Молодой Волк склоняет колени

Что-то переменилось между ними после того дня. Последние пару месяцев Робб существовал под впечатлением, что Тайвин обращался с ним так, как обращался, желая, в лучшем случае, тренировать и контролировать его; в худшем — чтобы унизить или навредить. И хотя все еще ничего не мешало этому оказаться правдой, Роббу никогда не приходило в голову, что Ланнистер может, боги знают по какой причине, действительно хотеть помочь ему. Поверить в это было тяжело. Вне зависимости от того, понимал ли Тайвин глубочайший стыд, который испытывал Робб по поводу своих провалов, он проявил удивительную проницательность насчет его желания страдать за них. Что он не смог бы вынести всю эту вину и горе без боли. Может быть, он видел по тёмным кругам под глазами Робба, и по напряжению в его осанке, насколько хуже становилось у него в голове, когда остальная жизнь была слишком спокойной слишком долго. Странно было думать, что Тайвин понимал его мотивы лучше самого Робба. Но, наверное, проведя двадцать лет в качестве Десницы Короля и того больше — командуя армиями, этот человек вполне мог научиться читать других. Возможно, ему было куда привычней использовать полученные знания во вред, но Робб ощущал, что в его случае все было несколько иначе. Теперь, имея лучшее понимание того, что творилось с ним, Робб надеялся, что сможет как-то это прекратить. Но, разумеется, покой ему только снился. Возможно, однажды он сумеет искупить вину достаточно, чтобы прошлое перестало терзать его так сильно, но день этот еще не наступил. А пока, все, что он мог делать — это двигаться вперед. Что-то точно переменилось, но не все. Напрямую они больше об этом не говорили. Если Робб допускал ошибку в работе, последствия были те же, что и до этого, и это словно бы перезапускало его. Но чем больше он привыкал к своим новым обязанностям, тем меньше ошибок допускал, и чем дольше, тем хуже становилось в голове. Он замечал это сразу же, по тому, как возвращались тяжелые мысли и бессонные ночи. И видения, хотя отчасти изменились и они. Теперь он часто видел самого себя в местах, где никогда не был, и делал вещи, которых никогда не совершал, и с людьми, которые не были мертвы — по началу, по крайней мере. Одной ночью он обнаружил себя в толпе перед Великой Септой Бейлора, пока его отец сознавался в измене. И в конце, по камням заструилась вовсе не кровь Эддарда Старка, но Иллина Пейна, а затем и Джоффри — пущенная единым, уверенным ударом меча в руке Робба. Он был вместе с Сансой в тронном зале, тогда, после победы на Окскроссе. Любой рыцарь Королевской стражи, осмелившися поднять на нее руку, тут же с этой рукой и расставался. И, конечно, те, кто обесчестил себя попыткой нанести вред невинному, не имели права продолжать жить, и Робб быстро находил решение и этой проблеме. Другой ночью, он успел вернуться в Винтерфелл, чтобы спасти своих братьев. С великой мукой и растерянностью, он сказал Теону, что доверял ему, что тоже считал его братом. Ответом Грейджоя стал плевок в лицо. Робб тут же распахнул глаза, потому что и так знал, что увидит дальше. И, разумеется, когда его тяжелые веки сомкнулись вновь, его ждало видение серебряной вспышки меча и покатившейся по земле головы Теона. Затем было поле битвы. Его последнее сражение. Оно кипело вокруг него, когда он увидел въезжающего в бой Тайвина. Серый Ветер выбил его из седла могучим прыжком, после чего Робб встретился с ним лицом к лицу. Солдаты Ланнистеров и Старков встали вокруг них. В воображении Робба, Тайвин сражался хорошо, но в конце концов меч все равно пронзил его сердце, и это означало конец войне и свободу — Северу. Пока Робб не открыл глаза и не осознал себя снова запертым в своей маленькой комнатушке, ничем не свободней родного края. Теперь, вместо того, чтобы лежать остаток ночи без сна и думать обо всем, что было, он лежал без сна и думал обо всем, чего так и не случилось. И пусть среди этого были вещи, которые он не имел никакой реальной возможности предотвратить, как, например, смерть его отца… он не мог перестать проигрывать эти сцены в голове, и не мог перестать вставать по утрам с желанием сражаться, подстрекать и получать за это. Даже не желанием — необходимостью. Так это, по крайней мере, ощущалось, потому что ничто другое не помогало. Иногда, после таких ночей, он провоцировал оруженосцев других рыцарей на драку во дворе. Сам он первым не бил, но их было легко раззадорить; его охранникам нравилось наблюдать, а Тайвина это мало заботило, пока это не были непосредственно его люди. Они вбивали друг друга в грязь, и Робб удовлетворялся на время. Куда чаще он поддерживал традицию и грубил самому Лорду Ланнистеру, и мужчина обычно ничего ему не отвечал, лишь смотрел на него насмешливым взглядом. Робб теперь знал, что Тайвина забавляла сама новизна того, что кто-то в этом мире еще осмеливается говорить с ним подобным образом. Затем, также придерживаясь традиции, он указывал Роббу пройти в уединенное помещение прямо на месте (если произошедшему были свидетели), или навестить его на верхнем этаже Башни Десницы вечером (если свидетелей не было), где он любезно задавал ему трёпку, достаточно крепкую, чтобы в голове Робба стало хоть на время потише. После, как обычно, Робб никогда не просил прощения, Тайвин никогда его не предлагал, и даже если и притворялся оскорбленным, никогда таковым не был, теперь, когда он знал, что все это было игрой. Робб думал, что Деснице даже нравилось смотреть, какое новое оскорбление он придумает в следующий раз. Хоть кто-то из них двоих получал от этой игры удовольствие. Робб снова вернулся к тому, чтобы испытывать злость каждый раз, когда это происходило, будь то глухие удары кулаков во дворе или острое жжение ремня в Башне. Он ненавидел то, что позволил себе расплакаться при Тайвине, даже если Джерид ошибался, и тот совершенно не хотел пить их вместо вина. Робб не собирался допускать это снова. Но теперь эти ворота были открыты, и скорбь наполняла его позже, когда он оставался в одиночестве, и вот тогда он еще как плакал. После тронного зала он лил слезы за свою гордость, но она того больше не стоила. Теперь он горевал по тем, кто погиб, и тем, кому придется с этим жить. По своим воспоминаниям, грустным и, иногда, веселым. По тому, что случилось, и тому, чего никогда не произойдет. Удивительно, как быстро слезы могли восполнять сами себя, даже слезы Старка: Робб просто никогда до этого не проверял. Абсолютное непостоянство этих дней заставляла его чувствовать себя немного сумасшедшим. Сперва его поглощала тьма, потом обжигал огонь, который затем тушило море. Но ночью Роббу каким-то образом удавалось доплыть до берегов своей печали, выползти на вымоченный соленой водой песок и уснуть, истощенным, потрепанным и больным. На следующее утро он чувствовал себя гораздо лучше, и вещи снова возвращались в норму, и он лелеял надежду, что так оно и продолжится. Иногда передышка длилась достаточно долго, чтобы заставить его поверить в это. Пока не наступала очередная ночь, когда он закрывал глаза и снова должен был встречаться с мертвыми и убивать живых, или, гораздо реже, умирать сам. Если наказание происходило в стойлах, Десница обычно отпускал Робба сразу же, как с этим было покончено. Самым большим сюрпризом стало то, что теперь, когда он приходил вечером в Башню, Лорд Тайвин задерживал его, чтобы просто поговорить. Он не пытался нянчиться с Роббом, или относиться, словно с ним было что-то не так, и не расспрашивал больше о том, что было у него на душе — отдельное спасибо за это. Робб предпочел бы кинуться под копыта лошади и молиться о быстрой смерти, чем вести с Ланнистером разговоры о чувствах. Сверх того, что уже было сказано, во всяком случае. И Робб сомневался, что дело кончится добром, если он честно скажет: «К слову, прошлой ночью я представлял, как убиваю тебя». Лучше было не проверять. Вместо этого Тайвин приказывал ему принести к столу еще один стул, а затем пересказывал различные военные события, зачастую реальные, но лишенные исторических деталей, и спрашивал — хотя больше это напоминало допрос — как бы с ними сладил сам Робб. Удовлетворившись ответами, он объяснял, кто с кем сражался на самом деле, и какой у этого был итог. Затем они разбирали недостатки в тактике победителя, и какие методы мог бы предпринять проигравший, чтобы перевернуть исход. Робб предпочитал вечера в Башне, потому что вот в этих играх он был хорош, и это, как ничто другое в эти дни, позволяло ему почувствовать себя чуть более нормальным.