Любовь убийцы

Сознание возвращалось к Пику медленно, неохотно, пробиваясь сквозь слои тяжёлого, беспробудного сна, будто он всплывал со дна тёмного, вязкого океана. Первым делом он почувствовал боль. Приятную, глубокую, разлитую по всем мышцам, напоминающую о каждой минуте прошлой ночи — о судорожных схватках в его пальцах, впившихся в простыни, о напряжённой дуге спины, о хриплых криках, вырывавшихся из пересохшего горла. Потом он почувствовал тепло. И запах. Не дыма и сахарной ваты, призрачным шлейфом преследовавшие его все эти недели, а… жареного бекона и кофе. Грубый, простой, жизненный аромат. Он лежал лицом в подушку, и до него донесось лёгкое посвистывание. Оно было беззаботным, почти весёлым, каким-то нестерпимо обыденным. Пик осторожно приоткрыл один глаз, ресницы слипались от сна. Он был в чужой кровати. В квартире №69. Воспоминания нахлынули лавиной, смывая последние остатки сна — бар, чай с приторно-сладким послевкусием, жар, разливавшийся изнутри, жгучие прикосновения, боль, смешанная с наслаждением, и его собственный голос, просящий, стонущий, умоляющий… «Чёрт», — пронеслось в голове, коротко и ясно, и он тут же ощутил, как по щекам, шее, ушам разливается густой, стыдливый, предательский румянец. Он провёл ночь с подозреваемым в серийных убийствах. Более того, он провёл её, будучи абсолютно… податливым. Ведущим, ведомым, теряющим границы и контроль. Он услышал шаги, лёгкие и уверенные, и инстинктивно зажмурился, притворяясь спящим, прикидываясь мёртвым, как жук. Шаги приблизились к кровати, на секунду воцарилась тишина, напряжённая и звенящая, а потом что-то мягкое и тёплое коснулось его щеки. Мимолётный, почти невесомый поцелуй, шероховатость отросшей за ночь щетины. Пик аж подпрыгнул внутри, хотя внешне лишь дёрнул плечом, делая вид, что это непроизвольный вздраг спящего. Он открыл глаза и увидел Джокера. Тот стоял, улыбаясь, но это была не та безумная, широкая ухмылка клоуна с плаката. Улыбка была… мягкой, собранной у губ в мелкие морщинки. Уголки его тёмно-синих глаз прищурились. — Доброе утро, Котёнок, — его голос был хриплым от сна, но тёплым, обволакивающим, как плед. — Я приготовил завтрак. Пик не нашёл что сказать. Слова застряли где-то в пищеводе комком. Он лишь сглотнул, чувствуя, как горит его лицо, будто его выставили на палящее солнце. Он отдал приказ своему телу встать, одеться, бежать, но оно не слушалось, прикованное странным стыдом, неловкостью и тягучей, парализующей слабостью. — Я… — он попытался сесть, натягивая на себя одеяло, как щит. Простыня пахла чужим одеколоном и собой. — Мне надо в участок. Отчёт… — Участок подождёт, — Джокер легко парировал, садясь на край кровати. Пружина прогнулась под его весом, приблизив их. Он протянул Пику кружку с дымящимся кофе. — Выпей сначала. Ты заслужил отдых. Вчера ты очень хорошо поработал. Пик взял кружку, избегая встретиться с ним взглядом. Его пальцы дрожали, и он боялся расплескать тёмную жидкость. Он отпил глоток. Кофе был идеальным. Крепким, сладким, именно таким, как он любил. Откуда он знал? Это маленькое, почти бытовое чудо пугало больше, чем любая угроза. Они сидели в молчании. Пик украдкой наблюдал за Джокером. Без своего пёстрого пиджака, в простой тёмной футболке и мятых штанах, со взъерошенными салатовыми кудрями, он выглядел… нормальным. Почти человечным. Обычным парнем, приготовившим завтрак после страстной ночи. Не тем монстром, что резал людей и оставлял на их холодной коже свои жуткие, липкие конфетки. — Спасибо, — прохрипел Пик, глядя в свою кружку, на тёмное зеркало кофе. — За что? — Джокер склонил голову набок, с любопытством изучая его. — За… завтрак. Джокер улыбнулся снова, и на этот раз в его глазах, цвета спелой сливы, вспыхнул знакомый огонёк, но не безумный, не колкий, а скорее… нежный. Глубокий. — Всегда пожалуйста, Фиалка. Пик почувствовал, как по его шее снова разливается жар, будто изнутри. «Фиалка». Это прозвище, которое вчера звучало как насмешка и провокация, сейчас звучало иначе — как ласка, как нежное прозвание, знак близости. За завтраком они разговаривали. Обо всём и ни о чём. О том, что дождь, начавшийся ночью, наконец стих, о музыке, которую Джокер почему-то ненавидел, о том, как раздражает Ромео своими ухоженными усами и менторским тоном. Пик ловил себя на мысли, что смеётся над какой-то дурацкой, пошловатой шуткой Джокера. Он смеялся. С подозреваемым. Его мозг, заточённый в черепной коробке, кричал о предательстве, о долге, о забытых жертвах, но его тело и уставшая, измотанная душа жаждали этой передышки, этой простой, почти домашней атмосферы, этого притворства, что всё в порядке. И тут его взгляд, блуждавший по комнате, упал на папку, лежавшую на стуле в углу. Тёмно-синяя, потрёпанная. Папка №998. Он смотрел на неё, и внутри всё сжималось в ледяной ком. Вчера он был готов сжечь за неё весь мир, пойти на дно, но докопаться до истины. А сегодня… сегодня она казалась ему просто стопкой пыльной, никому не нужной бумаги. Ненужной. Обременительной. Враждебной по отношению к этому теплу и покою. Джокер проследил за его взглядом. Его лицо, мгновение назад умиротворённое, ничего не выражало, стало гладким, как поверхность воды перед бурей. —Что с делом, детектив? Всё ещё копаешь? — спросил он, и в его голосе не было вызова. Был лишь лёгкий, почти безразличный интерес. Пик отвёл глаза, снова покраснев, чувствуя, как стыд прожигает его насквозь. «Котёнок». «Фиалка». Идеальный кофе. Завтрак. Поцелуй в щёку. Тёплые пальцы на плече. Это была не атака. Это была осада, и он сдавал все крепостные стены без боя. — Нет, — тихо, но чётко сказал он, и эти слова прозвучали как приговор ему самому. — Закрыл. Никаких улик. Никаких зацепок. Одержимость, как сказал старший. Паранойя. Он посмотрел на Джокера, ожидая увидеть торжество, насмешку, триумф хищника. Но он увидел лишь ту самую мягкую улыбку, что была у него с утра. И что-то ещё… тепло? Облегчение? Или просто искусно сыгранную эмоцию, которую он так отчаянно хотел увидеть? — Умный мальчик, — Джокер протянул руку через стол и коснулся его пальцев, лежавших рядом с кружкой. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Я рад. И Пик, к своему собственному удивлению, не отдернул руку. Он позволил этому прикосновению остаться. Позволил этому облегчению, этой странной, ненастоящей, но такой желанной нежности заполнить его, вытеснив всё остальное — долг, память, страх. Джокер был рад. Искренне, почти по-человечески рад. Его план сработал лучше, чем он мог предположить. Его Котёнок не просто перестал рыть. Он добровольно закопал яму и лёг рядом, на тёплую землю, подставляя животик для почёсывания, мурлыкая от удовольствия. Он встал из-за стола, и его тень на мгновение, длинное и густое, накрыла Пика. Детектив инстинктивно напрягся, в его позе читалась древняя готовность к бегству, но бегства не последовало. Только медленное, почти ритуальное движение. Джокер обошёл стол и встал за его стулом, отбрасывая на него свою тень. — Умный мальчик, — повторил он шёпотом, губы почти касались его уха, и его руки, тёплые и уверенные, легли на плечи Пика, на зажатые мышцы шеи. Пик вздрогнул от прикосновения, но не оттолкнул его. Напротив, его тело, предательски расслабленное после ночи, само прогнулось под этими ладонями, ища большего контакта. Пальцы Джокера с лёгким, но точным нажимом принялись разминать зажатые узлы, и Пик невольно издал тихий, сдавленный звук где-то между стоном и вздохом облегчения. Стыдно. Ужасно стыдно. Но так хорошо. Так пронзительно хорошо. — Я рад, — снова сказал Джокер, наклоняясь ниже. Его губы, шершавые и мягкие, коснулись виска Пика, чуть выше дуги брови. Это был не страстный поцелуй, а нечто более интимное и спокойное — тёплое, влажное прикосновение, утверждающее факт владения, ставящее печать. Пик закрыл глаза, позволив голове откинуться назад, на грудь Джокеру. Его собственная воля, его принципы, его «я» таяли, как сахарная вата под дождём, смываемая волнами простого, животного комфорта и признания. — Так лучше, — прошептал Джокер ему в ухо, его дыхание, пахнущее кофе и мятой, щекотало кожу. Одной рукой он продолжал массировать плечо, а другую опустил ниже, обвивая талию Пика и прижимая его к себе, к своей твёрдой, уверенной плоти. — Видишь? Не нужно никаких драм. Никаких папок. Никаких погонь. Только ты и я. И больше ничего. Он снова поцеловал его — в щёку, в то место, где ещё пылал румянец, затем в уголок губ, чувствуя, как они вздрагивают. Пик не сопротивлялся. Он не мог. Он лишь повернул голову, давая больше доступа, его собственное дыхание стало неровным, прерывистым. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Сдача всех позиций. Джокер с удовольствием собирался его гладить. Целовать в щёчку. Обнимать. Шептать глупости. Делать вид, что любит. Он держал в своих объятиях не детектива, не врага, а сломанную, одинокую игрушку, которая так отчаянно, так слепо хотела верить, что её наконец-то нашли, подобрали и полюбили. Ведь самая сладкая, самая страшная и самая долговечная ложь — это та, в которую хочешь верить сам. И Пик поверил. Сердцем, телом, уставшей душой. Он выбрал бекон и кофе, тепло в щеке и ладонь на талии вместо пыльной папки и одинокого креста на могиле своей совести. И в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, была своя, извращённая, идеальная гармония.