Интригующие письма и запретные связи

Жизнь, казалось, возвращалась в свое обычное, размеренное русло. Урок с цесаревичем Александром проходил в солнечной классной комнате. Юный наследник был особенно прилежен. Жуковский, в своем безупречном белом костюме, объяснял ему основы стихосложения, и привычные слова о рифме и ритме действовали на него успокаивающе, как мантра. Здесь, в окружении книг и юного, незамутненного сознания, не было места ни скандальным письмам, ни опасным играм. Затем была прогулка в Летнем саду с парой близких ему литераторов. Они спорили о новом произведении Пушкина, смеялись, вдыхали аромат цветущих лип. Жуковский даже позволил себе улыбнуться, чувствуя, как напряженность покидает его тело. Вечером — небольшой литературный вечер в покоях императрицы. Мягкий свет канделябров, тихий перебор струн, чтение стихов. Жуковский сидел в кресле, отдавшись потоку слов и музыки, и почти поверил, что кошмар позади. Именно в этот момент, когда он был наиболее беззащитен и расслаблен, к нему подошел Николай I. Государь был не один, а с супругой, но его появление в этом камерном кругу само по себе было событием. Поздоровавшись с одним поэтом, он сделал несколько шагов в сторону Жуковского, словно случайно. — Василий Андреевич, — произнес он тихо, его голос был бархатным и вкрадчивым. — Рад видеть вас в такой прекрасной компании. Вы сегодня выглядите... умиротворенным. — Ваше Величество, — Жуковский склонил голову, чувствуя, как по его спине пробегают знакомые мурашки. Николай сделал паузу, его взгляд скользнул по портрету Екатерины II на стене, а затем вернулся к Жуковскому. Он шагнул так близко, что только Василий мог расслышать его слова. — Я хотел вас заверить, — император произнес это почти как ласковую угрозу, — что ваша тайна... та, что касается ваших особых отношений с моим братом... в безопасности. Я ценю вашу преданность его памяти и... вашу скромность. Немногие способны хранить такую страсть втайне ото всех. Он легонько, почти невесомо, положил руку на плечо Василию. Прикосновение было коротким, но обжигающим. В нем читалось и обещание покровительства, и ревнивое утверждение своей власти, и нечто еще — смутное, темное любопытство к той связи, которую он себе вообразил. — Будьте спокойны, — добавил Николай, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, что можно было принять как за понимание, так и за скрытую насмешку. — Ваше служение... не будет забыто. Он отошел так же незаметно, как и появился, оставив Жуковского стоять с каменным лицом и бешено колотящимся сердцем. Внутри него все кричало. Кровь стучала в висках, и каждая ее капля выкрикивала одно и то же: «НЕТ!» Он чувствовал себя в ловушке чудовищного недоразумения. Этот навязанный ему образ влюбленного, страдающего поэта, хранящего тайну порочной связи с императором, был невыносим. Ему хотелось вскочить, схватить Николая за мундир и закричать ему в лицо: «Никакой связи не было! Я не был его любовником! Я читал письма НАПОЛЕОНА, вы ослепленный ревностью глупец!» Но он не мог. Одна неверная фраза — и рухнет все: его положение, доверие императрицы, возможно, и жизнь Пушкина. Он был вынужден молча принимать эту ложь, эту ядовитую милость, этот тяжелый, нежеланный взгляд, полный неправильно истолкованной интимности. Вернувшись в свои покои, он с силой захлопнул дверь, сорвал с себя белый, душащий его воротник и подошел к столу, где заметил небольшой сверток, которого там утром не было. Он был аккуратно перевязан шелковой лентой и не имел никаких опознавательных знаков. Сердце Жуковского упало. Снова? Неужели Пушкин? Он с опаской развязал ленту. Внутри не было писем, лишь небольшой, изящный флакон из темного стекла без этикетки. Он открыл его — и комната наполнилась тонким, холодным, почти металлическим ароматом. Пахло кожей, морозным воздухом и чем-то неуловимо знакомым... ладаном? Это были духи. Мужские. Дорогие. И абсолютно ему не знакомые. К флакону была прикреплена крошечная, безупречно вырезанная из дерева фигурка — двуглавый орел. Жуковский замер, сжимая в руке холодное стекло. Это был не Пушкин. Стиль был другим — сдержанным, властным, лишенным поэтической театральности. Это был знак. Но от кого? И что он означал? «Будьте спокойны, ваша тайна в безопасности», — сказал ему Николай. «Я ценю вашу преданность его памяти». Эти духи... Неужели они должны были принадлежать ему? Александру? Было ли это жестом странной, извращенной заботы? Напоминанием? Или, что было куда страшнее, — подарком, надеждой, что Жуковский будет носить этот аромат, храня память о том, кого он, по мнению императора, любил? Василий Андреевич с силой поставил флакон на стол. Он не собирался становиться участником этой немой пьесы. Он не будет носить маску скорбящего любовника. Он схватил лист бумаги и с силой, рвущей бумагу, написал одно-единственное слово: «ДОВОЛЬНО». Он не адресовал его никому. Он просто оставил его на столе рядом с флаконом, как вызов для того, кто прислал его и подошёл к окну. Ночь была тихой и ясной. Василий сжал кулаки, глядя на свое отражение в темном стекле. — Черт бы вас побрал... — прошипел он с редкой для себя яростью, — всех Александров на свете! И мертвых, и живых! И поэтов, и императоров! И особенно... Этого корсиканского выскочку, который начал всю эту кадриль даже будучи на том свете! Он погасил свечи и лег в постель, глядя в потолок. Внутри него бушевала буря. Он понимал, что его молчаливое согласие, его попытка сохранить достоинство в этой абсурдной ситуации и жить дальше, была воспринята как игра, которая начала обрастать новыми, все более изощренными ходами. Где-то в городе гулял Пушкин, не ведая об этом новом витке интриги. Где-то в своем кабинете Бенкендорф, возможно, перечитывал украденные у истории письма. А он, Василий Жуковский, лежал в темноте, окруженный призраками двух императоров, и от него требовалось сыграть роль, которую он не писал и не желал играть, и тишина вокруг него была громче любого крика.

***

На следующее утро бессильная ярость выгорела, оставив после себя лишь горький осадок и ледяное решение. Он должен положить конец всему этому недоразумению. Сегодня же! «Ваше Величество, позвольте внести ясность. Моя преданность покойному государю была преданностью подданного и поэта. Никакой иной связи между нами не существовало». Просто, четко, неоспоримо. На утреннем докладе в кабинете императора Василий предпринять первую попытку оправдаться. Николай слушал его отчет об успехах цесаревича, кивая. Жуковский, подобрав момент, сделал глубокий вдох. — Ваше Величество, касательно нашего недавнего разговора... я чувствую, что между нами существует недопонимание... — Естественно, — мягко прервал его Николай, подходя к карте на стене. — Такие глубокие чувства, как ваши, редко поддаются простым словам. Не терзайте себя, Василий Андреевич. Некоторые вещи лучше оставить в тишине сердца. — Он обернулся, и его взгляд был теплым и... понимающим. — Я ценю вашу щепетильность. Это делает вам честь. Жуковский открыл рот, чтобы возразить, но император уже указывал на карту: — Посмотрите, как продвигается строительство этой дороги... Ваше мнение как просветителя мне очень важно. Речь замерла на губах. Он не мог перебить государя, рассуждающего о политике.

***

Вторую попытку Василий решил предпринять во время прогулки по Летнему саду. Жуковский, поджидавший императора у входа, увидел, что Николай вышел не один, а с императрицей под руку. Решив воспользоваться даже этим шансом, он присоединился к ним, ведя светскую беседу. Когда Александра Фёдоровна ненадолго отвлеклась на клумбу с розами, Жуковский резко повернулся к Николаю. — Ваше Величество, мне необходимо сказать... — Знаю, — тихо произнес Николай, его пальцы невольно поправили орден на груди Жуковского, задев ткань его сюртука. Этот жест был настолько интимен и властен, что Василий онемел. — Вы хотите убедить меня, что все кончено, что вы его забыли... Но тень прошлого в ваших глазах выдает вас. — Он шагнул ближе, под предлогом того, что уступает дороге проезжавшей коляске. — Не заставляйте себя. Я не требую от вас ничего, кроме... вашего молчания. И прежде чем Жуковский пришел в себя, к ним уже вернулась императрица, сияющая и держащая В руках два бутона роз. Один она протянула мужу, другой — Жуковскому. — Для вас, Василий Андреевич, как символ преданности и чистой любви. Жуковский взял розу, чувствуя, как она жжет ему пальцы.

***

Следующий раз Василий решил снова попытать счастье в кабинет императора после обсуждения учебных планов наследника. Дело было сделано. Николай остался доволен. Жуковский, собравшись с духом, встал. — Ваше Величество, теперь, когда дела окончены, я должен... — Должны? — Николай поднял на него взгляд, отложив перо. Он откинулся в кресле, и в его позе была усталая власть. — Вы всегда что-то должны, Василий Андреевич. Должны государству. Должны памяти. Должны искусству. — Он покачал головой. — Когда-нибудь вы поймете, что есть долг перед собственной страстью. Пусть и угасшей. — Его взгляд стал томным, тяжелым. — Я читал ваши старые стихи. Те, что вы написали после его смерти. «Невыразимое». Все считают, что они Боге, но я догадался, о ком они. О той боли, что нельзя изречь. — Он вдруг улыбнулся, и в улыбке этой была горькая нежность. — Вы хотели что-то сказать? Жуковский стоял, парализованный. Император не просто строил догадки. Он выстроил целую поэму из его жизни, вкладывая в нее свой извращенный смысл. — Я... хотел поблагодарить за доверие, — сдался он, слыша фальшь в собственном голосе.

***

Василий, уже почти отчаявшись, поймал императора в его кабинете в тот редкий поздний час, когда деловые бумаги были уже разобраны, а вечерние приемы окончаны. Николай стоял у окна, спиной к двери, наблюдая, как заходит солнце над Невой. — Ваше Величество, — начал Василий, и его голос прозвучал хрипло от накопленной решимости. — Прошу вас, уделите мне минуту времени. Это важно. Николай медленно обернулся. В его руке был тот самый флакон с духами. Он крутил его в пальцах, словно взвешивая. — Я слушаю, Василий Андреевич. Жуковский сделал шаг вперед, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. — Вы строите предположения, которые не имеют под собой почвы. Тень, которую вы видите в моих глазах, — не та тень, о которой вы думаете. Моя преданность государю Александру Павловичу была преданностью подданного. Никакой иной страсти между нами не было и быть не могло. Тишина в кабинете стала густой, как смола. Николай не двигался, его лицо было невозмутимым, но глаза сузились. —Тогда объясните мне, — его голос был тихим и острым, как лезвие бритвы. — К кому были обращены эти письма? Такие... пламенные. Такие... интимные. Вы хранили их как величайшую святыню. Вы дрались из-за них с Пушкиным как лев. Если не к нему, то к кому? Государь оттолкнулся от подоконника и сделал несколько шагов к Жуковскому. Расстояние между ними сократилось до опасно малого. — Кто этот загадочный человек, ради которого вы были готовы пойти на такой риск? Кто этот человек, чьи слова заставляли вас краснеть и трепетать? Жуковский стоял, как вкопанный. Правда горела у него на языке, но он не мог ее выговорить. Признаться — означало обречь всех. Он чувствовал жар, исходящий от Николая, и видел в его глазах не просто гнев, а нечто более сложное — ревность, смешанную с болезненным любопытством. — Это не имеет ко мне личного отношения, — с трудом выговорил он. — Это была... история. — Ложь! — Николай резко бросил флакон на стол. Тот с грохотом покатился, но не разбился. — Вы лжете себе и лжете мне! Я вижу, как вы смотрите на меня. С тем же страхом и тем же ожиданием. Вы ищете в моих чертах его? Или... — он сделал последний шаг, и теперь их груди почти касались друг друга, — вы боитесь, что найдете? Сердце Жуковского колотилось с такой силой, что, казалось, его было слышно в тишине кабинета. Он чувствовал дыхание Николая на своих губах. Его собственное тело предательски отзывалось на эту близость — мурашки пробежали по коже, в животе защемило. Он смотрел в эти холодные, пронзительные глаза и видел в них не императора, а человека — одинокого, ревнивого, жаждущего власти не только над империей, но и над тайной его сердца. Николай медленно поднял руку. Его пальцы коснулись виска Жуковского, затем провели по линии щеки к подбородку, властно заставляя того не отводить взгляд. — Кому вы писали эти письма, Василий? — прошептал он, и его губы были в сантиметре от его. — Мне? Вы хотели, чтобы они были адресованы мне? Это было так близко к безумию и так близко к правде одновременно, что у Жуковского перехватило дыхание. Мир сузился до этого темного кабинета, до бешеного стука собственного сердца, до жгучего прикосновения пальцев на своей коже и до почти невыносимой близости этих властных, требовательных губ. Он не произнес ни слова. Он не отстранился. Он лишь стоял, завороженный, побежденный, пойманный в ловушку страсти, которой не было, и влечения, которое внезапно стало слишком реальным. Николай выдержал эту паузу, этот немой вопрос, витавший между ними. Затем он тихо, почти беззвучно выдохнул, и его дыхание обожгло губы Жуковского. — Как я и думал, — его голос был низким и удовлетворенным. — Некоторые истины не нуждаются в словах. И он отпустил его, отступив на шаг, словно ничего не произошло. Жуковский пошатнулся, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он не смог сказать правду, не смог отвергнуть ложь. Он проиграл, даже не начав боя. Единственное, что он сумел сделать, — это молчаливо признать свою роль в этой порочной игре, где настоящие чувства были неотличимы от вымысла.