Исцелять предначертанное

      Мягкий, почти интимный свет заливает небольшой приватный зал в ресторане, в котором они двое встречаются. Стены обиты бархатистой темно-зеленой тканью, которая поглощает звуки, создавая эффект удушающей изоляции. Каждый предмет здесь кричит о стоимости и статусе: от хрустальных бокалов, в которых мерцает виски, до массивного стола из полированного дерева. Этот декор лишь подчеркивает глубокий дискомфорт Цзян Чэна. Он не может отделаться от ощущения, что его, словно пойманную птицу, заперли в золотой клетке. Он сидит, жесткий, словно натянутая струна, одетый в свой безупречный костюм, который, кажется, весит больше, чем его тело. Инвалидное кресло, в котором он оказался после трагедии, становится единственным напоминанием о его слабости в этом царстве чужой силы.       Лань Сичэнь стоит перед ним, свет, падающий сверху, подчеркивает его высокую статную фигуру.       Они здесь вдвоем. Они и накрытый узкий стол между ними.       На Лань Сичэне белого халата хирурга — только идеально скроенный серый костюм. Он выглядит как наследник своей семьи: безупречно вежливый, но абсолютно неприступный. И все же, Цзян Чэн видит под этой маской нечто новое: холодную, требовательную сталь, что источает человек, безусловно уверенный в том, что этот деловой ужин, этот акт морального надругательства сорван быть не должен.       — Я очень надеялся вас увидеть, — мягкий голос Лань Сичэня раздаётся в тишине, но не приносит никакого тепла. В нем звучит отчужденная, деловая вежливость.       Цзян Чэн поднимает взгляд, в котором горят обида и какая-то очень раняя, очень предубежденная усталость.       — Неужели? Вы требовали встречи так, будто я ваш подчиненный, — его голос оказывается сухим и резким. — Перестаньте притворяться. Вынуждать меня приехать сюда, когда я едва могу сидеть, только для того, чтобы шантажировать меня информацией о Вэй Усяне... это недостойно. Ваша семья всегда была фальшивой.       Лань Сичэнь медленно опускается в кресло напротив, его движения столь же плавны и грациозными, как всегда — как будто течение реки замедляется, становясь почти неподвижным озером — но Цзян Чэн замечает, как напрягаются его руки, лежащие на коленях. Каждое его движение, от наклона головы до легкого касания пальцев к подлокотнику, всегда было исполнено с той же безмятежной грацией, что отличала его от прочих. Ненавязчиво. Хорошо. Цзян Чэн мог бы воспроизводить это в памяти сотни раз. Словно невесомый шелк, он скользит вниз, его дорогие одежды мягко обволакивают контуры тела, не нарушая общей гармонии. О чем он думает, черт его дери? В этом плавном нисхождении чувствуется внутренняя собранность и спокойная уверенность, позволяющая ему сохранять достоинство даже в самом простом действии. Даже в такой дерьмовой ситуации.       — Господин Цзян, — начинает Лань Сичэнь, и в этот момент его лицо становится абсолютно бесстрастным. — Вэй Усянь не просто ваш названый брат, беглый преступник или объект ненависти. Он — центр внимания, которого пытается избежать моя семья. Я требую от вас не информации, а правды. Нам нужно знать, как далеко зашла эта болезнь, чтобы мы смогли ее остановить.       Он делает паузу, позволяя Цзян Чэну полностью ощутить вес его слов.       — Вы считаете, что я вам лгал, когда говорил о судебном иске Лань Ванцзи. Вы считаете, что мой брат, образец чести и следования правилам, не способен на такой безрассудный шаг. Но я привез вас сюда, чтобы выслушать правду о Вэй Усяне, и взамен я дам вам правду о Ванцзи и о тех, кто привел вашу семью к гибели.       Цзян Чэн вздрагивает. Упоминание семьи бьёт по нему больнее, чем любой физический удар. Он сжимает кулаки, пытаясь подавить нарастающий гнев. Удар приходится в самое сердце, в самое уязвимое место, где живут воспоминания, надежды и утраты, сплетенные в тугой, болезненный узел. Это для него как открытая рана, посыпанная солью, и он не позволяет себе издать ни одного лишнего звука, чтобы не выдать ту нестерпимую боль, что разгорается в его душе. Он стискивает зубы, готовый скорее проглотить яд, чем показать свою слабость.       — Вы говорите загадками. О какой гибели идет речь? Моя семья погибла в огне. Это общеизвестный факт.       Лань Сичэнь подается вперед. Он становится ближе. К еде они так и не притрагиюия, но оба явно ощущают голод. Его глаза, столько обыкновенно мягкие и приветливые, теперь сияют холодным, стальным блеском.       — Семья Вэнь, владеющая финансовым конгломератом «Красное Солнце», — проговает он низким, строгим голосом, какого от него не ждешь. Добрый, милый и мягкий Сичэнь источает энергетику хищника, и она в который раз способна запугать. — Не просто безумно богата. Они — гнойный нарыв на теле этого города. Их «Красное Солнце» выжигает все живое, и мой брат, два года назад, попытался выжечь их.       Цзян Чэн молчит. Его дыхание едва слышно становится прерывистым. Он прекрасно понимает, о чем пойдёт речь.       — Операция, которую Вэй Усянь провел своему пациенту, действительно была проведена с халатностью, но Вэнь Жохань, глава конгломерата и отец того мерзавца Вэнь Чао, использовал эту ошибку не для правосудия. Он использовал ее для шантажа. Он давил на совет больницы, чтобы Вэй Усяня не просто уволили, а полностью уничтожили. Он требовал от Цзян Фэнмяня огромную сумму денег. Он хотел получить контроль над вашей офтальмологической клиникой и компанией. Мой брат, Лань Ванцзи, обнаружил это. Он нашел доказательства того, что Вэнь Жохань пытался использовать этот иск, чтобы разорить вашу семью и поглотить ее бизнес. Когда Вэй Усянь пропал, Ванцзи понял, что Вэни не успокоятся. Он подал в суд на Жоханя, обвиняя его в коррупции и использовании ложных исков для захвата бизнеса.       Слова Лань Сичэня обрушиваются на Цзян Чэна, как лавина. Он не может, боги, совершенно не может поверить, что Ванцзи пошел бы на такой риск. И что его отец, возможно, сражался не просто с проблемами в бизнесе, а с настоящей мафиозной структурой.       — И как же мне понять, что вы не врёте? — шипит в ответ Цзян Чэн, его лицо бледнеет. — Лань Ванцзи никогда не говорил об этом!       — Конечно, нет. Не говорил. Неужели вы думаете, что после этого безрассудства он бы оказался способен на большее? Этот иск едва не лишил нас всего: нашего бизнеса, репутации, возможности работать в медицине. Наш дядя был в ярости. Он заставил Ванцзи прекратить дело, пока Вэнь Жохань не уничтожил нас. Но семена конфликта уже были посеяны. Цзян Фэнмянь, вероятно, и поддался бы провокации, но не ваша мать. Она отказалась платить Вэням. Она готовилась к борьбе, и именно тогда, когда она был на грани разоблачения их, произошла трагедия, — Лань Сичэнь глядит Цзян Чэну прямо в глаза, проговаривая эти слова. — Думаете, Вэни остановятся перед тем, чтобы устранить тех, кто им мешает?       В этот момент Цзян Чэн вдруг чувствует, как мир вокруг него трещит по швам. Ненависть к Вэй Усяню, его гнев и обида — все это вдруг начинает выглядеть жалко на фоне чудовищного масштаба зла, которое их окружало. Его семья погибла не по несчастному случаю, и он почти что это понимал. Они погибли, потому что сопротивлялись, они боролись. Боролись... и за это были наказаны. Что же это такое? Потерять всё, что у тебя было? Потерять вместе с тем свою душу и веру в людей? Это как смотреть в зеркало, но видеть в нем не себя, а лишь призрак прежней жизни, отголоски смеха и радости, которые теперь кажутся нереальными, как сон. Это когда каждый новый день начинается с тяжелого вздоха, а заканчивается бессонной ночью, полной воспоминаний и сожалений. Когда мир вокруг теряет свои краски, становится серым и безжизненным, словно старая фотография, выцветшая от времени.       Цзян Чэн так живет последние годы и впервые ощущает, что во всем этом винил не того.       — А теперь, — голос Лань Сичэня становится тише. Он становится почти что угрожающим, — расскажите мне о вашем конфликте с Вэй Усянем и о том, что вы знаете о Вэнь Чао. От этого зависит не только его жизнь, но и жизнь моего брата. И я добьюсь своего. Даже если мне придется держать вас здесь до утра.       Требование Лань Сичэня кажется не просто ультиматумом — оно становится шлепком, выбивающим остатки воздуха. Цзян Чэн чувствует себя обнаженным, прикованным к креслу в этом месте, созданном для переговоров о миллионах, но вовсе не о смерти и предательстве.       — Вы не имеете на это... ни малейшего права, — его голос дрожит от смеси бешенства и бессилия.       Руки вцепляются в подлокотники кресла, костяшки белеют. Он хочет вскочить, уехать отсюда, стереть с лица земли этот бархатный мрак и этот настойчивый, ужасающий взгляд. Но он не может. Его тело, словно чужое, не слушает его приказов, пригвожденное к своей инвалидности. Лань Сичэнь, кажется, даже не моргает, его поза остаётся идеальной, но жесткость его лица — абсолютной.       — Имею, — отрезает он в ответ. — Я уже рассказал вам то, что мой брат скрывал ото всех на свете. Я поставил под удар нашу семью, раскрывая, что мы боролись с Жоханем два года назад, более того, эти обстоятельства... мои родственники решили, что репутацию семьи Лань после такого укрепит лишь фиктивный брак — мой брак. Он не состоялся. Свадьба была отменена в силу обстоятельств, которые были искусственно мной созданы. Может я и предатель для вас, растоптавший ваши чувства, а Ванцзи — просто крикливый и неприступный гордец, но он рискнул всем ради того, чтобы этот проклятый Вэй Усянь не сгнил в тюрьме. А вы? Вы сидите здесь, запертый в своем гневе и обиде, и не можете даже осознать, что ваша ненависть — это лишь пешка в игре, которую ведут Вэни, — Сичэнь наклоняется ближе, и его дыхание, горячее и ровное, опаляет лицо Цзян Чэна. — Вы должны кое-что понять: Вэнь Чао — это не просто бандит, который хотел бы отомстить Вэй Усяню. Вэнь Чао — это грязные руки его отца. Он — тот, кто выполнял самые мерзкие поручения Жоханя. Вероятно, он терроризировал Вэй Усяня, потому что тот был ключевым свидетелем в деле против Вэней. Вэй Усянь, как бывший студент-медик и человек, знавший вашу семью изнутри, мог бы подтвердить, что иск Вэнь Жоханя был сфабрикован. Именно поэтому его нужно было унизить, сломать, заставить замолчать.       Цзян Чэн сглатывает. Лань Сичэнь, безусловно, ничегошеньки не знает о тех ужасах, о пытках, которые имеют место быть в этом деле, но делает предположение и снова разгромно бьёт в точку. Картинки прошлого, которые Цзян Ваньинь так тщательно выстроил в голове — Вэй Усянь, виновник всех бед, и его мать, мадам Юй, героически погибшая — начинают рушиться. Его мучительная обида на Вэй Усяня, его гнев, который он лелеял годами, вдруг кажутся ему глупыми, детскими.       — Я не знаю, о чем вы, — хриплый голос прорезает из под этой густой ткани горьких эмоций. Он почти что шепчет, но его ложь звучит неубедительно даже для него самого.       — Вы знаете. Вы были рядом. Вы видели, как Вэй Усянь ушел. Ушел, потому что не мог оставаться. Скажите мне о Вэнь Чао. Вы видели, что он сделал с Вэй Усянем? — Лань Сичэнь не задаёт вопросов. Он требует ответов.       Тяжелая тишина повисает в воздухе. Цзян Чэн чувствует, как его грудь сдавливает. В этот момент, сидя в роскошном кресле, он ощущает себя не успешным наследником, а тем маленьким мальчиком, который всегда был в тени Вэй Усяня, всегда недооцененным. И теперь он должен раскрыть свою самую позорную тайну.       Медленно, с трудом, словно каждое слово весит целую тонну, Цзян Чэн начинает говорить. Голос всё ещё оказывается хриплым, безжизненным.       — Я видел. Да. Видел его в последний раз, когда он приходил в больницу, в палату к сестре. Он был на грани. Он был сломлен. И я выгнал его, — мужчина внезапно замолкает, чувствуя, как его горло сжимается. — Но перед этим, перед тем, как я его увидел, его нашли. Вэнь Чао и его "щенки", как вы их назвали. В амбаре, за городом. Чао пытал его, — Цзян Чэн закрывает глаза, на мгновение возвращаясь в тот кошмар, когда он увидел фотографии. Он получил их через анонимного отправителя, вскоре после исчезновения Вэй Усяня. Фотографии были размытыми, но ужасающими. Он видел крюк, видел его обожженное тело, видел гримасу боли на его лице, которую не смог забыть. — Он облил его кипящим маслом. Это была месть Вэнь Чао, за то, что Вэй Усянь сопротивлялся, за то, что он был любим и уважаем больше, чем следовало. И за то, что он был ключом к падению его отца. Вэнь Чао был одержим Вэй Усянем. Он хотел его уничтожить, сделать инвалидом, лишить всего.       Свет в кабинете кажется теперь слишком ярким. Цзян Чэн поднимает взгляд на хирурга, и его лицо кажется бледным, но черты его — подбородок. глаза, скулы, уголки губ — заостряются от напряжения. В нем не виднеется ни капли раскаяния, только холодное, разрушительное осознание: он знал. Он знал о чудовищных муках Вэй Усяня, но вместо того, чтобы помочь, он выгнал его, позволив своей гордыне и обиде заглушить голос совести. Он упирается локтями в подлокотники, напряженно уставившись на Лань Сичэня, словно тот был очередным врагом, которого нужно одолеть.       — Эти ожоги, — вновь шепчет он. — Они... они были на его теле. Я видел снимки, сделанные одним из приспешников Чао, который хотел меня шантажировать. Я видел, как его тело было истерзано, а потом, через пару месяцев... Вэй Усянь попытался скрыться, но его поймали. Его снова пытали, но как-то иначе. Я не знаю, кто это сделал, но это, безусловно, были Вэни. Это был Вэнь Чао, — Цзян Чэн опускает голову, тяжело дыша. — И я не сказал об этом никому. Я не сказал даже сестре. Я просто хотел, чтобы он исчез, чтобы он понес наказание. Я так ненавидел его, Лань Сичэнь, что готов был поверить, что это ему за все заслуженно.       Он поднимает взгляд на хирурга, его лицо, искаженное болью и стыдом, кажется, таким честным, каким его не видел никогда и никто, разве что в детстве, когда ему перед строгой матерью приходилось признаваться в каком-нибудь ужасном поступке. И этого же честного, искреннего выражения удостаивается он. Лань Хуань. Осознавая это, он издаёт горькую усмешку и, кажется, они оба прекрасно понимают в этот момент, почему она имеет место быть. Они оказываются единственными, кто был друг с другом до сей поры максимально честен. Максимально искреннен и правдив.       — И самое омерзительное в этом то, что вы правы. Я был глупцом. Я был пешкой. Вэнь Чао сделал Вэй Усяня своим личным врагом, чтобы его отец мог спокойно устранить моего.       Лань Сичэнь спокойно кивает. Мужчина напротив отпивает алкоголя крупным массивным глотком. Врач достаёт из внутреннего кармана платок и кладёт его на край стола, в знак того, что понимает переживания Цзян Чэна, но не ждет от него слабости. Слёз не будет, он это точно знает.       — Спасибо, господин Цзян. Теперь я понимаю, с чем вам пришлось столкнуться. И Ванцзи. И теперь я понимаю, почему вы столь сильно ненавидите Вэй Усяня. Ваш гнев был направлен не по адресу. Вэй Усянь — такой же пострадавший, как и вы. Нам нужно исправить все, что произошло.       Цзян Чэн смотрит на платок, затем на Сичэня, в его глазах появляется полное недоумение.       — Исправить? Какого черта вы вообще пытаетесь сделать? — он едва сдерживает себя. — Вы только что рассказали мне, что ваш брат чуть не уничтожил свою карьеру и вашу семью, пытаясь судиться с чуть ли не самым влиятельным мафиози в городе. И теперь, когда Вэй Усянь снова всплыл, вы... хотите его спасти? Вы хотите спасти человека, который принес несчастье всем, кто его любил? Вы что, святой, Лань Сичэнь? — В голосе Цзян Чэна звучит не столько негодование, сколько едкое, циничное неверие. Он не может принять, что кто-то может действовать из чистых побуждений, особенно в таком грязном деле. — А я вам скажу, кто вы, — продолжает он, его глаза сужаются. — Я уже говорил это и повторю: вы хотите защитить своего брата и пытаетесь убрать последствия его безрассудства. Вы пытаетесь понять, как далеко это зашло, чтобы спасти свою шкуру. И вы используете меня для этого.       На лице Лань Сичэня появляется легкая, но глубокая тень скорби.       — Вы совершенно правы, господин Цзян. Ванцзи не остановится. Мы уже нажили себе врагов. Мы должны быть уверены хотя бы в тех, кому доверяем.

***

      Свет настольной лампы не создаёт уюта, а лишь подчёркивает стальную гладкость полированного стола и его собственное сосредоточенное лицо. Его взгляд прикован к ноутбуку, но не к транскрипту. Гуанъяо просматривает официальный, но зашифрованный отчет, который только что поступил по защищенной корпоративной линии, замаскированный под финансовую сводку. Отправителем является информатор "Красное Солнце". Отчет содержит не цифры, а сжатое, сухое резюме разговора в ресторане, переданное человеком Вэнь Жоханя, который следит за Цзян Чэном. Гуанъяо наблюдает за событиями, что резюмируются чуть ли не в настоящем времени, из своего теплого и родного кабинета, где ещё пару часов назад занимался рутинной работой, просматривая карты пациентов. Он одет в тот же безупречный серый, что и Лань Сичэнь, но атмосфера вокруг него кажется совершенно иной.       Гуанъяо прокручивает текст, его глаза скользят по ключевым фразам, отмечая критические точки. Неизвестный номер в 10:28pm : Лань Сичэнь подтвердил прошлое судебное дело Ванцзи против Жоханя. Цзян Чэн признал, что знал о причинах исчезновения Усяня — пытки, ожоги кипящим маслом. Идентификация Вэнь Чао. Цзян Чэн подтвердил, что Вэни целенаправленно добивались краха семьи Цзян, чтобы Жохань мог завладеть их активами.       Гуанъяо останавливает прокрутку. Он не испытывает никаких эмоций по поводу страданий Вэй Усяня или Цзян Чэна, но его явно привлекаеттмасштаб информации. Сичэнь и Цзян Чэн, объединившись, могут предоставить Ванцзи полную картину. Значит, Вэнь Чао не просто наказывал, он заметал следы. И Ванцзи знает об этом. И Сичэнь теперь знает, что их семья была пешкой в игре Жоханя. Это меняет все. Лань Сичэнь теперь оказывается не просто сочувствующим братом, он становится активной угрозой, осознавшей мотивы главного врага. Гуанъяо быстро составляет и зашифровываеи короткое сообщение, адресованное посреднику, который связывался с ним от имени Вэней.

Вы в 10:36pm :

Источник подтверждает: Сичэнь знает о конфликте между Жоханем и Цзян Фэнмянем. У Цзян Чэна есть сведения о пытках Вэй Усяня. Усянь — ключевой свидетель. Принято решение: необходимо изолировать Цзян Чэна до того, как он раскроет, где прячут Вэй Усяня или устранить одного из ключевых фигур. Как бы мне этого не хотелось.

      Он отправляет сообщение. Его губы остаются сжаты в тонкую линию. Лань Сичэнь думает, что он ищет информацию для них? Как наивно. Гуанъяо устало откидывается на спинку кресла, закрывает отчет. Настаёт его время выполнять свою работу. И эта работа требует от него вернуться к Лань Сичэню с сочувствующим голосом, чтобы узнать, что тот планирует делать дальше.       

***

      Цзян Чэн не даёт Сичэню возможности заговорить снова. Он резко пересаживается, разворачивает свое кресло по направлению к чертовой матери, стараясь не смотреть на хирурга, и направился к выходу из места их совместного ужина — плевать на то, что они не попробовали спагетти, которые хирург так любезно заказал, не выпили толком. Его руки дрожат от напряжения, но он направляет кресло быстро, почти яростно.       — Довольно. Я сказал вам то, что знал. Вы получили свое. Теперь отвезите меня домой, Лань Сичэнь, и оставьте меня в покое. Я не желаю иметь с этим всем ничего общего. Ни с вашими играми, ни с вашим братом, ни с вашим... фальшивым сочувствием.       — Господин Цзян, — голос Сичэня распространяется ровным звуком, но в нем звучит невиданнае ранее настойчивость. — Я не оставлю вас. Вы только что признали, что вашей семьей манипулировали. Вы в опасности.       — А вы думаете, я верю, что вы будете моим телохранителем? Вы хотите, чтобы я снова был пешкой, но уже в вашей игре! — Цзян Чэн едва не кричит. Вся его накопленная ярость, которую он не мог излить на Вэй Усяня, теперь оказывается направлена на этого безупречного человека за его спиной.       Вместо ответа, Лань Сичэнь догоняет его и, не говоря ни слова, абсолютно нагло и бессовестно берет кресло в руки. Его хватка чувствуется сильной, уверенной, не допускающей возражений. Он легко разворачивает кресло и направляет его не к главному выходу, а к служебному лифту, который ведёт на парковку. Цзян Чэн от этого неожиданного поворота событий чувствует приступ клаустрофобии, оказавшись запертым в тесном пространстве лифта с Сичэнем. Он ненавидит эту чертову беспомощность, эту зависимость от чужой силы.       — Отпустите меня! — фырчит он, пытаясь дернуть креслом, практически лягаясь им. Лань Сичэнь же прижимает кресло боком к стене лифта, не давая ему двигаться и дёргаться из стороны в сторону. Он не смотрит на Цзян Чэна, не смотря на то, что тот изо всех сил ищет его взгляда, который ещё пару минут назад столь отчаянно попирал в своих мыслях. Вместо этого он уставляется на свои руки, сжимающие поручни кресла. — Я не хочу, чтобы вы меня касались!       — Я понимаю вашу ярость. Я понимаю вашу боль. Вы не плачете, потому что вы слишком горды, чтобы показать слабость, и вы не можете уйти от меня, потому что вы — инвалид, и вам нужна помощь. А я, — Лань Сичэнь наконец поднимает свои глаза, и его сдержанность рушится. В его янтарном взгляде отражается такая же боль, как и в глазах Цзян Чэна, но смешанная с глубокой виной. — А я хочу, чтобы вы поняли. Мой брат был безрассуден, но я его люблю. А вы... вы пережили столько боли, и я не могу больше просто стоять и наблюдать за этим.       — Вы лицемер. Вы такой же, как и всегда. Хотите спасти всех, чтобы почувствовать себя лучше.       — Да, — неожиданно тихо и твердо признаётся Сичэнь. Он резко обходит это чёртово кресла, которое всё время мешается им, делает шаг ближе, его тело нависает над Цзян Чэном. Он оказывается так близко, что Цзян Чэн ощущает его древесно-инеевый, чистый запах. — Я хочу спасти. Хочу исправить всё. Хочу помочь вам. И я хочу, чтобы вы знали, что я вижу в вас не проблему, а человека, который страдает.       Он приспускается, опускает голову, его глаза находится почти на уровне глаз Цзян Чэна. Дистанция, которую он всегда так тщательно держал, исчезает напрочь. В этой близости оказывается такая откровенность, такая настоящая уязвимость, что это выбивает Цзян Чэна из колеи. Впервые за долгие годы, за все это время их обезличенных скитаний и пряток друг от друга, он в лице Сичэня не маску идеального хирурга, а человека, который тоже сломлен. Вместо того чтобы оттолкнуть его, Цзян Чэн чувствует, как ярость трансформируется в нечто жгучее, отчаянное. Ярость от бессилия, ярость от того, что он не может ненавидеть этого человека, который только что показал ему истинный масштаб его трагедии. Лань Сичэнь касается его лица, его большой палец осторожно поглаживает острую линию челюсти Цзян Чэна.       — Вы прекрасны в своем гневе, в этой искренности, но я так вас боюсь, — он шепчет.       Цзян Чэн, вскипев от этого неожиданного, интимного прикосновения, больше не может контролировать себя. Он хватает Сичэня за воротник, комкая дорогую ткань, и притягивает его к себе с такой силой, на какую только оказывается способен. Этом миг замирает, он превращается не в поцелуй желания, а в акт насилия, выплеск всех сдерживаемых эмоций, злобы и отчаяния. И Лань Сичэнь не отстраняется Наоборот. Он отвечает на это насилие с такой же неожиданной и глубокой страстью. Его губы, сухие и сдержанные, прижимаются к губам Цзян Чэна с отдачей, ищущей нежностью. Он впускает Цзян Чэна в этот поцелуй, позволяя ему доминировать, хватать, кусать. Он падает. Падает пред ним на колени. Рука Лань Сичэня перемещается с лица Цзян Чэна на затылок, притягивая его ближе, фиксируя этот момент в маленьком, тесном пространстве. Ваньинь ощущает себя потерянным в этой неожиданной буре, чувствуя вкус виски на губах Сичэня, запах его кожи, смешанный с запахом дорогого парфюма и внезапного, неистового желания.       Когда лифт, наконец, останавливается и двери с мягким шипением открывается, они резко открываются друг от друга.       Боги оказываются благосклонны, и по ту сторону не видно ни души.       Цзян Чэн тяжело дышит, его щеки горят, он не знает, что делать с этим взрывом, с этим моментом слабости. Сичэнь поднимается, отступает на полшага, а его глаза становятся влажными и глубокими, губы — припухшими. Он выглядит совершенно сбитым с толку, но совершенно, показательно о содеянном не жалеет. Он, не говоря ни слова, выкатывает кресло Цзян Чэна на парковку.       — Я отвезу вас домой. Вы в безопасности. А завтра мы начнем действовать.

***

      Вэй Усянь просыпается от тишины. В просторной комнате слышится не просто тишина — это плотная, дорогая тишина, поглощающая звуки внешнего мира. Первое, что ощущает Вэй Усянь, становится тепло мягкого одеяла и тяжелый, умиротворяющий запах сандала, который пропитывает собою всю комнату. Аромат аромат этот ему всегда казался консервативным, благородным, и почему-то идеально подходил Лань Ванцзи.       Он открывает глаза. Солнечный свет, мягкий и рассеянный, струится сквозь высокие окна, заливая комнату, оформленную в классических белых и контрастно-тёмных деревянных тонах. Он лежит на кровати, которая кажется облаком после жестких больничных матрасов и тем более после грязных подстилок в приюте. Это все совершенно точно похоже на сон. Да, точно. Он в доме Лань Чжаня. Вэй Усянь медленно садится, чувствуя, как его тело откликается на покой: мышцы расслаблены, голова не болит, и даже старые, ноющие ожоги, кажется, временно затихают в этом уюте. Он проводит рукой по своим волосам, ощущая их свежесть, и тут же замечает на стуле рядом с кроватью аккуратно сложенную стопку одежды: новые рубашки из тонкого хлопка и халат, который, несомненно, принадлежал Ванцзи. Рядом стоит небольшой, изящный поднос с дымящейся чашкой.       Дверь тихо, бесшумно, как и всегда, открывается. В проеме стоит Лань Ванцзи. Он такой красивый. Он одет в домашнюю, но безупречную одежду, и его взгляд, золотистый и глубокий, обнаруживается прикованным к Вэй Усяню. Заметно, что он прилагает колоссальные усилия, чтобы сохранить привычную невозмутимость, но его движения, когда он медленно вошел, становится немного более осторожными, чем обычно.       Вэй Усянь не может не улыбнуться.       — Лань Чжань, ты что, притворился призраком, чтобы пробраться ко мне? — подшучивает он, но в его голосе нет и отзвука той привычной дерзости, только нежность. — Как ты себя чувствуешь, после того как ты... меня поцеловал?       Лань Ванцзи останавливается у края кровати, его глаза скользят по Вэй Усяню, а затем решают зафиксироваться на чашке на подносе.       — Здесь тебе будет безопасно, — именно эти слова звучат вместо ответа. Его голос кажется тихим, ровным, но Вэй Усянь может уловить едва заметное напряжение в его интонации. В этом голосе нет ни раскаяния, ни сомнений по поводу событий прошлого дня. Только твердое принятие.       Он берёт чашку и протягивает её Вэй Усяню.       — Чай с медом.       Мужчина принял чашку, ощущая тепло фарфора в ладонях. Этот простой жест заботы, это исполнение вчерашнего полушутливого обещания, накрывает его волной эмоций, которая чувствуется сильнее, чем адреналин во время погони. Он, привыкший к выживанию в одиночку, к кофе из автомата и к тому, что о нем никто не помнит, вдруг оказался в центре внимания этого безупречного, сильного мужчины. Не сказка ли это наяву? Он грязный, ободранный, оборванный и совершенно никому не нужный пёс. И Лань Чжань. Тот, кого полюбить легче, чем сделать пару надрывных выдохов. Тот, в чьи глаза смотришь и теряешься в них, потому что они прекраснее звёзд на небе. О боги. Как же он не видел того, что влюблен до беспамятства? Как скоро и это их баловство пойдет под откос? Усянь этого, конечно, пока что не знает и не хочет узнавать.       — Ты... ты не похож на себя, Лань Чжань. Ты ведешь себя как моя сиделка, — Вэй Усянь делает глоток. Чай оказывается сладким, терпким и невероятно вкусным. — Что ты делаешь?       Лань Ванцзи берёт стул, который стоял у окна, и ставит его рядом с кроватью, сохраняя при этом небольшой, но заметный лань-чжаньский метр дистанции. Он величаво усаживается и глядит прямиком на него.       — Я забочусь о тебе, — просто отвечает он. — Тебе нужен покой.       — А тебе? — Вэй Усянь нелепо и по-доброму смеётся, отставляя чашку. — Тебе не нужен покой после вчерашнего? Ты выглядишь так, будто не спал. Ты волновался за меня?       — Все в порядке, — его ответ, как и обычно, оказывается абсолютно невозмутим, но уголки его губ чуть заметно вздрагивают. — Ты должен восстановиться. Мы не можем начать действовать, пока ты не будешь здоров.       Вэй Усянь опирается о подушки, чувствуя, как мягкость и безопасность этого места просачиваются в него, успокаивая его внутреннюю тревогу.       — О, знаешь. Я никогда не чувствовал себя так безопасно. И, пожалуй, стоит признать. Я жил... погано. Оглядываясь через плечо, ожидая, что меня поймают или предадут. И даже когда я нашел свое место среди нищих, я знал, что это временно, — он глядит на Лань Ванцзи, который внимательно слушает его, не перебивая. — Но здесь... здесь, в твоем доме, даже после того, что мы пережили, я чувствую себя защищенным. Это странно. Ты такой строгий, такой правильный, а теперь ты прячешь меня, как сокровище. И, наверное, вся твоя родня меня очень сильно не любит. И твой брат в том числе. Мне кажется, что дай, этим ребятам волю, и они выставят меня на порог и выпорят. Ах, да, твой дядюшка грозился сделать именно это, когда я учился в университете.       Вэй Усянь поднимает руку, чтобы коснуться лица Ванцзи, но останавливается на полпути, ожидая его реакции. Лань Ванцзи, заметив его жест, медленно сокращает оставшееся расстояние и сам осторожно берёт его руку, поднося к своим губам и легко целуя ее тыльную сторону, задерживаясь устами прямо на тонких шрамах. Это был новый Лань Ванцзи: решительный, опасный, но безумно нежный. Вэй Усянь, привыкший к одиночеству и борьбе, впервые почувствовал, что его спасают не из-за долга, а из-за чего-то гораздо более глубокого, что не требовало слов. И он позволил себе утонуть в этой безопасности.       — Это не временно, Вэй Ин. Вэни знают, что ты жив, и теперь они будут искать тебя с удвоенной силой. Их цель — уничтожить все, что может их разоблачить. Я не отпущу тебя. Я не позволю им причинить тебе еще большую боль, — в его голосе звучит решимость сильнее любой страсти. Под звуки этой исторической клятвы Вэй Усянь попивает свой утренний чай. — Мой план прост: ты остаешься здесь. Ты восстанавливаешься. А я, — его глаза едва или не темнеют от формирующегося корыстного намерения. — я использую это время, чтобы найти те доказательства коррупции «Красного Солнца», которые я искал два года назад. На этот раз я не буду полагаться только на закон.       Вэй Усянь чувствует вес его ладони.       — Лань Чжань, это война. Ты готов идти на войну ради меня?       — Я уже на ней. И я не потерплю поражения.       — Звучит заманчиво, — тон Усяня меняется. Он вытягивает руку, пытаясь вырвать ее из хватки, но не из желания уйти, а из стремления вернуть себе контроль. — Только не смей думать, что я тут буду сидеть и пить твой чертов чай с медом, пока ты размахиваешь своим неопровержимым доказательством и оперируешь голой решительностью.       Лань Ванцзи хмурится, его брови едва заметно сводятся к переносице.       — Твоя задача — восстановиться. Твое тело...       — Мое тело — моё дело, Лань Чжань, — резко обрывает его Вэй Усянь, наконец, вырвав руку и тут же приложив ее к груди Ванцзи, почти солзая с кровати. В тот же миг он чувствует сильный, ровный ритм его сердца. — Послушай, ты, мой упрямый и абсолютно невыносимый доктор! Я не мешок с картошкой, который ты привез с фермы. Если это война, я в ней участвую. Я знаю эту грязь лучше, чем ты знаешь ноты на фортепиано, — Он откидывается на подушки, в его глазах вспыхивает тот самый озорной, безрассудный огонек, который Лань Ванцзи так долго не видел. — Рассказывай. Ты пытался судиться с Вэнь Жоханем, потому что он использовал мой иск, чтобы поглотить бизнес Цзян. Чем ты располагал, и почему провалился? Мне нужна полная картина, если ты хочешь, чтобы я хотя бы притворился, что слушаю твои приказы.       Лань Ванцзи тяжело выдыхает, демонстрируя смесь усталости и признания своего поражения. Он знает, что Вэй Усянь не будет сидеть сложа руки. Это было бы так же невозможно, как заставить его отказаться от вина в пользу чистой воды.       — Хорошо, — наконец говорит Ванцзи, и его тон становится сугубо деловым, словно он снова вернулся в кабинет хирурга, где принимаются сложные решения. — Два года назад я нашел утечку информации о том, что Вэнь Жохань через свой банк «Красное Солнце» проводил теневые операции. Он использовал ложные счета и фиктивные компании, чтобы вывести капитал и скрыть факт многомиллионной коррупции. Иск против тебя был лишь прикрытием, чтобы заставить Цзян Фэнмяня продать свою клинику по заниженной цене. Обнаружить это было проще, чем мне казалось. Оказалось, что некоторые наши врачи брали от него взятки и их доходные отчёты не совпадали с действительностью — из-за исключительно хорошей репутации больницы, он старался делать так, чтобы большинство инцидентов его преступной деятельности покрывались со стороны наших профессионалов без постороннего вмешательства.       — Гениально, — бормочет Вэй Усянь, его ум уже включился в игру. — Убить двух зайцев: избавиться от свидетеля, то есть от меня, и получить жирный кусок бизнеса.       — Именно. У меня были копии переписок и аудиторских отчетов, доказывающих факт коррупции. Но, — Лань Ванцзи вдруг сжимает кулаки. — Вэнь Жохань действовал быстрее. Он использовал свои связи в судебной системе, чтобы замять это дело, как и несколько дел до, связанных с нашими врачами. Все оригиналы доказательств исчезли, а ключевые свидетели либо молчали, либо внезапно меняли показания. Моя попытка была расценена как клевета.       — А что случилось с копиями? Теми, что были у тебя? — нетерпеливо спрашивает Вэй Усянь, подавшись вперед.       — Их изъяли, — слышится вздох. Лань Ванцзи признается в этом с горечью. — Я недооценил его влияние. Теперь, чтобы выиграть, нам нужен неоспоримый оригинал. Тот, о котором Вэнь не знает. Или человек, который готов говорить и свидетельствовать против него.       Вэй Усянь задумчиво прикусывает губу. В его глазах светится понимание. Он не был врачом, но он был мастером выживания, интриги и общения с людьми из низов.              — Оригинал, говоришь? Сомневаюсь, что Жохань оставит его лежать в сейфе. Значит, он у кого-то из его ближайших подручных. Или… — Вэй Усянь вдруг хитро улыбается, и это оказывается хищная улыбка. — Или у тех, кто боится его больше, чем он сам. Дай мне пару дней. Я знаю людей в этом городе. Людей, которые боятся Вэней, но ненавидят их еще больше. Если кто-то из них знал, как Вэнь Чао меня пытал, они могли знать и о других его делах. Мои ожоги — это не только месть Чао, это его личная подпись. И я готов ею воспользоваться.       Вэй Усянь пытается встать, но упирается руками в край кровати.       — Куда ты собрался?       — Мне нужно кое-что забрать из моей сумки. А потом... я выйду. Мне нужен свежий воздух, и, возможно, я навещу мою сестру. Ты же не думал, что я оставлю ее одну, даже если теперь ты мой рыцарь в сияющих доспехах?       Ванцзи сжимает челюсти. Его план был основан на изоляции Вэй Усяня, но Вэй Усянь уже бросил ему вызов.       — Нет, ты останешься здесь.       Вэй Усянь, конечно же, смеётся ему в ответ. По комнате раздаётся низкий, гортанный смех, полный его фирменного презрения к правилам.       — Правда что ли? Лань Чжань, оглянись, мы все не в безопасности, — он обводит рукой роскошную комнату. — Ты думаешь, что Вэнь Жохань, который может замять федеральное дело о коррупции, не знает, что творится в твоем доме? Это твой огород, но это его город. Он знает, что ты забрал меня. И он придет сюда, если ты будешь бездействовать. Лучшая защита — это нападение. И я могу атаковать с другого фронта, который тебе недоступен, — он сощуривает свои миндалевидные глаза, глядя на Ванцзи, и его обаяние говнюка играет на полную мощность. — Я найду информатора, который сольет нам недостающие детальки, пока ты тут размышляешь о правилах приличия. Но для этого мне нужно хотя бы выйти из этого проклятого белого склепа.       Лань Ванцзи поднимается над ним, словно статуя, его плечи оказываются напряжены, и самое ужасное в том, что он видит правду в словах Вэй Усяня. Запирать его — это лишь отсрочить неизбежное и лишить себя ценного, хотя и безрассудного, союзника. Кроме того, Лань Ванцзи понимает, что Вэй Усянь, лишенный свободы, быстро зачахнет.       — Хорошо, — наконец, с трудом выдавливает из себя Ванцзи, его голос оказывается полон неприятия, но и уважения. — Однако я настаиваю на том, что хотя бы достану тебе другую сим-карту. И знай, Вэй Ин. Если ты попытаешься сбежать или подвергнуть себя опасности, то я найду тебя. И запру там, где ты никогда не найдешь выход. Ты меня понял?       — О, неужели ты боишься, что я позвоню какому-нибудь красавчику? — Вэй Усянь подмигивает, разряжая обстановку. — Не переживай. Ты так страстно меня целуешь и так угрожающе запираешь. Что ж, раз ты так хочешь, то я буду твоим.       Лань Ванцзи не отвечает на шутку. Вэй Усянь — понял. Это было заявление о владении, которое он готов был принять. ощущая, как горячая волна подступает к горлу. Ванзцзи заваливает его на кровать, наползает сверху, и пустая чашка, кувыркнувшись, с неестественной небрежностью ударяется о пол. Усянь чувствует, как горячая волна подступает к горлу. Внутри все начинает полыхать: от кончиков пальцев до корней волос разливается жар, заставляя кожу гореть. Он, смеявшийся в лицо опасности и стрелявший по шинам, вдруг ощущает себя совершенно беззащитным перед этой искренностью. Открытость, плескавшаяся в глазах Лань Ванцзи, обезоруживала. Ему хотелось бы оттолкнуть его, рассмеяться, спрятаться за цинизмом и бравадой, за маской бесшабашного весельчака, но. Он не может. Его вгляд прикован к бледному лицу, к чуть припухшим губам, так манящим и пугающим одновременно. Лань Ванцзи опускает голову и касается его губ своими. Этот пцелуй пронзает электрическим током, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Усянь инстинктивно приоткрывает рот, приглашая углубить поцелуй, Лань Чжань отвечает на это безмолвное приглашение. Поцелуй становится требовательнее, настойчивее. Усянь чувствует, как его собственная воля начинает таять под этим напором, он цепляется пальцами за шелковистую ткань одежды Лань Ванцзи, пытаясь удержаться на краю пропасти, в которую его тянет с неумолимой силой. Он отвечает на поцелуй, отдаваясь на волю охватившего его пламени. Опасное, сладостное пламя.       Он кажется совершенно иным, чем тот, что был в холле, — он оказывается медленным, обволакивающим и глубоким. В нем нет спешки, только желание стереть боль, заставить Вэй Усяня почувствовать, что он любим. Ванцзи не требует от него ничего. Он дарит. Он целует его мягко, исследуя его губы, давая ему время ответить.       — Ты нужен мне, — шепчет Ванцзи, отрываясь, чтобы посмотреть ему в глаза. Его дыхание оказывается тяжелым. — Я люблю тебя.       Он смахивает с лица Вэй Усяня несколько упавших прядей волос, затем переключается на ворот его спальной рубашки. Он расстёгивает её осторожно, медленно, словно всё это — священная церемония. Он распахивает ткань, открывая взору ключицы и часть плеча. Лань Ванцзи нежно целует шею Вэй Усяня, затем медленно опускается ниже, целуя то место, где на коже остаётся неровный, старый след ожога — напоминание о зверствах, которые ему пришлось пережить. Это оказывается слишком, Вэй Усянь крупно вздрагивает. Его дыхание сбивается, а глаза расширяются. Он не прячет шрамы от Ванцзи, но он не ожидает и тот, что тот примет их так. Не просто примет, но сделает их частью своей нежности.       — Я... — Вэй Усянь не находит слов. Он просто притягивает Лань Ванцзи ближе, опрокидывая его на подушки.       Теперь инициатива переходит к нему, и он нависает над Ванцзи, его тело, слабое от болезни, внезапно ощущает прилив сил. Он целует его с той же страстью, но в его поцелуе чувствуется требовательность, желание доказать, что он не сломлен, что он все еще способен желать и быть желанным. Лань Чжань принимает его. Он обхватывает руками его талию, его пальцы, сильные и уверенные, сжимают бока Вэй Усяня. Он не пытается доминировать, но следует за Вэй Усянем, давая ему возможность взять то, что он хочет. Он отвечает на каждый поцелуй, на каждое прикосновение с такой глубиной, что Вэй Усянь чувствует, как тает его гордыня, как лихо она уступает место чистому, обжигающему желанию. Они находят друг в друге убежище от жестокого мира, где их единственным спасением становится эта общая, отчаянная близость. Прошлое, боль, одиночество — все это смывается волнами нежности и страсти, которую Лань Ванцзи дарит ему. Он в безопасности. Он желанный. И в этом доме, пропахшем чистотой и холодом, он, наконец, находит свой покой.