«Schokoladendreieck»

Рейн усмехнулся, издав хрип, словно скрип старой кожи. – Планы имеют свойство меняться, Ланда. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, которую штандартенфюрер только что восстановил. Его глаза, цвета морозного неба, теперь были пристальными и не позволяли отвести взгляд. – Переговоры тут закончились. Мы всё обсудили, цели достигнуты, – он произнес это с таким видом, будто говорил о погоде. – Теперь настало время для... полевых испытаний. Проверить, насколько прочна наша новая договоренность. Или это тебе неинтересно? Ланда наблюдал за ним, не перебивая. В его голове работала сверхскоростная аналитическая машина, взвешивая риски, просчитывая варианты. Попасть в ловушку? Возможно. Но пропустить возможность заглянуть в самое логово «Апача», увидеть его мир изнутри, понять, что движет этим первобытным существом? Это было уж слишком заманчиво. – «Полевые испытания», – мягко повторил он, и в его глазах мелькнула искра самоиронии. – Вы льстите мне, лейтенант. Я начинаю думать, что ваше внезапное желание сменить обстановку продиктовано не стратегией, а... личными мотивами. Он склонил голову набок, изучая Альдо. – Вы пытаетесь доказать что-то? Себе? Или мне? Что под грубой кожей террориста бьется сердце романтика, жаждущего показать своему... союзнику... истинную красоту жизни? Рейн не смутился. Он лишь пожал плечами, в этом жесте была вся его солдатская, лишённая изысков философия. – Доказывать? Нет, просто показываю. Беру то, что хочу, сначала хотел твою подпись на бумаге, потом захотел тебя. Сейчас хочу увидеть, как ты будешь морщить свой идеальный нос в моем мире. Это простое человеческое любопытство, Ланда. Или для тебя и это слишком сложно? От этой самой грубости у Ланда внутри что-то ёкнуло. Эта примитивная, животная прямота была для него чем-то совершенно иным, экзотическим. После десятилетий "придворных" интриг, витиеватых речей и ядовитых комплиментов она действовала как ледяной душ. Он медленно выдохнул. Улыбка, все же, сошла с его лица, уступив место задумчивой, почти откровенной заинтересованности. – «Простое человеческое любопытство», – прошептал он. – Давненько мне не предлагали ничего настолько... освещающего. Хорошо, лейтенант, вы меня убедили. Я в вашем распоряжении, на один вечер. Он сделал изящный жест рукой. – Ведите. Покажите мне ваш мир. И да поможет мне Бог, если я там увижу хоть одного скрипача – я буду разочарован до глубины души. Альдо и Ганс вышли из сортира, в зале, погруженном в вечерние сумерки, их появление не вызвало особого ажиотажа просто два мужчины, закончивших свои дела. Ланда с безупречной вежливостью оплатил счет, отсчитав купюры и сложил в отведенное для них место на столике. Вечерний воздух Парижа был прохладен и влажен, пах дождем, табачным дымом и горелым углем. После душной, наполненной напряжением атмосферы кафе он ударил в лицо, как отрезвляющая пощечина. Ланда автоматически вдохнул полной грудью, поправляя безупречные складки формы на плечах. Его взгляд скользнул по грязноватому тротуару с легким, привычным отвращением. Машина – темный «Хорьх» с номерами СС – стояла у обочины, словно черный хищник, прикорнувший на отдых. Шофер, молодой обершарфюрер, при виде штандартенфюрера выпрямился, как струна, и бросился открывать заднюю дверь. Но Ланда остановил его едва заметным движением руки. – Вечером я управлюсь сам, – произнес он мягко, но так, что в голосе не осталось места для возражений. – Вы свободны. Отправляйтесь в казармы. Шофер, смущенный и немного испуганный, щелкнул каблуками и быстро засеменил прочь, растворяясь в сумерках. Альдо, прислонившись к крылу машины, наблюдал за этой сценой с каменным лицом. Его собственный «мир», ржавый грузовик, обычно пахший бензином и овечьей шерстью, был за углом. Но сейчас его планы изменились. – Впечатляет, – хрипло бросил он, кивком указывая на «Хорьх». – Удобно прятаться за броней и стеклом. Видимость отличная, а слышимость – никакая. Не узнаешь, о чём на улице говорят. Ланда ловко поймал "брошенную перчатку". Он подошёл к водительской двери, проводя ладонью по полированной поверхности. – Это не броня, лейтенант. Это всего навсего стиль. А что до слышимости... – он обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, после которого обычно никто не жил долго и счастливо, – иногда гораздо интереснее не слышать глупых разговоров, а наблюдать за немой пантомимой человеческих страхов и желаний через это самое стекло. Садитесь. Он не предложил сесть на заднее сиденье, как полагалось бы по протоколу. Он просто открыл переднюю пассажирскую дверь, жестом приглашая Альдо занять место рядом. Это был одновременно и вызов, и странный жест доверия – или ловушка, замаскированная под него. Рейн, не колеблясь, тяжело опустился на мягкую кожаную кожу. Сразу же почувствовал чужеродную роскошь сиденья, обволакивающую, почти неприличную после жестких скамеек его грузовика. Ланда сел за руль, движения его были плавными и точными. Мотор завелся с почти неслышным урчанием. – Ну что ж, – сказал Ланда, глядя прямо перед собой на сумеречную улицу. Его пальцы в кожаных черных перчатках обхватили руль. – Куда держим путь, маэстро? Учтите, мой вкус извращен, но требователен. Простые солдатские бордели или подпольные джаз-клубы могут меня разочаровать. Машина плавно тронулась с места, погружая их в мягкую, звуконепроницаемую капсулу, где пахло кожей, дорогим табаком и едва уловимым, но навязчивым ароматом нарцисса – цветка, с кем Ланда был слишком схож.