Интригующие письма и запретные связи

Александр Сергеевич Пушкин переживал самую настоящую ломку. Письма — этот наркотик, эта искра, зажигавшая его воображение, — были изъяты, и их хранителем стал единственный человек в Петербурге, с которым он не мог позволить себе свои обычные вольности: граф Бенкендорф. Это сводило его с ума, и он начал охоту.

***

На балу в Аничковом дворце Пушкин, томный и насмешливый, возник у плеча графа, когда тот вел беседу с прусским посланником. — Александр Христофорович, — начал Александр сладким голосом, — не кажется ли вам, что вальс — тоже требует цензуры? Один неверный шаг, одно неловкое движение, и гармония рушится. Прямо как в поэзии, не правда ли? Бенкендорф, не поворачивая головы, пробормотал посланнику извинение и резко развернулся. — Пушкин, если вы хотите танцевать — пригласите даму. Если нет — проваливайте. Но Пушкин не отступил. Этим же вечером он поджидал графа у выхода из душного бального зала, задавая дурацкие вопросы о законодательстве. На следующий день он «случайно» оказался в одной с ним кондитерской, пристально следя за графом через зал, пока тот пил кофе. Это навязчивое внимание раздражало Бенкендорфа сильнее, чем любая крамола. Крамолу можно было запретить, сжечь, посадить автора под арест, а что делать с этим вездесущим, дразнящим фантомом? Наконец, терпение графа лопнуло. Однажды поздно вечером, когда Пушкин, закутавшись в плащ, дежурил у его дома на Фонтанке, Бенкендорф вышел, стремительно подошел к нему и, не говоря ни слова, схватил за шиворот и прижал к холодной каменной стене. — Довольно, — его голос был тихим и опасным, как шипение змеи. — Что вам от меня нужно, Пушкин? Денег? Разрешения на дуэль? Или вы просто решили, что я — ваша новая муза, недостойная, но единственно доступная? Пушкин, застигнутый врасплох, попытался сохранить маску дерзости, но она дала трещину. В темноте его лицо казалось бледным, глаза лихорадочно блестели. — Я... я просто скучаю по нашим беседам, граф. После того как вы... конфисковали мое чтение для души. Неужели вы не хотите обсудить последние политические события? Или, скажем, особенности французского романтизма? — Врете, — отрезал Бенкендорф, вглядываясь в его глаза. Внезапно хмурое выражение лица Графа сменилось недоумением. Он не отпускал Пушкина, но его хватка ослабла. Он стянул перчатку с другой руки и прижал тыльную сторону ладони ко лбу поэта. Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Да вы горите, — с изумлением констатировал граф. — У вас жар!Сильный. Пушкин фыркнул, но это вышло слабо и несмешно. — Пустяки. Вдохновение всегда обжигает, и его у меня сейчас в дефиците — Какой, к черту, дефицит! — Бенкендорф нахмурился еще суровее, но в его голосе звучала уже не ярость, а резкая, практичная озабоченность. — Вы больны, идиот! Вам нужен доктор. Сейчас же. — Не нужен мне ваш доктор, — Пушкин отмахнулся, но его рука дрожала. Он прислонился к стене, словно ища опоры. Глаза его блестели нездоровым блеском. — Мне нужна... истина. Вы же ее храните в своем сейфе. Вместе с... историей. Дайте мне глотнуть её, Александр Христофорович, а то я засохну тут, как старый гербарий... Он говорил уже явно в бреду. Бенкендорф смотрел на него — этого вечного смутьяна, этого гения, этого несчастного, который сейчас был просто больным, измученным человеком, трясущимся от жара перед чужим домом, и что-то в душе железного графа дрогнуло. Раздражение испарилось, уступив место чему-то другому — тяжелому, неудобному, но безоговорочно человеческому. — Истина, — фыркнул Бенкендорф, но на этот раз в этом звуке слышалась странная нежность. — Истина в том, что вы безумец. Безумец и больше ничего. — Он снял с себя свой тяжелый, теплый плащ и набросил его на плечи Пушкина. Тот бессознательно укутался в него, словно в одеяло. — Истина также в том, что я сейчас поведу вас, безумца домой, а не в участок и вызову вам врача. — Не надо врача, — пробормотал Пушкин, уже почти теряя связь с реальностью. — Он пропишет микстуру... а мне нужно... письмо... только одно... — Молчи, — приказал Бенкендорф, но голос его смягчился. Он обхватил Пушкина за плечо, взяв на себя часть его веса, и повел в дом. — Просто иди. И постарайся не умереть по дороге. Мне потом отчитываться перед государем, почему первый поэт России умер у меня на руках. Это будет выглядеть крайне подозрительно. Пушкин, шатаясь, шел рядом, прижимаясь к неожиданно прочному и надежному плечу начальника Третьего отделения. Он что-то бормотал о Наполеоне, об Александре, о мороженом и миндальном молоке. Бенкендорф слушал этот бред, глядя прямо перед собой, и впервые за долгое время на его строгих губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Раздражение переродилось, ответственность за этого идиота, а возможно, и во что-то большее — то, о чём он сам боялся даже думать. В конце концов, куда проще было бороться с крамолой, чем с этой внезапной, досадной и совершенно неуместной заботой о том, кто эту крамолу олицетворял.

***

Сознание возвращалось к Пушкину обрывками, словно сквозь густой туман. Первый раз он открыл глаза в полной темноте. В комнате горел одинокий ночник, отбрасывая трепетные тени на стены, обтянутые темным дорогим штофом. Он был не в своей квартире. Паника, острая и мгновенная, сжала его горло. Он попытался приподняться, но тело не слушалось, было тяжелым и ватным, и тогда он разглядел в кресле у его кровати высокую, прямую фигуру в темном халате. Бенкендорф. Он сидел, откинув голову на спинку кресла, глаза были закрыты, но даже во сне его лицо не теряло суровой собранности. На коленях у него лежала папка с бумагами. Пушкин прошептал что-то невнятное о письмах и снова провалился в забытье.

***

В следующий раз его разбудил приглушенный мужской голос. Он открыл глаза и увидел своего верного Никиту, который, озабоченно хмурясь, поправлял на нем одеяло. — Никита... — просипел Пушкин. — Где... это? — У графа, барин, — тихо ответил слуга. — Он сказал где вы, доктора позвал. Сам сидел, вот только что по делам вызвали. Приказал вам не умирать. Строго так приказал. Пушкин хотел рассмеяться, но получился лишь болезненный выдох. «Приказал не умирать». Очень в его стиле. Он снова потерял сознание.

***

В третий раз он проснулся от того, что в комнате было очень светло. Ясное дневное солнце заливало помещение. Он лежал в огромной кровати, и первое, что он осознал — жар спал, было легче дышать. Всепоглощающая слабость осталась, но голова была на удивление ясной. И тогда он увидел его. Бенкендорф снова сидел в кресле около кровати. Голова его беспомощно откинулась на бок, губы были слегка приоткрыты. В одной руке он сжимал свернутый в трубку отчет, но пальцы почти разжались, и бумага грозила вот-вот упасть на пол. Он выглядел одновременно нелепо и... трогательно. Этот всегда идеально выбритый, собранный и грозный человек сейчас напоминал уставшего ребенка. Темные круги под глазами говорили о бессонных ночах. Пушкин не мог отвести взгляд. В его груди что-то странно и тепло сжалось. Граф, словно почувствовав на себе взгляд, резко дернулся и проснулся. Его глаза мгновенно нашли Пушкина. Секунду в них читалась растерянность, которую он тут же подавил, нахмурившись. — А, очнулся, — его голос был хриплым от сна. Он попытался придать ему привычную суровость, но вышело скорее по-домашнему ворчливо. — И сколько вы еще собирались валяться, демонстрируя полное пренебрежение к своему здоровью? Пушкин слабо улыбнулся. Губы были потрескавшимися. — А вы... сколько собирались сидеть в этом кресле, демонстрируя... трогательную, но несколько нелепую заботу о государственном преступнике? Бенкендорф фыркнул и потянулся, с хрустом разминая затекшую шею. — Не говорите ерунды. Вы — моя головная боль. И как всякую головную боль, вас нужно было локализовать и обезвредить. В данном случае — микстурами и постельным режимом. — Он мотнул головой в сторону стола, заставленного пузырьками и склянками. — Доктор был. Говорит, кризис миновал. Хотя, глядя на вас, в этом можно усомниться. — Где я? — тихо спросил Пушкин, уже догадываясь об ответе. — У меня дома, — Бенкендорф отложил в сторону безнадежно помятый отчет. — Тащить вас в вашу берлогу в таком состоянии было неразумно. Здесь хоть присмотреть за вами можно и... — он запнулся, отводя взгляд, — меньше лишних глаз. Последняя фраза повисла в воздухе, наполненная невысказанным смыслом. Он не просто предоставил ему кров. Он укрыл его. Спрятал. Пушкин смотрел на него, и эта новая, незнакомая мягкость во взгляде заставила графа чувствовать себя неловко. — Вы что всё время спали в кресле, — заметил Пушкин, глядя на его помятый мундир и отчаянно растрепавшиеся волосы. — Вздор, — отрезал граф, вставая и старательно избегая взгляда поэта. — У меня полно работы. Сидел, дела просматривал. — Он подошел к столу и налил в стакан воды. Движения его были собранными, но Пушкин заметил, как дрогнули его пальцы. — Пейте и не смотрите на меня так... как будто я ваш верный пес. Он протянул стакан. Пушкин взял его, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука графа была удивительно теплой. — Спасибо, — тихо сказал Пушкин, и в этом слове была не только благодарность за воду. — Александр Христофорович. Бенкендорф замер, услышав свое имя, произнесенное без обычной насмешки. Он кивнул, снова сурово нахмурившись, чтобы скрыть смущение. — Так-то лучше. Теперь поправляйтесь. Мне надоело играть в сиделку. И... — он уже был в дверях, но обернулся, — ваши дурацкие письма в полной сохранности. Можете не метаться. Они никуда не денутся, пока я жив. И он вышел, оставив Пушкина в одиночестве. Тот откинулся на подушки, прижимая к груди пустой стакан. Комната была тихой и уютной. Пахло лекарствами, воском для мебели и едва уловимым, знакомым ароматом — тем самым, что был на плаще графа. Дорогие духи с нотой кожи и муската. Он был в логове своего главного надзирателя, и тот, пусть и ворчливо, заботился о нём. Мир сошёл с ума.

***

Несколько дней спустя Пушкин, уже на ногах, но все еще бледный и чуть более хрупкий, чем обычно, сидел в гостиной Бенкендорфа. Не в качестве государственного преступника, а как… гость. Странность этого не ускользала ни от одного из них. Граф, соблюдая приличия, приказал подать чай. Они сидели у камина, между ними — низкий столик с кипящим самоваром, из которого исходил уютный, парящий жар. — Осторожнее, — буркнул Бенкендорф, когда Пушкин потянулся к своей фарфоровой чашке. — Кипяток. Пушкин, всегда нетерпеливый, все же обжегся. Он резко отдернул пальцы с легким вскриком. — Черт! Кажется, мои рефлексы еще спят. Прежде чем он успел что-либо предпринять, рука Бенкендорфа легла поверх его. Твердая, теплая, с шершавой кожей у костяшек пальцев. — Я же предупреждал, — сказал граф, но его голос не звучал укоризненно. Он скорее напоминал ворчание медведя — Дайте ему остыть. Вы же не на дуэли, чтобы все делать с второпях. Пушкин замер, глядя на крупную, солидную руку, поверх его длинных, нервных пальцев. Прикосновение было неожиданным и приятным. — Вы становитесь заботливым, Александр Христофорович. Почти как няня. Только с эполетами и властью ссылать в Сибирь. — Не забывайте об этом, — парировал Бенкендорф, но угроза прозвучала скорее по привычке. Он наконец убрал руку, и кожа Пушкина на мгновение похолодела. Они пили чай в неловком, но не враждебном молчании. Внезапно Пушкина сковал приступ кашля — последствие болезни. Он согнулся на стуле, закрыв глаза. И снова Бенкендорф отреагировал мгновенно. Он не вскочил, но его рука легла Пушкину на спину, сильная и уверенная, мягко поглаживая и помогая откашляться. — Какая глупость, — ворчал он. — Сидеть у открытого окна, когда легкие еще не оправились. Вы упрямы, как осел. — А вы… зануда, как… мой старый учитель латыни, — выдохнул Пушкин, когда кашель отступил под ритмичные поглаживания. Бенкендорф не сразу убрал руку. Он задержал ее на секунду дольше необходимого, словно проверяя, все ли в порядке. Пушкин не шевелился, позволяя ему это. — Глупая ситуация, — наконец сказал Пушкин, отпивая глоток уже остывшего чая. — Я, у вас в доме, мы... пьем чай. — Чрезвычайно, — согласился граф, отпивая из своей чашки. — Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Должно быть, у меня помутился рассудок от ваших вечных выходок. — А на выставке картин в Академии художеств вы будете? — неожиданно спросил Пушкин, меняя тему. — Говорят, там есть один пейзаж… такой томный и меланхоличный, что глядя на него, хочется нарушить хотя бы пару статей свода законов. Бенкендорф фыркнул, но в уголках его глаз обозначились лучики морщин. — Я на выставке буду в качестве официального лица, а вы, я надеюсь, в качестве… просто зрителя. Без инцидентов. — Обещать не могу, — Пушкин улыбнулся своей старой, чертовски обаятельной улыбкой, но на этот раз в ней не было вызова, лишь шаловливая искорка. — А что вы думаете о новой политике государя на Кавказе? — снова сменил он тему, поднимая брови. Бенкендорф отставил чашку и посмотрел на него с подозрением. — Вы пытаетесь вести со мной светскую беседу, Пушкин? Или выпытать государственные секреты? — Может, и то, и другое, — поэт беззастенчиво улыбнулся. — Я, знаете ли, задумал новую книгу. Не стихи, а прозу. О человеке, запутавшемся в долгах, светских условностях и… в собственных чувствах. — Звучит на редкость скучно, — заметил Бенкендорф, но в его глазах вспыхнул интерес. — И подозрительно похоже на автобиографию. — О, нет! Мой герой — человек суровый, замкнутый, облеченный властью… — Пушкин притворно задумался, глядя на потолок. — И у него есть одна тайна. Он тайно увлекается… разведением орхидей. Очень нежных, капризных цветов. Он посмотрел прямо на Бенкендорфа, и граф, к собственному изумлению, рассмеялся. Это был не привычный сухой звук, а настоящий, глубокий смех, который заставил его откинуть голову и на мгновение выглядеть моложе и проще. — Чушь, — сказал он, все еще улыбаясь. — Полнейшая чушь. Пушкин смотрел на него, и его собственное сердце совершило что-то вроде кульбита в груди. Он видел, как улыбка преображает это обычно суровое лицо, и понимал, что стал свидетелем чего-то редкого и особо ценного. — Возможно, — согласился Пушкин, и его улыбка стала мягче, теплее. — Но вам понравилось. Вечер затянулся, наполненный чаем, разговорами о книгах, политике и пустяках. Они спорили, подшучивали друг над другом. Пушкин несколько раз «случайно» задевал руку графа, передавая сахар или поправляя складку на скатерти. Бенкендорф ворчал, но не отстранялся. И за весь вечер они ни разу не вспомнили о письмах Наполеона. Эта тайна, связывающая их, на время растворилась, уступая место нежному, зарождающемуся чувству, которое теплилось в комнате, пахнущей чаем, кожей и древесным дымом из камина.