Молодой Волк склоняет колени

Когда вечером он вскарабкался по ступеням Башни Десницы, приставленный к нему стражник постучал и объявил: — Робб Старк, милорд. — Пусть войдет, — послышалось в ответ. Стражник открыл дверь, жестом указав Роббу войти. Дождался от Десницы отпускающего кивка, закрыл дверь и занял свой пост снаружи. Робб постоял у двери, потом сделал несколько осторожных шагов вперед, и остановился по центру ковра, в ожидании дальнейших указаний. Лорд Тайвин сидел за столом, читая стопку каких-то бумаг, и не поднял на Робба взгляда, даже когда он вошел. Минуты ползли, и Робб начал закипать. Ланнистер сам сказал ему прийти, а теперь просто игнорирует? Это что, очередной раунд его проклятой «игры в терпение»? Наверное, так оно и было. Тайвин перевернул страницу, на вид полностью поглощенный ее содержимым. Робб продолжал стоять, где был, пытаясь развлечь себя разглядыванием комнаты. — Ланнистер, — наконец не выдержал он, в деталях рассмотрев каждую сцену на каждом гобелене по нескольку раз. Тайвин сделал вид, что не услышал. Раздраженный, Робб сделал еще шаг и попробовал снова: — Лорд Тайвин. На этот раз, Десница поднял глаза от бумаги. — Да? Что говорить дальше, Робб не придумал. — Ну? — спросил Тайвин. Его взгляд скакал от Робба к странице, и обратно, будто он был незваным гостем, отвлекавшим его от более важных дел. — По какой же причине ты почтил меня своим вниманием? Это действительно была игра, понял Робб, только другого толка. Тайвин собирался делать вид, что не знает, зачем Робб здесь, постепенно подводя его к признанию и осознанию, какую ошибку он совершил. Робб предпочел поторопить события: — Я угрожал отрубить вам голову, — напомнил он. — Припоминаю что-то такое, — ответил Десница, оставаясь невозмутимым. — И? Робб был не в настроении для этого всего. — Делай, что собирался, — сказал он. — Если только ты не вызвал меня, чтобы я тупо стоял тут всю ночь. Тайвин отложил бумаги. — Скажи мне вот что, молодой волк, — начал он, окидывая его проницательным взглядом. — Я все пытаюсь понять. Ты провоцируешь меня потому, что хочешь быть избитым? Вопрос застал Робба врасплох. Раздражение сменилось растерянностью, и он сглотнул, не до конца уверенный, к чему Тайвин вел. В какую бы игру он не играл, она явно отличалась от того, что думалось ему, и Роббу требовалось больше времени, чтобы понять ее. — Нет, милорд. Пальцы Ланнистера забарабанили по столу, медленно и ритмично. — Не знаю, заметил ли ты, но я не терплю, когда мои оруженосцы лгут мне. Другим — пожалуйста, это полезное умение, но не мне. И я предполагал, что Старки в принципе не имеют к такому предрасположенности. — Я не лгу, — сказал Робб с горячностью. — Тогда, возможно, ты просто сам еще этого не осознал, — предложил Тайвин. — Мне редко приходиться из раза в раз повторять один и тот же урок с юношами у меня на попечении, а их за эти годы было немало. Поначалу я ожидал, что ты прощупаешь мои границы и успокоишься на этом, как часто и бывает с мальчиками вроде тебя. И ты сделал это, и на какое-то время мне показалось, что этот этап мы прошли. И тем не менее… — Он развел руками, как бы говоря «вот мы здесь». — Какие еще выводы мне остается делать? — Что я еще не понял, где лежат ваши границы, — буркнул Робб, ненавидя то, как Тайвин пытался разобраться в нем, и еще больше — то, что он говорил ему об этом. — Это один из возможных вариантов, но он не льстит твоему интеллекту, — сказал Тайвин. — Они просты, и ты, я думаю, прекрасно понял, в чем они заключаются. Может, во мне говорит собственное эго, но я сомневаюсь, что проиграл столько битв настолько несообразительному юнцу. Нет, тут что-то другое. Это было правдой: Робб все схватывал быстро. Но это не отменяло того факта, что Тайвин пришел к неверному выводу. Его злило, что Ланнистер относился к нему так, что посмел предположить, что Робб может хотеть подобного. — Не уверен, на что вы намекаете, Лорд Тайвин, но… Тайвин поднял руку, останавливая его: — Я не обвиняю тебя ни в чем непотребном, успокойся. По крайней мере, я нахожу маловероятным, что твоя тяга к боли сродни той, которую определенные люди удовлетворяют в борделях. У меня есть иная теория. Желаешь выслушать? Я не имею намерения играть в загадки. — Я желаю, чтобы вы вообще перестали играть со мной, — огрызнулся Робб. — Эту игру затеял не я, — терпеливо сказал Тайвин. — Но я готов принять, что ты просто не разобрался в самом себе. Ты выслушаешь меня или нет? Робб неохотно пожал плечами. — Вы все равно хотите сказать — вот и говорите. Ланнистер сложил руки на столе и слегка подался вперед. — Я вижу это так: ты ищешь страданий не потому, что наслаждаешься ими, но потому, что искренне считаешь, что заслуживаешь этого. — Он остановился, а затем добавил. — Если я ошибаюсь, и до тебя действительно просто медленно доходит — можешь меня поправить, я не обижусь. Но подумай немного, прежде чем ответить. Робб молчал. Он столько думал в последнее время, но такой вывод ни разу не посещал его голову. — Я… — начал он, но не договорил, потерявшись в мыслях. Подумал о том, как спровоцировал Тайвина в ситуации с Гарриком — совершенно намеренно, он признавал. Но в ту неделю, когда он бросал ему вызов, плохо ухаживая за лошадьми, он делал это потому, что был слишком уставшим. И он просто не давал себе времени подумать о словах, каждый раз говоря с мужчиной в тоне, который в жизни не позволял себе ни с кем до этого, несмотря на предсказуемые результаты. Весьма предсказуемые, потому что границы Тайвина и впрямь были понятны, и он прекрасно знал, где они лежали, независимо от того, давал он себе труд подумать об этом, или нет. Он понимал, почему Тайвин пришел к такому набору выводов — либо Робб был дураком, либо делал это намеренно. И, разумеется, остановился на втором варианте, тем самым поднимая следующий вопрос, которым Робб никогда не задавался: если он делает это намеренно, то почему? — Ты..? — Тон Ланнистера, как обычно, был требовательным, но в этот раз Роббу не слышалось в нем привычной суровости. Было больше похоже, будто Тайвин видел в этом философскую проблему, и ему было интересно послушать, к каким логическим умозаключениям может прийти Робб. — Я не знаю, — сказал он тихо. — Может, вы и правы. Хотя, если я чего-то и заслуживаю, так это смерти. Иногда по ночам он видел, как умирает вместе с Серым Ветром, как и ожидал, что будет изначально, а потом лежал без сна и гадал, почему вышло иначе. Потом смотрел, как восходит солнце, гладил полюбившуюся ему лошадь, обменивался остротами с Джеридом, и радовался, что судьба распорядилась по другому. А потом снова отправлялся в постель, где снова смотрел в потолок, и чувствовал невероятный стыд за свою радость. Выражение лица Тайвина не изменилось. — За что? — За все ошибки, которые совершил. — Ясно. — Лорд Ланнистер откинулся назад. — Так я и полагал. Вместо того чтобы, выносить из наших встреч нужные уроки, ты использовал их, как наказание за промахи иного рода. Не думаю, что неудачи — это то, с чем ты часто сталкивался за свою недолгую жизнь. А ведь он так и делал, правда ведь? Поэтому его так и подмывало говорить и делать вещи, которые обязательно вызвали бы у Тайвина реакцию, провоцировать его сделать что-то с этим. И поэтому эти порывы становились тем хуже, чем громче звучало в нем чувство вины. Поэтому он пользовался болью, чтобы думать обо всех промахах, что допустил, и о пути из трупов и боли, что оставил за собой. Поэтому порой больше ненавидел Тайвина за то, что тот не обходится с ним хуже. И поэтому ему становилось чуть проще отдыхать и легче думать после своей «расплаты». Он подумал про месяцы, что провел с ланнистеровской армией, и осознал, что поступал так и тогда. И когда пытался угрозами заставить Тайвина убить его. Когда плохо показывал себя в той или иной игре Ланнистера. Когда начал чувствовать, что в клетке ему и было самое место, и затосковал по ней, переселившись в более комфортные условия. Поэтому, должно быть, ему легче спалось на полу. Тайвин явно ожидал ответа, так что Робб не стал отрицать. — Мы познакомились весьма стремительно, — сказал он. — И уж вы-то, из всех людей, должны согласиться, что неудачи должны быть наказуемы, милорд. — Дело не в том, что я не согласен с этим в общем, лишь нахожу твою позицию весьма необычной, — сказал Десница. — Большинство проявляют по этому вопросу определенное лицемерие. Они злорадствуют, когда другого избивают кнутом, вешают или лишают руки за какой-то проступок, но обычно не желают быть судимыми по тем же идеалам, которые примеряют на других. Он все еще звучал, будто все это было какой-то невероятно интересной научной задачей. Робб чувствовал себя посетителем мейстерской лекции, только вот предметом изучения являлся он сам. — Ты же, с другой стороны… — продолжил Тайвин, и Робб не мог дождаться услышать, на какой же стороне он был. — Думаю, ты перестал соответствовать собственным идеалам, за что нарёк себя виновным, и считаешь, что должен быть наказан за это. Или казнен, если возвращаться к тому, как ты пытался заставить меня тебя убить. — Его пальцы снова побарабанили по столу. — В прочем, если бы это действительно было твоим желанием, ты бы взял меч сегодня. Только сейчас Робб осознал, что предложенный клинок был вопросом. Даже двумя. Первый: ты правда хочешь убить меня? Второй: ты правда хочешь умереть? — Может я и не хочу умирать, но дело не в том, что я хочу, — уверенно сказал Робб. — Если я не могу соответствовать собственным идеалам или нести ответственности за свои поступки, значит, я не заработал права требовать этого от кого-то еще. Как и права спокойно жить, когда я… Когда я и есть причина, почему… Он остановился. Говорить об этом с Тайвином не хотелось. Да с кем угодно. Но с Тайвином — особенно. Человеку, не верящему в раскаяние, никогда не понять, как он себя чувствовал. Причиной, почему столько людей были мертвы и столько жизней — сломлены. Тайвин окинул его многозначительным взглядом. Робб знал, что тот все равно догадался, что он хотел сказать. — Вы, Старки, очень простые существа, не так ли? — Видя, как напряглось лицо Робба, он добавил. — Не обижайся, это не было оскорблением. Напротив, я нахожу увлекательным, что такие люди вообще существуют. О твоем отце я думал так же. — Я не похож на отца, — сказал Робб. Он всегда старался, но никогда не думал, что сможет этого достичь. А потом отец умер, и вскоре после — и его образ в голове Робба. — Похож, — сказал Тайвин так, словно это было неопровержимой правдой, и Робб, к своему стыду, почувствовал, что готов расплакаться. Но вместо этого он сказал: — Катись ты к черту, Ланнистер. Не делай вид, будто знаешь меня. Сдержанный взгляд прожег насквозь, добираясь до мяса и костей. — Ладно, — наконец сказал Тайвин, поднимаясь. — Значит, мне нет дела до того, что творится у тебя внутри, и это, как обычно, будет просто платой за неуважение. Робб не сопротивлялся, когда рука схватила его за плечо и с силой наклонила над столом. Он хотел огня, который всегда зажигался в нем, позволяя Роббу раствориться в жаре собственной ненависти и злости каждый раз, когда его штаны оказывались спущены, а с кожей соприкасался ремень. Он ждал огня, но он не приходил. Искал его, и не мог найти. Но зато он кое-что понял. Что хотел ненавидеть Тайвина, чтобы не ненавидеть себя. И что он хотел злиться, на Тайвина или на себя, или на весь мир, потому что злость была гораздо, гораздо легче, чем скорбь. Гнев был ярким, горячим огнем, в то время как скорбь — холодным, черным океаном. Он чувствовал, что его падение туда уже началось, и не был до конца уверен, что сможет удержаться на его поверхности Он вжал кулаки в полированную поверхность стола, лоб — в кулаки, и вцепился в боль, как в кусок дерева, который удерживал его на плаву посреди штормового моря, или в якорь, привязывающий его к самому себе. И был удивлен и благодарен, когда Тайвин нашел в себе достаточно милосердия, чтобы притвориться, будто не заметил, как, во второй раз с окончания войны, Робб неслышно заплакал.