«Schokoladendreieck»

Ганс Ланда, закончив наводить марафет, убрал на место гребень и баночку с восковой помадой. Но взгляд Альдо Рейна, прикованный к ухоженному австрийцу, выражал одно лишь глубинное непонимание. Амереканец молчал, но в его прищуренных глазах читалось недоумение, даже лёгкое отторжение. В его мире, где пыль дорог и пороховая гарь заменяли парфюм, эта маниакальная страсть нацистов (да и вообще любых мужчин) к лакированным, идеально прилизанным причёскам казалась верхом абсурда. «Неужели, — пронеслось у него в голове, — глянцевый пробор прибавляет им храбрости или скрывает пустоту под черепной коробкой?» Мысли «Апача» вихрем крутились вокруг одного и того же, но этот внутренний монолог, словно паутину, оборвал спокойный, бархатный голос штандартенфюрера. Альдо встрепенулся и встретился с ним взглядом. Тот стоял непринуждённо, с лёгкой, почти дружеской улыбкой, но в его глазах плескался стальной холод, который ничуть не смягчили ни ласки, ни поцелуи. — Дорогой... начал он, и в этом слове прозвучала ядовитая сладость. Продолжайте в том же духе, и ваш взгляд проделает в моей униформе дыру куда быстрее, чем пуля. Я, разумеется, понимаю вашу... увлечённость. Мы ведь теперь союзники, — он многозначительно прищурился, — возможно, связь между нами стала даже глубже. Особенно после того, что было. Они только что делили одно дыхание, одно пространство на двоих, их тела говорили на языке, не требующем перевода. Но едва страсть отступила, Рейн с болезненной ясностью осознал: он пытался растопить айсберг теплом собственных ладоней. Ланда оставался всё тем же ледяным монолитом неприступным, незыблемым и безмолвным. Близость не оставила на нём и царапины, а ведь сейчас это было куда обиднее, чем любая жестокость. Ганс Ланда с нескрываемым интересом впился взглядом в Рейна. О, как он обожал эту изощренную музыку — скрип чужих нервов, хрустальную хрупкость душ, которые он так виртуозно разбивал своими словами, он обожал играть на нервах, как на струнах, и с наслаждением слушать, как они рвутся. Но в этот раз мелодия не зазвучала. Встретившись с этими широко распахнутыми глазами, цвета морозного неба он увидел не боль, не гнев, а чистую, незамутненную уязвимость. Ганс вдруг почувствовал нечто неуместное и постыдное — укол стыда. Холодный камень, который он годами носил в груди, не предавая значению, дал трещину, и сквозь нее прорвался жар. Он, великий манипулятор, знавший стыд лишь как мимолетную формальность, впервые ощутил, как его собственная совесть безжалостно впивается в него клыками, не желая отпускать. И из-за чего? Из-за того, что он, словно злой ребенок, уколол того, с кем только что делил дыхание и тепло? Это было так нелепо, что даже его изощренный ум не мог этого переварить. Слишком долго оставаться наедине с этим открытием было невозможно. Не дав ему осесть, Ланда, сметая дистанцию, притянул Альдо к себе в объятия, пытаясь в его тепле утопить назойливый шепот нового, незнакомого чувства. Веки Альдо тяжелели, предательски смягчая взгляд. Конечно в своем представление его взор был полон мужества, но вот Ганс имел совершенно иное мнения. Мир сузился до навязчивого тепла объятий, ещё мгновение — и очередная волна нежности накрыла бы его с головой, смывая всю бдительность. Но тут в поле зрения снова возникла эта безупречная, глянцевая гладь волос Ланды — этот символ всего показного, всего, что он ненавидел. И в этот момент Ганс с почти неприличной доверчивостью, опустил голову ему на плечо. Это была большая ошибка. Очень большая. Миг расслабления, секунда, когда лис выпустил свою добытую птицу из зубов. И Рейн воспользовался ею с чисто солдатской подлостью. Он впился пальцами в эту стерильную прядь и принял её мять, с лаской на какую способен только тот, кто готов в следующую секунду свернуть шею. Его пальцы вплелись в идеальные пряди, грубо нарушив их выстроенный порядок. Он принялся гладить голову Ланды от лба до затылка, с тем же раздражающим снисхождением, с каким гладят вредного, капризного кота, который всё равно тебе дорог. Причёска, естественно, немедленно выразила своё фигуральное «Adieu!», утратив все признаки былого совершенства. Но Ланда вдруг замер. Словно плёнка киноленты застыла на единственном кадре. Лишь веко дёрнулось, выдав внезапный импульс, лишь дыхание на миг сорвалось с привычного ритма — чтобы в следующее же мгновение быть бережно уложенным, как драгоценность в велюровый футляр, в его идеальную, ледяную улыбку. – Любопытно, лейтенант. Я ранее думал, вы трогаете мужчин только когда собираетесь выбить им зубы. А тут такая... нежность.