Молодой Волк склоняет колени

Может, возможность снова чувствовать и не была таким уж благом. Потому что раньше у Робба не было времени думать о многих вещах, и чувствовать что-то по их поводу. А теперь у него не было ничего, кроме времени. Особенно по ночам. Потому что облегчение не продлилась слишком долго, и он снова перестал спать. И снова был уставшим. И злым. Определить причину его бессонницы было просто. Стоило ему закрыть глаза, Робб видел перед собой лица мертвецов. Он думал о том, как ходил по полю битвы после каждого сражения и закрывал распахнутые, остекленевшие глаза людей, отдавших свои жизни за войну, которая теперь не значила ничего. Он помнил удивленное лицо дяди Эдмура, когда тот почувствовал неожиданный, смертельный укус копья, и как кровь полилась у него изо рта, когда он посмотрел вниз, прежде чем свалиться с лошади. Думал о Сером Ветре, и как ему было привычно видеть его дымчато-серую шкуру в пятнах крови, которая почти никогда не принадлежала волку, и как много ее было в тот день. Но куда чаще чем это, Робб представлял себе, каким мог быть последний день Брана и Рикона. Как оно было, после того, как их поймали? Попытались ли они принять свою смерть храбро? Они ведь были совсем еще детьми. Молили ли они сохранить им жизнь? Были ли глаза Теона безжалостны, когда он отказывал им в милости? Смотрел ли он этими глазами и на Робба когда-то, а тот был слишком слеп, чтобы заметить? Джону Грейджой никогда не нравился, и Робб жалел, что никогда не пытался понять, почему. С возрастом он умудрился забыть, что Теон был в Винтерфелле не приемным сыном, а пленником. Может, все эти годы он чувствовал себя так же, как Робб сейчас. Бессонница утомляла. Порой, безрезультатно проворочавшись в постели, он перебирался на пол, и поначалу это помогало. Но вскоре, видения последовали за ним и туда. Если ему и удавалось поспать, обычно это было всего несколько разрозненных часов. Ему очень хотелось снова ничего не чувствовать, потому что в худшие ночи ему казалось, что он убил их всех собственными руками. На следующее утро после таких ночей, он ощущал себя острой гранью, вот-вот готовой взрезать хоть что-то. Его лучшим оружием был собственный язык, а лучшей целью — Лорд Тайвин. Каждая попытка неминуемо оканчивалась в комнате для снаряжения, где он сжимал кулаки и позволял ненависти и злобе разгореться достаточно сильно, чтобы выжечь все сожаления, пока получал очередную крепкую трепку — и становилось легче. На какое-то время. Потом воспоминания возвращались, и все начиналось по-новому. Так продолжалось неделями. Робб размышлял, когда бы Тайвину это все надоело и он отправил бы его обратно в подземелья, или вообще устроил бы его запоздалую казнь, и нашел бы себе нового оруженосца. Но несмотря на то, что тот всегда отчитывал и наказывал его за неуважение, было похоже, что Ланнистера эти моменты скорее забавляли — даже когда Робб говорил совершенно ужасные вещи. Робба это только сильнее злило, потому что он совершенно не пытался его развлекать. В очередное утро после очередной плохой ночи, он хотя бы попытался сопротивляться сложившейся привычке, когда, вернувшись после конной прогулки, Десница прошелся по стойлам, находившимся сейчас в некотором беспорядке, и сказал ему: — Ты снова допускаешь ошибки. Исправь это. — Я пытаюсь, милорд, — сказал Робб, инстинктивно сжимая кулаки, хотя замечание было совсем незначительным. Это была его попытка мирного урегулирования, но он, конечно, должен был догадаться, что Тайвин не оценит такого ответа. — Я приказал тебе не «пытаться», а взять и исправить, не так ли? — Не знаю, — ответил Робб, сдаваясь, потому что пошло все к черту. — Я предпочитаю не тратить усилия на запоминание твоих приказов. Робб надеялся, что оскорбление разозлит Тайвина сильнее, чем вышло на деле. Он был готов к полноценному конфликту, а не к холодному взгляду и спокойному: — Все никак не научишься следить за языком? Я ведь знаю, что ты можешь. Сомневаюсь, что ты когда-либо смел обращаться в таком тоне к Лорду Эддарду. — Если ты так пытаешься походить на моего отца — скажи только слово, и я помогу тебе расстаться с головой, — предложил Робб сквозь стиснутые зубы. — Неплохо, пусть и мрачновато, — сказал Тайвин. — Не думал, что у тебя есть предрасположенность к такому юмору. Как же Робб его ненавидел. — Дай мне меч и мы посмотрим, шутил ли я. Тайвин вытащил свой клинок и протянул его Роббу рукоятью вперед. Когда Робб посмотрел на оружие и не взял его, Десница спросил: — Что такое, Старк? Сказал что-то, что не имел в виду на самом деле? — Я не могу так, — пробубнил Робб, слегка сдуваясь. — Мы оба должны быть вооружены, помните? — Ах, точно, — сказал Тайвин, убирая клинок обратно в ножны. — Какая жалость, что меч у меня всего один. Он повернулся, чтобы уходить, но обернулся, чтобы сказать: — Сейчас меня нет на это времени, но чтобы ты не думал, что я стану терпеть угрозы обезглавить меня от собственных оруженосцев — зайдешь ко мне сегодня вечером, и мы обсудим этот инцидент в деталях. После того как он ушел, Робб еще долго смотрел в землю, переполняемый ошметками тысяч различных чувств единовременнно. Некоторые из них как будто бы и не должны были существовать в одном человеке. Как, например, его ненависть к тому, что ничего здесь не контролировал, и одновременное облегчение от этого, потому что так он больше не нес ответственности за жизни и смерти других. Или то, что он больше не хотел умереть, но в то же время ему было стыдно быть живым. Словно бы его предназначением было умереть на поле боя в день, когда пал Север, но вместо этого он лишь позволил другим жертвовать собой за него. Или то, как он до сих пор ненавидел Тайвина, но не мог не чувствовать уколы сбивающей с толку благодарности, когда думал, насколько хуже могло бы быть его положение. Он был одет, чист, накормлен, у него была своя комната и работа, которая ему даже нравилась, и, что самое важное, он не гнил в подземелье, не лизал ничьи сапоги, и даже не выслушивал насмешки о том, как низко он пал (разве что от Джерида, порой, но это было терпимо). То, как поступил Лорд Тайвин с Гарриком, доказало Роббу, что с ним даже не обращались строже, чем с любым другим, не-пленным оруженосцем. Если уж на то пошло, Тайвин даже не знал, как близка к истине была его последняя ремарка насчет отца. Если бы Робб хоть раз позволил бы себе подобную грубость в отношении Неда Старка, от его задницы остались бы одни только воспоминания. Или от ушей, которые наверняка бы отвалились от бесконечно-долгих лекций насчет его поведения. И от коленей, которые он стер бы в пыль, медитируя в богороще над сказанными словами. Обитавшие там боги хорошо знали Робба за его неспокойный нрав, особенно в юности. Был один год, когда ему было двенадцать или тринадцать, или где-то между, в который потерявшие его братья и сестры всегда знали, где его можно найти — под сердце-деревом в древней роще. И почти всегда он был бы там. Тогда Теон подкрался бы к нему ползком, пытаясь уговорить сбежать оттуда, и уполз бы обратно, получив отказ. Или Джон бы разлегся рядом с ним, разглядывая алые листья над головой, и карабкающегося по веткам Брана. А Арья могла обрызгать его водой из источника, раз уж он не мог встать и погнаться за ней. Они бы пытались заставить его рассмеяться и забыть о своей злости, пока ему не позволено было бы уйти, даже если кто-то из них и был причиной, почему он оказался там изначально. Иногда в рощу возвращался Нед, видел сложившуюся картину и говорил, что совершенно точно посылал сюда только одного Робба, и что смысл богорощи в том, чтобы оставить все отвлекающие факторы за ее пределами, а не тащить их с собой. В зависимости от дня, после этого его братья и сестры либо разбегались, кто куда, либо настаивали что, нет, вообще-то он послал их сюда всех вместе, на что Нед придавал лицу еще более серьезное выражение, и назначал каждому свой час в богороще, за ложь. Им это подходило, потому что значило, что они могли остаться, и они принимали наказ со спокойствием, скрывающим восторг от того, что им удалось перехитрить отца. Оглядываясь назад, Робб вспоминал усмешку в уголках глаз Неда, и сомневался, что он действительно хоть раз попался на их уловки. Все это было так давно. Робб моргнул и вернулся в настоящее. Не было никакого смысла думать, как бы поступил его отец, потому что Робб никогда бы не осмелился общаться с ним столь неуважительно, потому что своего отца Робб любил. И хотя ему и бывало скучно и неспокойно в те часы, что он проводил у сердце-дерева в тишине и одиночестве, ему бы хотелось сейчас оказаться в богороще и помедитировать над своей яростью. Ярость эта тоже сбивала с толку, потому что, правда, он ожидал что участь служить Ланнистеру будет гораздо хуже. Может, часть его и хотела, чтобы было хуже, чтобы у его ненависти было оправдание, реальная причина. Потому что Тайвин не убивал никого из его семьи, и ненавидеть его за это Робб не мог. Было ли это причиной, почему он был так зол? Он осознавал, что сам был источником большинства их с Тайвином проблем, но не мог до конца осознать, почему так и как это остановить. Было бы проще, если бы с ним поступали более несправедливо, так он бы не чувствовал себя столь запутавшимся. Тайвин Ланнистер был бы злодеем, Робб Старк — героем, как оно было на войне, и все было бы понятно. И ему было бы кого винить, кроме самого себя. И он мог бы сосредоточиться на чем-то, кроме прошлого. За исключением вечеров в богороще, Робб всегда был человеком действия. Он бы хотел, чтобы у него не было столько времени на раздумья, как теперь. Благородства в нем в последнее время все равно поубавилось, так что, может, ему стоило просто принять меч и покончить со всем этим.