По твоей вине

[......]

На широкий лакированный стол падает увесистая черная папка. Несколько листов перед Кинном взлетают и уносятся на самый край, ручка падает на пол. — Это все, что было у Корна на другие кланы, — говорит Ким, отходя на несколько шагов и приваливаясь копчиком к широкому подлокотнику кожаного кресла. Кинн хмыкает, вскидывая брови, затем отсылает всех телохранителей за двери и, только когда они остаются в кабинете совершенно одни, берет папку в руки. Ким со скукой наблюдает, как тот перелистывает несколько страниц, оценивающий взгляд бегает по строчкам, пока лицо его выражает то удивление, то удовлетворение от полученной информации. — Поразительно, — наконец, выдыхает брат, поднимая глаза на Кима. — С этим мы теперь точно будем непобедимы. — Надеюсь, — вставляет Ким намеренно небрежно, хотя действительно ощущает надежду, что так и случится. — Хотелось бы уже отойти от ваших дел. Кинн поджимает губы, но ничего не говорит — Ким и без слов знает, что как раз-таки Кинну не на руку терять такую поддержку. Но Кинн не был Корном — он никогда не станет его принуждать. Именно поэтому Ким и убрал Корна, тем самым оставляя Кинна полноправным главой семьи. Кинн, конечно, всегда может рассчитывать на поддержку, если будет явная потребность, Ким уже говорил ему несколько раз, брат должен помнить. Но, на самом деле, Кима это все порядком достало — быть на побегушках у мафии и выполнять грязную работу для клана действительно не так отвратительно, как во времена правления Корна, но все еще не по душе ему совершенно. Поэтому Ким просто терпеливо ждет того часа, когда сможет снова скрыться в тени и полностью уйти в музыку, вернуться к работе и посещать отчий дом только по праздникам или редким событиям — желательно, радостным. Когда влияние клана будет восстановлено, а пасти всех недовольных, наконец, будут полностью заткнуты, его помощь братьям едва ли будет нужна с той же периодичностью, что сейчас. Ким знает — он сам и заварил всю эту кашу, ни о чем не жалеет. Просто нужно подождать, что он и делает. Кинн задумчиво закуривает, протягивает сигарету Киму, но тот отказывается. — Почему ты сразу не сказал, что у тебя есть все это? — задает Кинн вполне резонный вопрос. Ким поправляет кожаную куртку и усмехается. — Люблю держать козыри в рукаве, — отвечает совершенно бесстыдно. Кинн смеется, смех его, сухой и едкий, выходит из горла вместе с дымом, и тогда он, наконец, расслабляется, откидываясь на спинку кресла. Конечно, он лучше других знает, что Киму всегда нравилось быть на шаг или даже три впереди остальных, в этом и есть его ценность. В этом его суть. Ким блуждает нечитаемым взглядом где-то за окнами — на улице разгорается холодная осенняя ночь, ветер хлещет по стеклам, задувая в приоткрытое окно свежий воздух, где-то в стороне гудят машины и чужие голоса. Совсем ничего не видно. Тогда Кинн вздыхает и прокашливается, привлекая обратно его внимание, Ким медленно оборачивается, не выдавая лицом ни единого чувства — в этот момент его сердце полно тоски, вины и стыда, все еще не может до конца отойти от произошедшего, но Ким не позволяет себе показывать такие низкие эмоции на людях — не снова. Точно не сейчас. — То, что сегодня произошло, — начинает Кинн, покачивая сигаретой в руке, словно обрисовывая кабинет, эту комнату, где случилось сразу несколько громких и неожиданных для многих признаний. — Вы, конечно, устроили шоу. Вегас до сих пор ухахатывается. — Да пожалуйста, — пожимая плечом, отрезает Ким. - Но я не хотел никого в это втягивать. Хотелось бы добавить, конечно, что, если бы сам Кинн не задавал слишком много вопросов, то всего этого и можно было избежать. С другой стороны, если бы Ким не темнил так долго и упорно, никому не пришлось бы и допытывать. Они оба хороши. Вместе с тем, Ким думает мимолетно, что, если бы вообще не весь этот цирк, то, возможно, у него никогда не было бы шанса услышать от Порче такие слова. А ты не смей наставлять оружие на м… Пи`Кима. Ким готов поклясться, что в секунду заминки Порче хотел сказать «моего», и хотя это слово так и не сорвалось с его языка, мысль раскаляет сердце настолько, что сдержать глупую улыбку становится очень тяжелой задачей. Ты не знаешь его, Хиа! Ты не можешь судить! Это только мое право. Это не оправдание, да и Киму совсем не нужны больше никакие оправдания. Но это вполне уверенное заявление. И хотя Киму очень страшно предстать перед судом Порче, страшнее, чем идти в самое пекло, чем наставлять курок на собственного отца, страшнее, чем гнать по встречке двести с чем-то, несмотря на это… Ким со всей ясностью теперь понимает, что в этом есть необходимость, тем более, после случившегося несколькими часами ранее. Он медленно про себя готовится к этому, к той исповеди, что ждет его, если, конечно, Порче позволит. В конце концов, если бы не весь этот фарс, что устроили они с Поршем, возможно, Киму бы никогда не довелось увидеть такую красивую и устрашающую ярость на когда-то наивном и совсем детском лице мальчишки. Увидеть, как после всего, что Ким сделал, Порче продолжал раз за разом вставать на его защиту, хотя мог бы просто наблюдать в ожидании справедливой расправы своего обидчика. Ким — его обидчик. Ким — заноза в сердце, которую, кажется, Порче так и не смог выдрать. Это ужасает и вместе с тем порождает в душе слабую, паршивую надежду, что столько времени была погребена где-то совсем глубоко, которую Ким заталкивал с каждым днем все глубже и глубже, продолжая выплескивать чувства через музыку, продолжая просыпаться по ночам от кошмаров в пустой квартире в полной тишине, что давила, давила, давила на его плечи с такой силой, с какой не позволяла наваливаться никогда прежде. И несмотря на все, что Ким сказал и сделал в прошлом, Порче бросался между ними, ругался с братом, готовый сорвать голос в твердом убеждении отбить право судить Кима самостоятельно, без посредников. Это был не тот же самый Порче, что больше полугода назад дарил ему самодельный медиатор и ломано, краснея, признавался в своих невинных чувствах. Порче повзрослел, взгляд его изменился, черты лица заострились, он казался сегодня совсем несчастным и в то же время сильным — и в этом его, Кима, вина. Когда Порче держал Кима на прицеле пистолета, Ким со всей ясностью осознал, что готов в руки этого человека вложить свое сердце и позволить сделать все, что тот только захочет сделать. Кинн тем временем снова нарушает тишину громким выдохом, тушит сигарету в пепельнице и качает головой с некоторым разочарованием. — Тебе всегда кажется, что твои дела никак не влияют на семью, — говорит он приглушенно, без явного осуждения, просто как дельное замечание. — Но это не так, Ким. Мы все еще семья. Ты можешь не жить здесь, ты можешь закрыться от нас в своей музыкальной студии, можешь ездить по турам, но тебе не убежать от того, что мы — семья. Емкое, краткое слово, несущее в себе слишком много всего. Семья. Да, они ею были все эти года, ею и остались. Киму кажется, что после смерти Корна каждый из них, наконец, в полной мере вспомнил об этом и ощутил совершенно иначе. Ким не отрицает этого, напротив, с некоторых пор он научился почти без спазмов думать о семье, научился любить и принимать ее без всяких «но». Поэтому он только тихо отвечает: — Я понимаю. Как и ожидал Ким, его старший брат вполне неплохо считывает все то, что он вкладывает в эти слова, потому что лицо его чуть смягчается. Кинн все еще выглядит загнанным, уставшим от этого дня, от всех проблем, что свалились на его и без того напряженные плечи. Ким даже не хочет представлять, сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы успокоить Порша, но, судя по тому, что никто не набросился на Кима, стоило его машине снова подъехать к комплексу, это подействовало. — Что произошло между тобой и Порче? — спрашивает, наконец, Кинн, глядя совершенно открыто на него. — Расскажи мне не как главе клана, а как старшему брату, который переживает за тебя. — Тебе не идет быть сентиментальным, — смеется Ким ехидно, ловя тут же острый прищуренный взгляд. — Ты хочешь, чтобы я позвал Танкхуна и принялся выпытывать тебя через него? — Ой, нет, уволь. Ким плавно отмахивается и прикрывает глаза, подавляя желание подметить, что Танкхуну, кажется, и не нужно уже ничего выпытывать, потому что тот оказывается детективом не хуже него самого, раз знает про них с Порче достаточно, чтобы заводить столь задушевные разговоры, даже знал про ту ужасную песню, что Ким когда-то послал Порче в порыве горьких чувств и все ждал какого-то ответа, но лишь обнаружил с горчащей досадой, что с этого номера тоже теперь заблокирован. Ким устраивается по удобнее, поднимает веки, глядя на брата без стыда и вины, держит лицо с поразительным упрямством. — Я встретился с ним, когда у нас в университете был день открытых дверей, — начинает негромко без особых предисловий, не вкладывая в голос ничего, кроме сухого расчета, словно зачитывая доклад после проделанной работы. — Меня как раз позвали выступать, чтобы развлечь публику. Порче был в толпе, ничего особенного, но он смог выделиться, ответив на все вопросы в викторине. Кинн слегка наклоняет голову, во взгляде вспыхивает почти мальчишеское любопытство. — Викторина? — Викторина на тему творчества Wika, — добавляет Ким, и на его губах снова появляется легкий смешок, когда он видит, как лицо брата вытягивается. — Он удивил всех и меня особенно тем, что знал ответы на все вопросы. — Порш говорил, что он твой фанат, — делится задумчиво Кинн, постукивая пальцами по подлокотнику своего кресла. — Ну вроде того, — Ким пожимает плечами, делая вид, что это не имеет значения. — После викторины он попросил меня быть его наставником в музыке. Он делает паузу, взгляд на секунду теряется где-то в прошлом, когда перед ним всплывает образ того совсем еще нескладного и растерянного ребенка, что улыбался с таким нескрываемым благоговением, что даже Ким, привыкший к славе и поклонникам, был несколько польщен. Вспоминает ту самую рубашку, на которой когда-то оставил размашистый автограф, а чуть позже обнаружил ее в комнате Порче, выглаженную и висящую на самом видном месте, как достояние, как реликвия, как нечто, имеющее особую ценность. Ким вспоминает, как в тот момент из него вырвался изумленный вздох, как сердце пропустило удар от еще незнакомого ему совсем чувства. Он отбрасывает эти воспоминания, возвращаясь в реальность, продолжает уже тише: — Меня, конечно, еще раз удивила эта смелость. Никто никогда не решался просить меня о таком. Я отказался. Но затем, — Ким вздыхает, и его голос становится более собранным, деловым: — через несколько дней я узнал, что он младший брат твоего нового телохранителя. Кинн хмурится. — Какое тебе дело было до Порша? Ким смотрит на него с легким презрением, как на ребенка, который задает наивные и совершенно неуместные вопросы. — Ну как сказать, — его губы искривляются. — Он был сомнительным. Я волновался, что он не тот, кем кажется. И Корн его слишком легко принял. Поэтому я стал копать. — Ну а как же, — с обреченным вздохом комментирует Кинн, но на губах тоже проступает понимающая улыбка. Все в этой семье знают, что Ким любит копать под каждого. Такова его натура, способ существования и защитный механизм. Недаром Танкхун ехидно называет его уже много лет Пронырой, недаром Ким на это глупое прозвище даже не обижается. Принимает его как факт, как данность. — Тогда я подумал, что неплохая идея через Порче добыть какую-нибудь информацию, — продолжает Ким, его голос все так же сдержан. — Поэтому я легко нашел его номер и сказал, что передумал. Так мы стали заниматься музыкой. Он произносит последние слова с легкой, едва уловимой паузой, как будто и сам до конца не верит в эту простую формулировку. Словно только сейчас до него доходит вся абсурдность ситуации, хотя на деле — Ким уже столько раз все это прокрутил в своей голове, упиваясь ненавистью и жалостью к самому себе. Сколько раз он жалел, сколько раз представлял, как все могло быть… иначе. Но не смогло. Кинн все так же внимательно смотрит на него, и его лицо выражает смесь понимания и предчувствия чего-то плохого. — Он уже тогда был?.. — он делает неясный жест рукой, пытаясь не то найти подходящее слово, не то надеясь, что и без слов Ким поймет его. Ким его понимает. — Он был очарован Wik`ом, — поправляет он быстро, точно отрубая. — Не знаю насчет влюблен. Мы были незнакомы ведь, по факту. — Он смотрит куда-то мимо Кинна, в пространство, где снова и снова против воли оживают воспоминания, которые Ким каждый раз пытается с усердием одержимого подавить. — Но я видел восхищение в его глазах. Им легко было управлять. Кинн страдальчески стонет, прикрывая лицо рукой, плечи его слегка подрагивают от смеха. — Боже, Ким. — Я знаю, — соглашается Ким с удивительной даже для себя готовностью и прямотой, он не ищет оправданий. Поэтому он жестко припечатывает их обоих простым и ясным всем фактом: — Это было очень по-мудацки. Я никогда не говорил, что я хороший человек. А, если говорил, то врал. Они обмениваются слабыми усмешками, разделяя несколько секунд обоюдного понимающего молчания. Это не улыбки веселья, а гримасы горького признания. Они оба не могли похвастаться званием «хороший человек». И в этом молчаливом соглашении, в этой разделенной правде, находится их странное братское странное облегчение. Становится чуточку легче дышать и говорить дальше. — Сперва я пытался вытянуть из него информацию, расспрашивал о семье, о прошлом, искал какой-то подвох, пытался поймать на неумелой лжи, — Ким делает короткий, сухой выдох, напоминающий насмешку над самим собой. — Но на самом деле… Да я почти сразу понял, что Порче ни о чем не знает. Он был как открытая книга. — Почему тогда ты не оставил его в покое? — спрашивает Кинн, и в его голосе нет осуждения, лишь попытка понять запутанную логику брата. Ким хмыкает с некоторой задумчивостью, словно бы и сам не зная до конца ответ на этот вопрос. Он запрокидывает голову к потолку, глядя на ровные, скучные линии карниза, водит глазами вверх-вниз, следуя за узором, и молчит. Молчит некоторое время, и он благодарен брату за это молчание, за то, что не торопит, не перебивает этот спутанный, болезненный поток мыслей. — Сперва я подумал, что это забавно, — произносит, наконец, Ким с легким оттенком цинизма и, не решаясь сейчас смотреть на собеседника, все еще изображает интерес к потолку. — Потом он написал мне песню, и... я не знаю. Думаю, тогда что-то изменилось. Это слишком размыто и скупо, конечно. Слишком многое изменилось. Слишком много последовало за той самой песней Порче. Здесь можно добавить еще столько всего — целая вселенная воспоминаний, которую Ким столько времени тщательно хранил под замком и всякий раз корил себя за то, что не может забыть, но все же возвращался к ним, слишком бессильный и слабым перед тем, что случилось. Бессильный перед тем, что разрушил. Можно было бы вспомнить все пережитые эмоции с этим человеком, незнакомое, странное тепло, которое разливалось по груди после их встреч. Уют, понимание, нежность. Все эти первые зачатки теплеющих чувств, первые прорастающие в сердце намеки на такую мучительную и сладкую, совершенно незнакомую Киму прежде влюбленность. Можно вспомнить их мимолетный поцелуй в студии — невинный, в щеку, не несущий в себе никакого двойного подтекста, но от которого у Кима на мгновение совершенно перехватило дыхание. Все робкие прикосновения, все аккуратные попытки узнавать друг друга, быть рядом и говорить на личные темы — о чем-то, помимо музыки, без попыток Кима добыть какую-то важную ему информацию, а просто из желания узнать именно его — Порче. Но все это остается запертым внутри, Ким не позволяет себе рассказать об этом вслух, потому что для него это слишком — слишком ценно, слишком опасно, слишком откровенно. То, что обнажает догола его душу, делает его уязвимым. Поэтому он не рассказывает, лишь молча смотрит в потолок, позволяя брату самому додумать все, что скрыто за его уклончивым «что-то изменилось». — В любом случае, — спустя время со вздохом заключает Ким, пытаясь взять себя в руки, — потом Порче узнал, что я один из Тирапаньякун, и я решил разорвать наше общение окончательно. Он произносит это с показной легкостью, но каждое слово дается ему с усилием, поэтому, когда он возвращает взгляд на Кинна, в его глазах на мгновение мелькает что-то вроде досадливого недоумения. — Что ж, я признаю, — его губы искривляются в горькую гримасу, — что даже я не всегда могу просчитать все наперед, потому что в итоге, я только выстрелил себе же в ногу. Кинн внимательно смотрит на него, переваривая услышанное. Лицо выражает не столько осуждение, сколько тлеющую печаль и понимание. Он делает глубокий вдох, давая им обоим передышку, собирается с духом и все-таки задает следующий вопрос, слегка запинаясь, подбирая слова, как на важных переговорах, когда на кону слишком многое: — Вы с ним не?.. Не заканчивает, но поднятая бровь и многозначительная пауза говорят сами за себя. Ким усмехается, видя, как брат откровенно тушуется от собственного не озвученного вопроса. Что ж, Ким понимает — им обоим в новинку обсуждать что-то столь деликатное и личное. Одно дело говорить об интригах кланов, о пытках и допросах, о новых сделках. Что-то, что требует сухие факты, трезвый рассудок. Но обсуждать чувства и отношения — они оба не спецы в этом. Не их поле боя. Возможно, будь в здесь и в правду Танкхун, они бы справились лучше, их старший брат всегда умел находить нужные слова, пусть и в своей театральной манере, не стеснялся показывать чувства, не стеснялся задавать важные вопросы обнажать тем самым чувства других. Умел выводить на нужные слова. Но Танкхун высказался уже достаточно красноречиво за сегодняшний вечер, ясно дал всем понять, насколько он в них всех разочарован, так что тревожить еще больше их старшего брата не хочется, конечно. На секунду Ким задумывается, как вообще стоит ответить. Можно ли назвать то, что было между ними — отношениями? Были ли они чем-то определенным? Считает ли Порче его, Кима, своим бывшим парнем, как бы смешно это ни выглядело? На тот момент Порче был слишком невинен и чист, а Ким — слишком слеп, чтобы выяснять такие детали. То, что было между ними — это что-то зыбкое, невысказанное, построенное на намеках и украденных моментах. Построенное на лжи и жестоком расчете. В конце концов, Ким берет себя в руки, изображает на лице бесстрастность. — Нет, — отрубает он коротко и жестко. — Я не трогал его. У нас было пару свиданий, не больше. Не было ничего такого. Ничего… физического. Только, — он останавливается, подбирая слово, и находит его с саднящей глубоко под ребрами иронией: — только музыка. И разбитое сердце. В основном — его. Тишина, которая следует за его словами, густая и неудобная. Признание висит в воздухе, неприкрытое, такое уродливое. Оба переваривают озвученное, Кинн медленно мажет взглядом по кабинету, подперев с густой усталостью подбородок кулаком. Они молчат некоторое время, но следующий вопрос Кинна выходит тихим, но очень весомым: — Ты… эм, любишь его? — Кинн, — Ким издает мучительный, затяжной стон, пытаясь скрыть за этим звуком всю бурю, бушующую внутри — смущение напополам с раздражением. Пальцы бессознательно впиваются в мягкую обивку кресла по бокам от себя. Этот разговор выбивает его из колеи сильнее, чем любая перестрелка. — Да или нет? — настаивает Кинн, его голос становится тверже. — Что за детские вопросы? — шипит Ким, в его глазах вспыхивает защитная искра, хочется огрызнуться, куснуть побольнее, оборвать разговор. Он спрашивает с намеренной ядовитой насмешкой: — С каких пор мы ведем такие беседы? Но Кинн не сдается и даже не ведется на его попытки, опирается теперь обоими локтями на стол, чуть придвигаясь ближе, и выражение его лица пугающе серьезное. — Ответь, пожалуйста, — просит он, все еще просит, а не приказывает. — Мне не все равно. Да и, помимо прочего, речь о брате Порша, а, значит, меня это тоже касается. И Порче теперь часть семьи. Я должен знать. Ким долго не может подобрать слов. Он знает ответ на этот вопрос. Черт возьми, уже давно его знает. Знал еще тогда, когда принимал решение разорвать все, когда вырвал свою руку из дрожащих пальцев Порче и чувствовал не облегчение, а сокрушающую, физическую боль. Но даже так Ким все еще не чувствует себя готовым сказать это вслух. Это слишком болезненно и странно. Он привык все держать при себе, прятать за маской, превращать в оружие. Но все это… делает его совсем другим. Поза его кажется небрежной, но каждая мышца напряжена до предела, пока он продолжает опираться на подлокотник кресла в попытках найти опору физическую и моральную. Ким чувствует, как по спине пробегает волна жара, сменяющаяся ледяным холодом, ком подкатывает к горлу, давящий и неприятный. Он опускает голову, взгляд падает на пальцы, все еще впившиеся в кожу кресла. Он медленно разжимает их, тем самым отпуская и контроль. Воздух выходит из его легких долгим, сдавленным выдохом. — Да, Кинн. Два слова. Простых и тихих. Но они стоят ему невероятных усилий. После этого он силой воли все же поднимает взгляд, не желая выглядеть слишком жалким, и он видит, как лицо Кинна меняется. На нем появляется… сперва шок. И сразу следом - удовлетворенное понимание и легкая, едва заметная улыбка, что трогает уголки губ. Ким замечает это удивление в его глазах, но, к счастью, брат не комментирует неожиданную чувствительность младшего. Возможно, припрятывает это для будущих подколов, но сейчас — держит все при себе. Проявляет удивительную чуткость и деликатность. Вместо насмешки Кинн задает следующий вопрос, и его голос звучит уже не как допрос, а как обсуждение стратегии: — Ты планируешь его вернуть? Ким, ощущая словно бы только сейчас всю тяжесть этого долгого и муторного вечера, тяжело-тяжело втягивает воздух, позволяя спине чуть сгорбиться. Эта усталость просачивается в кости, смешиваясь с горечью признаний и тупой болью от только что обнаженных чувств. Он сжимает челюсть. — Я, — говорит он немного погодя. — Вообще, до сегодняшнего дня я ничего такого не планировал. И это правда. Ким каждый день закапывал свои чувства так глубоко, как только мог, пытаясь убедить себя, что так будет лучше — для всех и, в первую очередь для Порче. Он существовал столько времени, не имея за спиной ничего, кроме жалких воспоминаний, подаренного медиатора и нескольких потертых полароидных снимков — совместных с Порче, когда они пытались проводить вместе время и становиться ближе. Ким хранит каждый из них до сих пор, позволяя себе разглядывать их только в самые ужасные и глухие ночи, когда он тоски хочется рвать волосы и срывать голос. — Но теперь, — продолжает задумчиво Ким и почти непроизвольно пожимает плечом, — видимо, придется, как минимум, поговорить, чтобы расставить все по местам. «Вернуть» и «расставить по местам» — это не одно и то же, и он это прекрасно понимает. Одно — это попытка отыграть назад, другое — попытка хоть как-то залатать дыру, которую он пробил в чужой, да и в своей собственной жизни, даже если это значит навсегда лишиться того, кто нужен больше всего на свете. Ким намеренно не смеет говорить это самонадеянное «вернуть», не смеет даже надеяться на это. Пытается только найти в себе силы, чтобы, когда пришло время, честно объясниться с тем человеком, что мог с легкостью как уничтожить его, так и воскресить его гнилую душу. Кинн наблюдает за ним, и на его лице появляется то самое выражение — смесь облегчения и одобрения. Он тоже понимает ход его мыслей. — Хорошо, — хмыкает он, совсем расслабляется, как если бы сам задерживал дыхание в ожидании слов брата, затем он добавляет с тихим смехом: — Танкхун пока никого к нему не пускает. В голосе сквозит знакомое им обоим чувство — нечто среднее между восхищением и легким страхом перед старшим братом, который только кажется безобидным и беспомощным, а на деле вполне мог без зазрения совести отпинать их всех и взмахнуть напоследок своими яркими дорогими одеждами, демонстрируя на лице легкую брезгливость. Ким улыбается, кивая, и тогда Кинн говорит уже серьезнее, но без давления: — Только, пожалуйста, не пропадай надолго, я не хочу, чтобы ты своим молчанием довел Порче до еще одного пиздеца. Он заслуживает твоих объяснений, раз, судя по всему, до этого ты ему не удосужился еще ничего нормально рассказать. Ким стоит неподвижно, впитывая слова брата. Он не слышит в них ни обвинения, ни суда — только это осторожное, братское предупреждение. Попытку мягко направить, пока Ким не натворил еще больших ошибок. Это простое напоминание о долге, о том, что даже в их жестоком, циничном мире, построенном на расчете и крови, есть вещи, которые нужно делать — не потому, что это выгодно, а лишь оттого, что это, черт возьми, правильно. Он выдерживает взгляд Кинна, и его собственный взгляд становится твердым, ясным, лишенным излюбленной насмешливой дымки. Когда он отвечает, его голос звучит негромко, но с абсолютной, непоколебимой искренностью: — Да, заслуживает. Кинн кивает, четко уловив, что слова дошли до цели и были приняты верно. Выражение его лица становится еще более доверительным. — И, слушай, — говорит он, медленно поднося руку к недавнему ранению, просто проверяет, даже не морщится. — С Поршем тоже погорите, пожалуйста, нормально. — Он выставляет руку раскрытой ладонью перед собой, как бы отстраняясь и предвещая возможные комментарии. — Я не буду вмешиваться в это дело, но я знаю, что вы оба переживаете за пацана. Он делает небольшую паузу, глядя Киму прямо в глаза, и его следующий совет звучит уже как суровая, но необходимая практичность: — Если ты хочешь в этот раз не проебаться, — Кинн произносит это грубое слово без обиняков, и Ким с легкой улыбкой признает про себя, что это вполне красочное и лаконичное описание его действий в отношении Порче. — Начни с того, чтобы наладить отношения с его братом. Ты не сможешь воевать с Поршем, если хочешь быть частью жизни Порче. Ким медленно выдыхает: логика вполне ему понятная и прямая, поэтому он соглашается с удивительной даже для Кинна легкостью: — Хорошо. Где мне его найти? Кинн улыбается словно бы впервые за день широко и весело. — О, не беспокойся, Порш сам тебя найдет, — заверяет он, проводит ладонью по черной папке с документами, которую принес Ким. — Я сказал ему примерно то же самое. Он пофырчал, конечно, сбежал в тренировочный центр телохранителей. Но я знаю, что он меня понял. Ким коротко кивает, принимая это как данность. Затем он отталкивается от подлокотника кресла, намереваясь уже завершить разговор, поблагодарить брата и уйти, чтобы обдумать все услышанное. Но Кинн неожиданно следом поднимается со своего места за столом — движение плавное, но решительное. — Погоди, — голос совсем теряет даже намек на деловую беседу, он обходит стол и кладет ладонь на плечо Киму. — Давай выпьем. И это звучит не как простое вежливое предложение. Это звучит, как мост, протянутый через годы отчуждения, через все невысказанное прежде. Приглашение разделить не только боль, но и тишину. Просто посидеть, как братья. Как они, возможно, никогда не делали прежде — Ким не помнит. И сейчас Ким, не уверенный в том, что готов к таким резким переменам, смотрит с явным сомнением на часы, отмечая, что время уже за полночь. — Мне еще домой ехать, — говорит, хотя, по правде, он и до этого выпивал, пока они тут все выясняли отношения, и это никогда не мешало прежде садиться за руль. — Оставайся тут, — добродушно вставляет Кинн, улыбаясь с проскользнувшей хитринкой. — Нет, мне рано утром на съемки, да и не думаю, что сейчас это будет уместно. — Биг же с тобой? Отвезет. — Предпочитаю сам водить машину. Кинн стискивает пальцами плечо Кима и повышает голос без гнева, скорее даже чуть капризно и обижено: — О Будда, да что ты такой упрямый! Выпей с братом, пожалуйста! Ким откровенно смеется. — Говоришь так, будто навсегда со мной прощаться собрался. — Размечтался, — подхватывает его смех Кинн, но не отталкивает, а, напротив, ведет к дальней стене кабинета. Ким все же решает не противиться. Они проходят к дивану, Кинн медленно разливает по чистым стаканам виски, и Ким задумчиво, немного сонно любуется, как яркая жидкость плещется сквозь прозрачные стенки стакана. Они молча выпивают, вдвоем закуривают, не сговариваясь. Проходит много времени, пока они делят минуты тишины на двоих — оба измотанные до ужаса, побитые жизнью и даже друг другом, но они обмениваются редкими взглядами, выпивая сперва по одному стакану, затем по второму, третьему. Когда счет минут теряется совершенно, Кинн все же задумчиво хмыкает. — Я не буду заставлять, но, — говорит он и ловит взгляд Кима, — если можешь, расскажи, что произошло той ночью у вас с отцом. Вряд ли, это было твое спонтанное решение. Учитывая накачанную наркотой охрану и четко заметенные следы. Ким знал, что рано или поздно брат попросит подробностей. Он знает, что Кинн позвал его выпить не поэтому, нет, намерения его были искренними, но, видимо, все же в лабиринте своих мыслей он сейчас добрался именно до этой двери, поэтому захотел узнать. На самом деле, Киму действительно не то чтобы сложно — об этом говорить куда проще, чем чувствах и Порче. Ким не соврал, когда сказал, что, если бы кто-то сразу спросил его напрямую — он бы без выкрутасов сообщил, что это он убил отца. Но никто не спросил, а природная скрытность не позволила раскрыть все карты сразу. Но теперь, раз уж Кинн сам интересуется, и Ким знает, что ему важно, Ким знает, что Кинн всегда любил отца больше них всех… Ким склоняет голову чуть набок, все еще не чувствуя себя ни капельки покаянным, даже напротив — его подначивает самодовольство и распитый алкоголь. — Не буду врать, да, — медленно соглашается Ким. — Я шел убить его вполне осознанно. Корн знал об этом. Тогда он предложил мне сыграть и немного пообщаться по душам, — на последних словах у Кима появляется желание сплюнуть желчь, но он только проглатывает ее, чуть приглушая голос. Следом хочется тут же смочить горло, и Ким наливает еще виски в свой и брата стаканы. Кинн наблюдает за ним без особого интереса, но спрашивает: — Почему отец сказал тебе, где эти документы? — Он проиграл мне в шахматы, — поясняет Ким, как само собой разумеющееся. — И он знал, что я не отпущу его живым, ведь ставкой была его жизнь. В конце концов, единственное, на что Корну действительно не плевать — это положение клана и нашей семьи, в частности. Ким плавным движением прикуривает уже черт знает какую за этот вечер сигарету — слишком их много, Ким пытается считать, держать себя под контролем, но бывают дни, когда совсем не удается. Щелкая зажигалкой, он выдыхает дым и говорит: — Так что он рассказал мне в обмен на обещание, что я поддержу тебя в первое время. Лицо Кинна тут же проясняется, словно бы даже опьянение сходит с него волной, он поворачивается всем телом к Киму, скользя по мягкому дивану. — Так ты поэтому… — спрашивает он несколько огорченно. Ким спешит его прервать: — Вообще-то, я и так собирался, так что дать обещание Корну ничего не стоило, — он пожимает плечом. — Я здесь до тех пор, пока дела клана не наладятся, потом я снова вернусь к прежнему образу жизни. И не потому, что это часть уговора, а потому, что, как ты и сказал, мы семья. Ким делает особый акцент на последнем слове, подмечая радостный блеск в глазах брата. Но затем Кинн спохватывается, отставляя свой стакан на стол, и взгляд его тяжелеет, лицо становится более серьезным и даже жестким. — Стой, — говорит он глухо. — Ты сказал, что отец поставил свою жизнь, когда вы играли в шахматы, серьезно? — Он так сделал, да, — отвечает Ким с натуральной скукой, рассматривая свою тлеющую сигарету. — Хотя он был слишком самоуверен, поэтому, конечно, не был до конца готов отдать свою ставку. Пришлось ему помочь. Кинн долго смотрит на него, Ким не оборачивается, но ощущает взгляд кожей, видит периферическим зрением — тяжелый, испытующий, полный ужаса и попытки понять. Он просто ждет, пока Кинн не спросит: — Тогда… что ставил ты? Ким медленно затягивается, ощущая горечь во рту, но удивительную легкость на сердце. Порыв ветра из открытого окна мажет по ногам, что хочется забраться на диван всем телом, но Ким только выдыхает дым в потолок, задумчиво наблюдая, как серые клубки медленно поднимаются выше, копошатся над головой до тех пор, пока полностью не рассеиваются. — Когда кто-то ставит на кон свою жизнь, — говорит Ким приглушенным, вкрадчивым тоном, — ставка должна быть равноценной, не находишь? Кинн пораженно вздыхает. — То есть, — голос срывается, он сглатывает, — ты тоже ставил свою жизнь? — Корн не убил бы меня сразу, — объясняет убежденно Ким с призрачной, ядовитой усмешкой. — Я нужен был ему живым. Но да, если бы я проиграл, Корну бы полностью досталась моя жизнь и воля. Навсегда. Кинн отшатывается от него. — Ты совсем не в себе? — вырывается у него, в голосе смесь ужаса и непонимания. — А если бы ты проиграл? Что бы ты делал? На лице Кима появляется та самая холодная, безжалостная уверенность, которая заставляет содрогаться даже его старшего брата. — Поэтому я сделал все, чтобы не проиграть. Больше Кинн ничего не спрашивает. Он наливает им обоим в последний раз, они молча выпивают. В этих движениях Ким видит слишком многое. Кинн не говорит вслух, но это можно считать и так — Кинн прощает Кима за его поступок: и за сам факт убийства, и за то, что умолчал. Он это принимает. И обещает, что это никак не скажется на их отношениях в дальнейшем. Корн был очень и очень хуевым отцом. Тем не менее, Ким знает, что его старшие братья любили его. Он был готов к их ненависти, когда принимал это решение, хотя и не хотел слишком много думать об этом. Разумеется, Ким уже давно понял, что Танкхун раскусил его, и, если его отношение к нему не изменилось, значит, из этого можно сделать вполне осознанный вывод. Теперь же, получив прощение от Кинна, Ким не может даже самому себе объяснить тот необъятный клубок копошащихся внутри чувств, что роется, роется, роется, наконец, выстраиваясь в нужный ряд. Ким не чувствует вину за то, что убил Корна. Но он бы соврал, если бы сказал, что ему плевать на то, что думают братья. Поэтому сейчас, выпивая последний стакан, Ким с особым наслаждением смакует каждый глоток, задерживает жидкость на языке, прикрывая глаза, чувствуя, как пол слегка покачивается и плывет от алкоголя в крови. И ощущает себя довольным. Он уходит вскоре после этого, напоследок пожелав доброй ночи брату, и медленно бредет по коридору, мажет взглядом по мраморному полу в холле, останавливается вдруг ненадолго, вспоминая, как всего часов пять назад именно здесь он чуть не едва человека на глазах у Порче. Едва не совершил самую страшную и непоправимую ошибку в своей жизни. Ким вспоминает, какие у Порче были стеклянные глаза, полные ужаса и изумления, когда он смотрел прямо на него, и у Кима немного холодеет на сердце. Он ежится, запахивает свою ветровку, кивая Бигу, что стоит у дверей, чтобы шел за ним. Биг молчаливо ступает — хороший парень, всегда знает, когда нужно промолчать, когда вставить емкий комментарий. Совсем неглупый. Ким к нему даже привык прислушиваться. Стоит им двоим выйти на улицу, как Ким замечает тень у ближайшего вазона с цветами — дежурившие телохранители стоят бесстрастными тенями чуть в отдалении на своих местах, Порш же курит почти у двери, спрятав одну руку в карман спортивной олимпийки. Прохладный ночной воздух обволакивает их, пахнет мокрым асфальтом и далеким дымом. Ким не знает, это ли то самое «он сам тебя найдет», о котором говорил Кинн, либо же их встреча абсолютно случайна, но Ким останавливается рядом, чуть покачиваясь на носках из стороны в сторону и обдумывая, с чего следует начать. Пока он колеблется, Порш уже оборачивается, замечая движение сбоку. Он не выглядит удивленным или злым, скорее просто совершенно опустошенным. — Ты уже виделся с ним? — спрашивает он бесцветно, проходясь взглядом с ног до головы. Ким даже и не пытался. На самом деле, в глубине души, Ким близок к тому, чтобы сбежать, так ему страшно, и этот страх, тяжелый и липкий, сжимает ему горло, стоит только представить, как он увидит Порче. Как увидит в его взгляде осуждение, отвращение или что-то, сродни с этим. Но, конечно же, признаваться в этом стыдно даже самому себе, тем более, перед этим идиотом. И нет, он не сбежит. Но это не значит, что он готов сейчас к тому, чтобы искать встречи. Не желая выдавать истинные чувства, Ким насмешливо хмыкает: — А что? Мамочка Танкхун и тебя к нему не пускает. Порш криво усмехается. — Танкхун настроил охрану, чтобы караулили под дверью Порче и докладывали о любом, кто приблизится. Кинн просит немного подождать. Совсем в духе Танкхуна. Танкхун — человек, с чьим мнением нельзя не считаться. Только не в этой семье. После смерти Корна он остается самым старшим, и Кинн может быть хоть главой клана, хоть кем, но Танкхун навсегда останется их старшим братом. Довольно неплохо, что даже своенравный и недалекий Порш, бывший в их клане всего-ничего, наконец, начинает понимать ход вещей, принимает, наконец, эти устои. Ким задумчиво рассматривает сигарету в руках Порша, размышляя о том, стоит ли ему тоже закурить, либо же с него на сегодня хватит. И снова Порш принимает решение быстрее его самого — он достает из кармана штанов смятую полупустую пачку и, ловко открыв ее одним движением, протягивает Киму — неохотный, но все же жест перемирия. Ким вздергивает бровь совершенно неосознанно, и тогда Порш говорит выдыхая струйку дыма: — Мне это все не очень нравится, но давай ради Порче поговорим нормально? Голос его все так же глух в сухом ночном воздухе. Он коротко, почти сердито затягивается, но злость его бессильная, совсем не такая, что бушевала несколько часов, когда он пытался из Кима выбить весь дух. — Порче и Танкхун оба правы в том, что не мне решать. И в том, что мы оба очень сильно налажали в отношении Порче. — Он делает паузу, и его взгляд становится тяжелым. — Поэтому, как бы сильно я ни хотел тебя пристрелить за то, что ты обидел моего брата, я понимаю теперь, что, если сделаю это, то следом придется выпустить пулю и себе в голову. Поэтому я оставлю это на решение Че. Он смотрит прямо на Кима, и в его глазах — горькое, выстраданное принятие — собственного бессилия, невозможности переписать прошлое или переломить волю брата. Ким медленно принимает сигарету, они оба знают, что у Кима есть свои, но отказаться от протянутого «подношения» означало бы оттолкнуть попытку наладить контакт. Порш удовлетворенно хмыкает, наблюдая, как Ким подкуривает своей зажигалкой. — Я подожду в машине, — деликатно вмешивается Биг, до это стоящий тенью у Кима за плечом. Ким кратко кивает, не отрывая взгляда от Порша, и достает выверенным движением ключи от машины. — Ты поведешь. Биг плавно уходит, почти растворяясь в сумраке ночи, и они теперь вдвоем стоят несколько минут в этом молчании, по очереди то затягиваясь, то выдыхая дым. Это не комфортная тишина, не та, что была у ним с Кинном совсем недавно, но все же Ким признает с удивлением, что сейчас присутствие Порша не враждебно, не опасно. Не несет под собой ничего, что тот не сказал бы уже прежде. Вся ярость выгорела, оставив после себя лишь пепел усталости. Они молчат некоторое время, и лишь затем Ким говорит: — Я знаю, что поступил херово. Я предал доверие твоего брата, и мне… мне правда жаль. Очень, — говорит Ким, не глядя на Порша. Слова вырываются сами, против его воли, обнажая в который раз за вечер ту рану, что он тщательно скрывал и прятал ото всех столько времени. Ким тяжело вздыхает, почти шипит со злобой на самого себя: — Ты даже представить не можешь, как сильно. И как я бы хотел все это исправить, как бы хотел просто исчезнуть из его жизни, только… — От этого ему будет еще хуже, — прерывает его внезапно Порш с необычайной тоской и смирением в голосе. — Вам обоим. Он бросает окурок и задумчиво смотрит на тлеющий кончик, что затихает на асфальте. Ким пожимает плечом, не уверенный, что это движение будет замечено и понято правильно. — Я не знаю, — добавляет он, и в его голосе слышна совсем несвойственная ему растерянность. — Я сделал все неправильно. И теперь понимаю, что своим долгим молчанием сделал еще хуже. Я обязательно поговорю с ним. И дальше уже Порче будет решать, я приму любой его выбор. — Смотри только, — Порш поворачивается к нему всем телом, и в его глазах вспыхивает последняя искра предупреждения, обжигающая, но уже лишенная желания убивать. — Если снова разобьешь ему сердце, на этот раз я не стану стрелять. Я просто лично выбью тебе все зубы. Понял? Уголок губ Кима дергается в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Хочется, конечно, высокомерно и язвительно заметить, что силенок и навыков не хватит, но Ким не станет рушить только образовавшуюся между ними связь, поэтому он только говорит: — Понимаю. Порш кивает и больше не говорит ни слова, обходит аккуратно, скрываясь за тяжелыми дверьми дома, а Ким остается в этой ночной тишине еще на несколько минут, обдумывая, осмысляя, собираясь с мыслями. Он медленно подносит руку к лицу, проводя ладонью по коже, словно пытаясь стереть с себя следы усталости и пережитого напряжения. Слишком многое еще предстояло. И слишком многое его страшило до сих пор. Уже в машине ему приходит сообщение от Танкхуна: «дорогой братец, я прекрасно знаю, что твои мозги давным-давно отсохли, а те небольшие крохи, что остались, заняты твоей музыкой))))) поэтому я возьму на себя смелость напомнить и настоять: в следующий раз, КОгДА ты встретишься с Порче, пожалуйста, найди в себе мужество поговорить с ним адекватно. и ЧЕСТНО! иначе уже пистолет в руки возьму я. А ТЫ ЗНАЕШЬ, это никогда ничего хорошим не заканчивается» Конечно, Ким знает — всякий раз это либо означает истерику, либо крайнюю степень угрозы, в обоих случаях ничего хорошего дальше не следует. Забавно, как много людей взяло за привычку угрожать Киму. Это даже не злит. Он прочитывает сообщение раз, другой, чувствуя, как от волнения начинает биться сердце чуть быстрее. Брат прав, это понятно, но все еще слишком много демонов в голове Кима грызут его и подталкивают к очередной ошибке. Он смеется и рассматривает текст в своем телефоне слишком долго, даже Биг с переднего сидения начинает обеспокоено хмуриться, поглядывая в зеркало заднего вида. — Кхун`Ким, все нормально? — спрашивает он, наконец, выводя из тяжелых размышлений. Наверное, в эти минуты вид у Кима был жуткий, что и сдержанный Биг не выдержал. Ким многозначительно хмыкает, провожая плывущие за окном неоновые вывески. — Мой старший брат снова поучает меня, как в детстве, — говорит он, даже не отмахивается, а скорее делится задушевно, как мог бы рассказывать другу. — Довольно интересно. Но ничего особенного. Биг чуть смущенно, но понимающе улыбается, тут же возвращая внимание на дорогу, больше не говорит ни слова, не задает вопросов, не вторгается в личное пространство. На самом деле, присутствие Бига никогда не было навязчивым. С ним правда легко работать, они умели отлично молчать друг с другом и при этом понимать, а вместе с тем иногда между ними случались краткие, но ценные диалоги, которые все это время сильно поддерживали Кима, пока он скитался в потемках собственной души и пытался учиться жить дальше. Когда они подъезжают к дому и паркуют машину, Ким выходит первым, Биг, передавая ключи, следует за ним, словно тень, собираясь действовать по заученной траектории — сперва на последний этаж проводить Кима, осмотреть квартиру, дать указания дежурившим у дверей телохранителям, только затем спуститься в свою квартиру, что теперь располагается этажом ниже. Но Ким внезапно даже для самого себя останавливается у главного входа. Под холодным светом уличного фонаря его силуэт резко вычерчен на темном стекле двери. Ким рассматривает свое отражение некоторое время, разворачивается и говорит: — Погоди, давай перекурим. Ким может покурить и дома — оба это знают. А потому его слова звучат не просто, как приказ подождать, пока он затягивается, а просьба разделить это время с ним — Ким никогда напрямую не говорит Бигу, но Биг всегда угадывает и понимает с полуслова тот момент, когда ему стоит сбросить с себя доспехи телохранителя на время и побыть рядом с Кимом не подчиненным, а просто хорошим знакомым, возможно, почти другом. Как минимум — товарищем по оружию, с которым они прошли уже через очень и очень многое. Как и всякий раз, Биг кратко и сдержано улыбается, но уголки его глаз слегка прищуриваются. Он встает рядом, достает свою пачку сигарет, но затем начинает беспомощно хлопать себя по карманам, снова и снова. Результат предсказуем. — Какая уже по счету? — спрашивает Ким, и в его голосе слышится знакомая, почти нежная насмешка. Он не уставал смеяться над этим. Потому что этот человек мог держать под контролем операцию любой сложности, Ким готов доверить ему свою жизнь без тени сомнения. Но вот зажигалку — ни за что. Биг терял их абсолютно всегда. Ким достает свою, элегантную, черную, и щелкает ею с отточенным движением, поднося огонек сначала к своей сигарете, а затем, тут же, делясь пламенем с Бигом. Тот чуть пристыженно трет нос и бормочет, отводя взгляд: — Да я уже перестал считать. Спасибо. — Тебе нужно на веревочку ее привязать, — продолжая подшучивать, Ким делая затяжку и совсем не ощущая ни тяжести алкоголя, ни горечи. — Знаешь, старики так делают с некоторыми вещами. Биг давится на первой же затяжке. Кашель его — это звук явного возмущения таким сравнением, возможно, он хочет напомнить Киму, что разница в возрасте у них не такая уж и большая — всего четыре года. Но он проглатывает все слова. Возмущение сперва переходит в легкий, сдавленный смех, а затем и вовсе затихает, уносится в ночное небо вместе с дымом. Словно все обиды и несправедливости мира сегодня были слишком ничтожны, чтобы из-за них спорить. Поэтому они просто стоят и курят, плечом к плечу, рассматривая огни зданий на соседней улице. С ним молчать Киму всегда было очень легко. Измотанный до предела сегодняшним днем, Ким с сожалением думает, что спать ему осталось не больше четырех часов. Это при условии, если он ляжет спать прямо вот сейчас, в эту же минуту. А он очень сомневается, что удастся хотя бы в ближайший час. — Скажи, я выгляжу жалким? — внезапно нарушает молчание Ким, его голос звучит тихо, без защитной брони. Биг удивленно вскидывает брови, но поражаясь самому факту вопроса, а не от того, что не понимает, о чем речь. Тем не менее, Ким чувствует необходимость добавить: — После того, что сегодня случилось. Биг поворачивает к нему голову, не отвечает сразу, обдумывая. Не бросается утешать или с жаром в чем-то переубеждать. Биг взвешивает, подбирает правильные слова — не полные лести или подобострастия перед начальником. Слова, наполненные правдой. — Вы выглядите живым, Кхун`Ким, — говорит Биг, выдыхая дым с задумчивым выражением лица. — Не жалким. Ким удовлетворенно хмыкает, бросает окурок на землю и гасит его каблуком ботинка с отточенным, почти небрежным движением, не глядя на него. Подходя к стеклянным дверям пентхауса, он внезапно хлопает Бига по плечу невесомым =, почти ласковым движением. В нем — все, что не сказано словами: благодарность за верность, за поддержку, за эти разделенные на двоих минуты, за правду. Ким знает, что это его работа, но так же Ким знает, что может быть уверен в том, что для Бига это — не только работа. Он говорит, улыбаясь: — Возьми завтра выходной, отдохни, ты заслужил. Забота, та самая, которую он сегодня учился проявлять, которая все еще давалась ему с трудом, но Ким пытается, правда. И впервые за долгое время забота о ком-то не пугает его, напротив, согревает что-то внутри, стоит поймать ответную улыбку Бига. Уже дома, сидя в темноте гостиной, накинув на плечи полотенце после душа, Ким пишет брату, долго подбирая слова. Он стирает и пишет заново. Сначала получается слишком пафосно, потом — слишком сухо. В конце концов, остается лишь простой, уязвимый вопрос, вырванный из самой глубины сомнений: «ты думаешь, что после сегодняшнего он захочет меня увидеть?» Время уже близится к четырем часам утра, но ответ приходит почти моментально, насмешливый, вместе с тем теплый — как и весь Танкхун: «мой глупый братец… я знаю, что хочет» Ким почти физически слышит его снисходительный, полный любви вздох.

[......]

Ким не появляется в комплексе два дня, заваленный работой и выпуском нового музыкального альбома. Часы наполнены гулом студийного оборудования, переговорами со спонсорами и менеджером, бесконечными правками треков и жестким светом мониторов. Струны гитары разрезают воздух, впиваются в пальцы, голос кажется надломленным и в то же время до удивительного крепким, это удивляет. Все эти дни Танкхун заваливает его сообщениями — они не переписывались больше года, их общение ограничивалось редкими, вынужденными встречами в комплексе, но теперь брат словно бы заново отыскал его номер в недрах своей размеренной жизни. Он пишет постоянно, сообщения всплывают в любое время суток. Присылает фото из дома — то вид из своего окна, то новую экстравагантную покупку. Смазанные селфи, на которых он корчит рожицы. Шутит, подкалывает. И, что самое невероятное, спрашивает, поел ли Ким. Забота в исполнении Танкхуна — это театральное, нарочитое, но от этого не менее настойчивое действо. Киму бы раздражаться, возможно, еще полгода назад он бы так и сделал, но теперь вместо этого привыкает отвечать, реагировать, даже рассказывать что-то в ответ — пока что больше нехотя, кратко и отстранено, но в один из вечеров он, сидя с остывшим кофе в руках в тишине своей музыкальной студии, ловит себя на том, что улыбается, читая экспрессивные и объемные сообщения брата, полные неуместных смайликов и капслока. Эта навязчивая коммуникация становится странным якорем в его изоляции. Даже стены собственной квартиры больше не давят так сильно. Танкхун ни разу не упоминает в переписке Порче, но упорно продолжает спрашивать, когда Ким приедет, а Ким, не желая давать ложных обещаний, отвечает размыто. Через своих людей он узнал, что Порче, свалившийся тогда в обморок от истощения, постепенно приходит в себя, врач навещает его дважды в день, выписав какие-то витамины и особую диету. Порче продолжает много времени проводить в своей комнате, если не там, то у Танкхуна, но все чаще он стал выбираться в сад, что удивительно - с гитарой. Так же Киму доложили, что через сутки после случившегося Танкхун все же пускает Порша к нему. Эти двое долго разговаривают за закрытыми дверьми, разумеется, знать, что и как именно они обсуждали, никто не может, но Кима заверяют, что, когда старший Киттисават покидал комнаты брата, выглядел воодушевленным и спокойным. Ким немного успокаивается и сам, старается работать на износ, чтобы успеть все и сразу и чтобы мыслям не оставалось места. Почти не спит, но с подачи внимательного Бига заставляет себя хотя бы изредка есть. Это не еда, а просто топливо, но это уже что-то. Ночью второго дня, как только Ким заканчивает работу на студии, Ким находит в телефоне фото от Танхкуна — пруд с его любимыми карпами, вода темная почти черная, но в ней — яркие пятна плавающих рыб. В кадр попадает булка хлеба, уже наполовину съеденная. Ким усмехается коротко, но с теплотой, даже обдумывает ответ, но не успевает — звонит Кинн. Конечно, он сейчас позовет на помощь, как делает уже несколько месяцев с тех пор, как их мир перевернулся. Им еще нужно разобраться в Джартом и его непомерным эго, что позволило ему считать, что он может безнаказанно нападать на их клан. На их дом. За эти дни людям Кинна удалось с помощью предоставленных документов значительно ослабить власть и силу этого человека, теперь же остается только нанести решающий удар и поставить точку в этой истории. Суровая реальность вновь накладывает свою лапу на его плечо. Он проводит рукой по лицу, сметая усталость, и подносит телефон к уху. Его голос, когда он отвечает, снова становится холодным и деловым. — Я в пути. Брат что-то согласно бормочет в трубку, но Ким уже сбрасывает звонок, еще секунду смотрит на фото пруда, на ту самую половинку хлеба в изящных руках. Это крошечное, пятно уюта и спокойствия в его хаотичном мире. Вот за это он и сражается. За то, чтобы близкие ему люди могли чаще чувствовать это. Он стирает начатый ответ Танкхуну, снимает полностью наушники, и гробовая тишина студии обрушивается на него лавиной. На мониторах замирают волны сведенных треков. Затем он торопливо гасит экраны один за другим, и комната погружается во мрак, нарушаемый только тусклым светом уличных фонарей из окна. Выходя из студии, он на ходу накидывает на себя черную косуху — движения обретают ту звериную грацию, ту готовность к действию, которая была его второй кожей долгие годы. Личные переживания, сомнения, эта хрупкая надежда — все это он аккуратно складывает в самый дальний угол сознания и запирает на замок. Сейчас ему снова нужен трезвый расчет. Снова нужен Кимхан Тирапаньякун. У дверей он взглядом вылавливает Бига, сухо кивает ему. — Едем, — говорит Ким, и его голос — это уже не голос музыканта, а ровный, металлический тембр солдата. — Сегодня будем разбираться с делами. Биг не комментирует, готовый в любую минуту. Подстраивается плавно под решительный шаг Кима, словно продолжение его собственной тени, и они вдвоем выплывают из засыпающего здания, тут же направляясь к парковке. Ким за рулем чувствует себя отрешенным, в то же время — собранным до предела. Проверяет оружие в бардачке, жмет педаль газа. По пути Кинн отправляет Бигу координаты — неприметный склад, где они запланировали облаву. — Кхун`Порш руководит группой захвата, — докладывает Биг, — мы зайдем с другой стороны. — Отлично. Спустя минут двадцать машина останавливается в сотне метров от указанного склада, за углом заброшенного цеха. Ким глушит двигатель, и наступает кратковременная тишина, он берет оружие, оттягивает затвор, вкладывая в руку поудобнее — механизм щелкает с идеальной, пугающей точностью. — Готов? — его голос — не вопрос, а констатация. — Всегда, — так же коротко отвечает Биг. Они выходят из машины, становясь двумя призраками в ночном осеннем мраке. Воздух холодный, пахнет ржавчиной, влажной землей и гниющим мусором. Ким делает несколько глубоких вдохов, насыщая кровь кислородом. Все лишнее — тревога, усталость, сомнения — окончательно сгорает в этом ледяном спокойствии. Остается только миссия. Биг быстро и четко докладывает позиции, передает Киму наушник-передатчик, оттуда уже льется сосредоточенный тембр Порша. Они двигаются тихо, с предельной осторожностью. Биг следует в двух шагах сзади, постоянно сканируя фланги и тыл, дыхание его ровное, почти неслышное. Внезапно Ким замирает, подняв сжатый кулак в предупредительном жесте. Биг тут же останавливается, вжимаясь в стену. Впереди, у черного входа в склад, маячит силуэт часового. Ким делает один шаг в его сторону, оставаясь в тени, затем другой — не бежит, скорее стелется по земле, как невидимый дым. Расстояние в двадцать метров он преодолевает меньше, чем за минуту, не издав ни звука и, лишь оказавшись достаточно близко, стреляет четко и быстро, не позволяя никому опомниться — глушитель не дает звуку разойтись по периметру, а, подоспевший тут же Ким, подхватывает обмякшее тело, чтобы тихо сложить убитого к ногам. Он прикладывает палец к устройству в ухе. — Мы начинаем. Из другого конца склада, где, предположительно, находится, главный вход, доносится резкий звук разбитого стекла и приглушенные крики. Ким распахивает дверь и входит внутрь первым, тут же стреляя по нескольким живым мишеням с холодной точностью, следующий за ним Биг прикрывает сзади, осматривается по сторонам. Они вдвоем поднимаются по лестнице на широкую антресоль, откуда открывается вид на основное пространство склада. Эта хаотичная мешанина из звуков, выстрелов и криков заполняет пространство, полностью вытесняя любые чувства, лишь обостряя инстинкты до предела. Биг убирает несколько целей где-то позади, Ким продолжает следить за происходящим внизу, сканирует пространство, выискивает опасность, контролирует ее. Когда они с Поршем пересекаются где-то внизу у складских ящиков, прячась от пуль, тот выглядит взвинченным, но довольным, как если бы забежал не на перестрелку, а на чем-то день рождения. Даже улыбается хищно Киму, приветственно сощурив взгляд, на секунду они обмениваются этой немой поддержкой и удивительным принятием друг друга, и следом спешат в самое пекло, их движения синхроны, будто они годами отрабатывали эту слаженность. Вегас, прикрывая их, размашисто стреляет из автомата и хохочет ядовитой желчью — звук, полный мрачного торжества и презрения. Его огонь дополняет необходимый хаос, создавая будто бы правильную мелодию. Как если бы они тут все записывали студийный альбом. Все это не занимает много времени. Да даже не отнимает много сил. Группировка Джарта, на самом деле, по мнению Кима, довольно жалкий, почти не стоящий внимания. Если бы не его выходка, ему бы еще жить да жить, но этот человек сам выбрал свою судьбу, когда покусился на их семью, когда покусился на их безопасность — на безопасность Порче и Танкхуна, напоминает себе с особым ожесточением Ким. Двух самых ценных в его жизни людей, которых он будет защищать и ради которых готов убивать день за днем. Поэтому ему совсем не жаль перешагивать через мертвые тела, словно через мусор на своем пути. Не жаль стрелять Джарту сперва в плечо — меткий и калечащий выстрел. Затем, повалив на землю, не жаль надавить на сочащуюся рану, чувствуя под каблуком хруст кости и слыша его шипение и ругательства, это даже не садизм, а милосердное наказание. Не жаль прикончить его пулей в голову, как и не жаль отдать приказ все здесь поджечь — предупреждение всем другим кланам и группировкам, которые хотя бы только задумываются о том, чтобы перейти им дорогу. Вполне красноречиво, даже пафосно, как и любили люди их профессии. Зачистка проходит вполне спокойно, под руководством Порша удается избежать потерь, обходится несколькими ранениями самых невезучих. Вегас закидывает в машину автомат, достает сигареты, все лицо у него в крови, не его, чужая — жуткое зрелище, но он ухмыляется, будто только что здорово повеселился. Да не будто, повеселился, конечно. Порш и Ким рядом с ним, сидя вдвоем на капоте и наблюдают за разгорающимся огнем, оранжевые языки лижут темное небо, отбрасывая дрожащие тени на их лица, воздух теперь теплый, густой от поднимающейся копоти. Они втроем даже перебрасываются сухими шутками — Киму странно взаимодействовать с этими идиотами без прежней враждебности, но он принимает новые реалии с каждым разом все проще, в какой-то момент и вовсе находит их компанию несколько занимательной, почти уютной, поэтому улыбается на очередную колкость Вегаса почти задушевно и тушит сигарету ботинком, каждое его движение одновременно хищно и грациозно. Рядом Биг проверяет территорию с остальными людьми, и, только убедившись, что работа сделана чисто и быстро, они, не сговариваясь, расходятся по своим машинам. Возвращение в комплекс на рассвете похоже на пересечение невидимой границы между двумя мирами, в машине царит усталая, но удовлетворенная тишина, лишь затем Биг принимается настраивать радио — Ким никогда не против. Запах дыма и пороха, прилипший к одежде, кажется здесь инородным, практически кощунственным, Ким всякий раз очень сожалеет, что его любимой машине приходится терпеть их и такими. Кинн встречает их в холле с сигаретой в зубах, провожает в кабинет, ожидая подробных докладов. Короткий, деловой разбор операции. Вегас, развалившись в кресле, с наслаждением растягивает слова, явно получая удовольствие от собственной беспринципности. В целом, чего таить: все они кажутся вполне довольными, чувствуя почву под ногами и начинающую возвращаться силу их клана. Выпивают вчетвером в непривычной для всех атмосфере солидарности и понимания, как настоящая семья. Эти сравнения растекаются на сердце Кима, как мед, одновременно пугая и привнося некоторое умиротворение. Он старается почти не говорить, но открыто выказывает расслабленность. Когда все формальности соблюдены, бутылка виски распита на четверых, а за окном уже загорается рассвет, Вегас, зевнув, поднимается. Осматривает кабинет с ленцой, потягивается, словно кот, по-хищному и вальяжно, как истинный хозяин территории, но затем говорит: — Что ж, если тут все, я погнал к своим. Когда двери за ним закрываются, Ким тоже встает, собираясь уходить, как Кинн внезапно подается ближе и останавливает легким касанием руки. — Ты сваливаешь? — А есть еще дела? Кинн многозначительно молчит несколько секунд, бросая осторожный взгляд на Порша, что, поджав губы, из последних сил не вмешивается. Конечно, Ким знает, что брат хочет сказать, конечно, прошло два дня, а сегодня будет третий с тех пор, как он дал обещание этим двоим, что поговорит с Порче и обязательно объяснится в чувствах. Только всякий раз, стоит об этом хотя бы немного призадуматься, его охватывал тихий животный страх, какого он не испытывал никогда — ни под прицелом оружия, ни получая ранения, ни стоя на сцене. Ким не знает, как объяснить этим двоим, что он совсем не знает, как настроиться на нужный лад. Чувствует себя сломанной гитарой в неумелых руках. — Ну как бы, — вздыхает Кинн, сдерживая, должно быть, все свои красноречивые порывы. — Побудь здесь. — Он сжимает руку Кима в своей хватке чуть крепче и добавляет с улыбкой: — Честное слово, Танкхун в последние дни отдал приказ убрать твою комнату, так что там навели полный порядок. Снова пригодна для жизни, можешь сходить и проверить. Он даже какие-то вещи купил. Ким польщено хмыкает, не находясь с ответом. Надо же, его брат не только не забывал писать, но и подумал даже о таких мелочах. Возможно, все эти года Ким слепо недооценивал, насколько все-таки в этом доме некоторые люди его любят. И именно сейчас он сильнее прочего ощущает, как стены его одинокой квартиры кажется такими далекими и холодными — чужими, болезненными. Мысль о том, чтобы ехать через весь город, просто отвратительна. Поэтому он кивает Кинну и выскальзывает за дверь, где его ждет Биг. — Иди отдыхай, — говорит Ким, стоит только тому обернуться. — Домой не едем. Я остаюсь. Биг молча кивает, его взгляд скользит по лицу Кима, но не задерживается — он давно научился читать невысказанное. Он отступает на шаг, растворяясь в другом коридоре, а Ким медленно, почти нехотя, направляется к лифту. Коридоры комплекса в предрассветной тишине почти пустынны и безжизненны, только его шаги глухо отдаются по мраморному полу, да несколько человек из охраны нерушимо стоят на посту. Именно в этот момент Ким краем глаза замечает. Или ему кажется только, что он замечает, но быстро оборачивается на движение. Мелькнувшая у стены тень. Тонкий, почти воздушный силуэт, который на мгновение, на одно мучительное мгновение, складывается в до боли знакомые очертания. Порче. Сердце Кима пропускает удар, замирает, а затем начинает биться с бешеной силой. Он инстинктивно застывает, пытаясь разглядеть, поймать взглядом хоть какой-то знак, готов поклясться, что это был он, но почти сразу человек скрывается за дверями, ведущими в семейную библиотеку. А Ким, продолжая стоять посреди вычищенного мраморного пола в окружении собранных телохранителей, вглядываясь в пустоту, не знает, как поступить — проверить ли, пойти ли следом, либо оставить все, как есть. Было ли это на самом деле? Или его измученное бессонными ночами сознание играет с ним злую шутку, подбрасывая самый желанный и в то же время самый болезненный мираж? И, если это был Порче, то совпадение ли это, либо он намеренно скрылся, боясь быть обнаруженным? В конце концов, собственный страх не позволяет ступить в дверям, он медленно, сквозь зубы, выдыхает, игнорируя взволнованные взгляды охраны, и нажимает на кнопку вызова лифта. Металлические двери с тихим шипением раздвигаются, и он шагает внутрь кабины. В тот момент, когда двери смыкаются, отсекая его от коридора, от призрака, от возможности, он закрывает глаза, прислоняясь лбом к холодной металлической стенке.