Интригующие письма и запретные связи

Воздух в литературном салоне княгини Волконской был густым от запаха духов, воска и возбужденных голосов. Сюда, как мотыльки на пламя, слетелся весь цвет петербургской интеллигенции. Стоит заметить, что в этот вечер здесь царил настоящий ажиотаж — после долгого отсутствия, вызванного то ли внезапной болезнью, то ли творческой тоской, явился Александр Сергеевич Пушкин. Он вошел, сияющий, будто помолодевший. Несколько дней, проведенных в неожиданном убежище, пошли ему на пользу. На щеках играл здоровый румянец, а в глазах горел поэтический огонь. На нем был новый, безупречно сидящий сюртук — молчаливый, но красноречивый подарок от Бенкендорфа, переданный через слугу с суровой запиской: «Чтобы не позорили русскую литературу своим видом». — Александр Сергеевич! Наконец-то! — Мы уж думали, вы нового «Евгений Онегин» пишете, что на свет не показываетесь! — Вы прекрасно выглядите! Болезнь отступила? Его окружили. Пушкин, сияя, пожимал руки, отпускал колкости, ловил восхищенные взгляды. Он чувствовал себя на гребне волны. В кармане у него лежали наброски новой поэмы — страстной, воздушной, полной томления и света. Она была не о войне и не о политике, а о чем-то сокровенном, о том, как суровый северный ветер вдруг смягчается, встречая упрямое сопротивление одинокого цветка. Он ни за что не признался бы, что был вдохновлен образом графа, спящего в кресле с отчетом в руках. Поэт устроился в кресле, готовый к триумфу, и уже собирался начать чтение, как его ухо поймало обрывок разговора двух пожилых литераторов у камина. — ...а Жуковского-то совсем не видно. Уж не заболел ли? —Да нет, кажется, здоров, но стал каким-то затворником. На вечера не ходит, в дворце, говорят, появляется только для уроков с цесаревичем и сразу удаляется. Будто в себе замкнулся. Пушкин замер. Улыбка медленно сошла с его лица. Шум салона отдалился, превратившись в гулкий фон. Жуковский. Василий. Его друг, его сообщник в этом безумном приключении с письмами. Он не видел его с того самого дня, когда они передали все бумаги Бенкендорфу. Пушкин вдруг с болезненной ясностью осознал, что за время своей болезни и последовавшего за ней странного «выздоровления» у Бенкендорфа он не получил от Жуковского ни единой записки. Ни одного вопроса. Никаких вестей. «Не захворал ли?» — эхом прозвучало в собственной голове. Нет. С Василием происходило что-то другое. Что-то, о чем он, Пушкин, поглощенный собственными чувствами, даже не подумал. Поэт встал и извинился перед окружившей его публикой. — Простите, я... вспомнил о неотложном деле. — Александр Сергеевич! А поэма? — послышались разочарованные возгласы. — В другой раз! — бросил он через плечо, уже пробираясь к выходу. Триумфальное возвращение было забыто. Эйфория улетучилась, сменившись холодной, вызывающей тошноту тревогой. Он вышел на прохладный ночной воздух, который мгновенно обжег его легкие. «Затворник». «В себе замкнулся». Пушкин знал Жуковского. Знавал его кротким, знавал его разгневанным, но никогда — затворником. Что-то случилось. Что-то, связанное с письмами. Или с императором. Или с тем жгучим недоразумением, в котором бедный Василий оказался заложником. Он сжал в кармане смятые листы с новой поэмой. Внезапно они показались ему нелепыми и легкомысленными. Пока он наслаждался нежностью и заботой в доме своего личного жандарма, его друг, вероятно, переживал настоящую драму. Он резко развернулся и быстрым шагом направился к дворцовой набережной. Ему нужно было найти Василия. Сейчас же. Все их игры, все их тайны вдруг обрели новый, тревожный оттенок, и Пушкин с ужасом понимал, что был так увлечен собственными чувствами, что забыл о том, кто был с ним в этой лодке с самого начала.

***

Александр, не тратя время на церемонии, направился прямиком в покои Жуковского во дворце. Он прошел знакомыми коридорами, кивком отсылая удивленных лакеев, и, не постучавшись, распахнул дверь. Василий Андреевич сидел в своем кресле у камина с книгой в руках. Комната была безупречно чиста, на столе царил порядок, сам он был одет с обычной аккуратной элегантностью. Казалось, ничего не изменилось, но Пушкин, знавший его как себя, сразу уловил разницу. Это был не покой, а оцепенение. Взгляд устремлен в книгу, но казалось, не видел ни строчки. — Василий! — воскликнул Пушкин, стараясь придать голосу беззаботность. — Наконец-то! Я был в салоне Волконской, все тебя вспоминают, а ты сидишь тут, как отшельник! Жуковский медленно поднял на него уставший взгляд. — Александр... Я читаю. Или пытаюсь. — Что, опять Карамзин? — Пушкин развалился в соседнем кресле, нарочито небрежно. — Брось, друг, оживись! Как здоровье? Как успехи с наследником? Говорят, он теперь по-французски щебечет, как птичка! — Цесаревич делает успехи, — монотонно кивнул Жуковский. — Здоровье мое... удовлетворительно. — А я, представляешь, новую поэму задумал! — Пушкин заговорил быстрее, чувствуя ледяную стену. — Не о тиранах и войнах, а о... чем-то воздушном. Одна мысль меня преследует о том, как лед может гореть. Глупость, да? Жуковский ничего не ответил. Он просто смотрел в камин. — Василий, да что с тобой? — не выдержал Пушкин. — Ты как будто не здесь. На балу тебя не было, на вечерах... Все спрашивают. — Мне не до балов, — тихо сказал Жуковский. — А до чего? До высоких мыслей? Или, может, до высоких особ? — Пушкин решился на опасную тему. — Видел вчера нашего государя. Выглядел... задумчивым. Лицо Жуковского дернулось. Его пальцы с такой силой сжали переплет книги так, что костяшки побелели. — Оставь, Александр. — Нет, не оставлю! — Пушкин вскочил. — Мы с тобой в одной упряжке! Мы чуть не подрались из-за этих чертовых писем, мы чуть не угодили в Петропавловку, а теперь ты сидишь тут, будто тебя подменили! Что случилось? Говори! — Что случилось? — Жуковский отшвырнул книгу. Она с глухим стуком упала на ковер. Его голос, обычно такой мягкий, зазвенел, как натянутая струна. — Случилось то, что я устал, Пушкин! Устал от всего этого фарса! Я пытался сохранить нам жизни, утолить твое ненасытное любопытство, а в итоге моя собственная жизнь покатилась к чертям! Он метался по комнате, как загнанный зверь, его тщедушная фигура казалась вдруг исполненной яростной энергией. — Ты знаешь, что сейчас происходит? Нет! Ты был занят... чем ты там был занят? А я здесь один! Мне дарят духи, Пушкин! Духи, которые, по мнению дарителя, должны напоминать мне о спокойном государе! Мне говорят о моей «невыразимой боли» и «верности памяти». Мне смотрят в глаза с таким... с таким пониманием, от которого тошнит! Он схватился за голову. — Я пытался сказать правду! Пытался! Но он не слышит! Он не хочет слышать! Он выстроил в своем воображении целый роман, где я — безутешный возлюбленный, а он — великодушный покровитель, хранящий мою грешную тайну! И я должен играть эту роль! Я должен молчать и краснеть, когда его пальцы касаются моего лица! Я должен принимать его подозрительную заботу как милость! Пушкин смотрел на друга, ошеломленный. Он видел не гнев, а настоящее отчаяние. — Василий... успокойся... мы что-нибудь придумаем... — Придумаем? Что? — Жуковский горько рассмеялся. — Новую ложь? Еще один фарс? Я не могу, Александр! Я не актер! Каждый его взгляд, каждое слово — это пытка! Я задыхаюсь в этой роли! И знаешь, что самое ужасное? — он остановился и посмотрел на Пушкина полными муки глазами. — Иногда, в самые темные моменты, я начинаю думать... а вдруг эта ложь — единственное, что сдерживает его гнев? Вдруг, узнай он правду о письмах, он просто уничтожит нас? И эта мысль... она делает меня ещё большим соучастником этого безумия. Он тяжело опустился в кресло, сломленный. Вся ярость вышла, оставив лишь горькую усталость. — Я пытался нас спасти, ав итоге запер себя в клетке, из которой нет выхода. И ты знаешь, как называется моя клетка? Она называется «благосклонность императора». И это самая страшная клетка из всех возможных. Пушкин подошел и молча положил руку на его плечо. Жуковский не отстранился, просто сидел, глядя в пустоту, и в его позе было столько безысходности, что у Пушкина сжалось сердце. Он понял, что пока наслаждался своим неожиданным приключением в доме графа, его друг медленно сгорал в огне чужого заблуждения, и не знал, что сказать. Никакие шутки, никакие остроты не могли исцелить эту рану. Они оба молчали, слушая, как трещит полено в камине, — два заговорщика, которые, спасая одну тайну, создали другую, куда более личную и опасную.

***

Пушкин в кабинете Бенкендорфа, расхаживал взад-вперед, как раненый зверь. Он только что выложил графу всю историю о мучительном положении Василия Андреевича. — Он сходит с ума, Александр Христофорович! Я не могу на это смотреть! Надо что-то делать! Бенкендорф, сидевший за своим столом, слушал его с каменным лицом. — Что вы предлагаете? Пойти к государю и сказать: «Ваше Величество, мы обманывали вас все это время, мы хранили компрометирующую переписку вашего брата с французским узурпатором, а Василий Андреевич никогда не писал ему»? — голос Графа был ледяным. — Это не решение, Пушкин. Это самоубийство. Для всех нас. — Так, мы позволим Василию сломаться? Он не выдержит этого! Он — не мы с вами! — выкрикнул Пушкин. — А мы с вами что? — Бенкендорф резко встал, его глаза вспыхнули. — Неприкасаемые? Мы висим на волоске, Пушкин! Одна ошибка — и нас сотрут в порошок! Раскрытие этой тайны — и есть та самая роковая ошибка! Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, но объединенные отчаянной ситуацией. Воздух трещал от напряжения. — Я все равно пойду, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Пушкин. — Я не могу бросить его. Я пойду и все расскажу. Возьмите меня под стражу, если хотите. Он повернулся, чтобы уйти. В его позе была решимость, граничащая с безумием. — Стойте! Пушкин обернулся. Бенкендорф стоял, сжав кулаки. — Черт вас побери... — прошипел он. — Хорошо. Я... я пойду с вами. Пушкин смотрел на него с изумлением. Он ожидал чего угодно — угроз, ареста, но не этого. — Со мной? Зачем? Чтобы прикончить меня на месте, если я скажу что-то лишнее? Или чтобы насладиться зрелищем, как поэта поведут на эшафот? Бенкендорф обошел стол и подошел вплотную. Его лицо было суровым, но в глазах горела смесь ярости, страха и чего-то ещё, что Александр Сергеевич никак не мог определить. — Не надо ваших дурацких шуток, — отрезал граф. Его голос дрогнул. — Я не позволю вам идти одному. Он резко, почти грубо, схватил поэта и, прежде чем Пушкин успел что-либо понять, губы графа прижались к его губам. Поцелуй был жгучим и стремительным, как удар клинка. Он длился всего мгновение, но в нем была вся ярость их споров, все напряжение последних недель и безрассудная готовность разделить судьбу. Бенкендорф оторвался, тяжело дыша. Его глаза были дикими. — Я не оставлю вас, глупец, — прохрипел он. — Ни перед императором. Ни перед кем. Теперь идем. И, ради Бога, дайте мне говорить. Пушкин стоял, ошеломленный. Его губы горели. Все его дерзкие шутки, все флиртующие намеки казались детской игрой по сравнению с этой грубой, отчаянной реальностью. Граф Бенкендорф, железный хранитель порядка, только что поцеловал его и теперь шел вместе с ним на верную гибель. Пушкин медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они вышли из кабинета вместе — поэт-бунтарь и начальник тайной полиции. Два противника, ставшие сообщниками. Два человека, связанные теперь не только государственной тайной, но и отчаянным, запретным поцелуем. Они шли по коридору навстречу своей судьбе, и впервые Пушкин чувствовал, что он не один. Что бы ни ждало их в кабинете императора, они встретят это вместе.