и не разжался, но и не двинулся с места. Он просто сидел, чувствовал тепло чужого тела, слыша это предательское мурлыканье, и уже осознавал, что снова проиграл бой. Ланда превратил акт потенциального насилия в акт интимности, Рейн, к своему ужасу, не знал, как вырваться из этой липкой паутины. Но спустя несколько минут тишины он не придумал ничего лучше чем: – Ланда, лезешь на заднее сиденье и не ноешь потом. Рейн наконец разжал вторую руку, которая впивалась в горло Ганса. Ланда удивлённо выдохнул, вот и получил то, что хотел. Он медленно провел рукой по своим волосам, затем с театральной неспешностью открыл дверь, вышел на холодный лесной воздух и захлопнул её за собой. Через несколько секунд задняя дверь открылась и закрылась, и уже по прошествии нескольких секунд австриец ожидающе сидел позади Альдо. Но тот даже не торопился, он с некой печалью смотрел в лобовое стекло и казалось думал о трагедии минувших дней. Рейн сидел неподвижно, его взгляд был прикован к черному прямоугольнику лобового стекла, в котором отражались лишь очертания деревьев и его собственное мрачное отражение лица. Он думал о пылающих фермах, о криках, о запахе гари и крови, жизнях, которых больше нет. Этот нацистский изверг в заднем сиденье был олицетворением всего того кошмара. И что он делает? Что они оба делают?... – Альдо? – мягко позвал Ланда, постукивая пальцами по кожаному сиденью. Его тон был полон наигранного участия. – Лесной воздух навеял грустные думы? Или вы планируете так и просидеть здесь до утра, любуясь пейзажем? Его голос, как шипение змеи, вернул Рейна к реальности. Печаль в его глазах испарилась, сменившись холодной, выверенной жестокостью. Ласкать? Целовать? Жалеть? Нет, Гансу до конца жизни хватит того что было в сортире. Змей хотел острых ощущений? Хорошо. Рейн даст ему эти самые ощущения, но прямые правила будут его, солдатские. Он резко дернул ручку и вывалился из машины, хлопнув дверью. Холодный воздух обжёг легкие. Он обошел «Хорьх», его шаги грузно шлепали по мокрой земле. Дверь сзади открылась с скрипом. Ланда преспокойно сидел, откинувшись на спинку сиденья, в позе полной расслабленности, но его блестящие в полумраке глаза, внимательно следили за каждым движением Альдо. Рейн даже не стал залезать к нему, он схватил Ланду за мундир у груди и с силой, не оставляющей сомнений в его намерениях, рванул его вниз, на пол салона. Штандартенфюрер мягко упал на ковровое покрытие с тихим, больше удивленным, чем испуганным, выдохом. – Ты хотел близости, Ганси? – прохрипел Альдо, нависая над ним, блокируя своим телом выход. Его голос был низким и безжалостным. – Хотел почувствовать что-то «настоящее»? Сейчас почувствуешь. Он не стал раздевать его полностью, действия были быстрыми, грубыми и лишенными какой-либо эротики. Это была демонстрация силы и возмездия. Он использовал не ласки, а захваты, не поцелуи, а укусы, оставляющие синяки и отметины на светлой коже. Рейн выворачивал руки не для удовольствия Ганса, а словно проверяя суставы на прочность, его удары (не по лицу — лицо он, по какой-то своей странной чести, щадил) были тупыми и тяжелыми, глухо отдающимися в тишине салона. – Нравится гад? – сипел он, чувствуя, как под ним напрягается и выгибается напряженное тело Ганса, но не в попытке вырваться, а в странном, болезненном экстазе. – Это и есть твое наслаждение?. Ланда не кричал, он заливался тихим срывающимся, захлебывающимся смехом, в котором звенела восторженная боль. А после полное, окончательное крушение всех барьеров приличия: – Альдо... пожалуйста.. ещё.. Рейн слегка ухмыляясь оседлал чужие уже обнаженные бёдра, грубая ткань его брюк обтерлась о неприкрытую кожу. – Ах ты.. котик. Оказывается просить умеешь? Проси ещё. И после сказанного, Альдо уже пересмотрел свои планы на вечер, но оказывать ласку, он пока не планировал. Рейн медленно наклонился к светлой голове Ганса. – Я жду Ганс, чё заткнулся? И тут Ганс не зная как бы помягче произнести странное имя выдал: – Алик.. милый. Бам. Страсть немного оглушили, Рейн аж приподнял брови. Никогда, никто в здравом уме и трезвом рассудке его так не называли. – Какой нахер Алик? Ланда уже наплевал на прическу и откинул голову на пол. – Ну.. нежная форма имени, все такое. – пояснил он все ещё улыбаясь. Рейн безрадостно фыркнул и несильно куснул Ганса за шею, потом все же сказал: – Ланда, я сейчас передумаю и назад тебя отправлю по кусочкам тому, кому "Алик" больше подходит. Ланда нежно оплел шею нависшего над собой "Апача" руками, Рейн невольно вздрогнул. Ганс мысленно принял это не как угрозу о сдаче начальству в таком виде, а о ревности (ибо что весит слово террориста против слова офицера в глазах власти?) – надо же, какой ревнивый бука..