Как Даша и Веник козла спасали

В доме Васильевых было непривычно, почти пугающе тихо. Квартира, обычно такая живая и шумная, казалась заброшенным, потерпевшим крушение кораблем. А Веник был капитаном, который слишком поздно научился управляться со штурвалом. Он прошелся по пустым комнатам. Гостиная, где обычно царил хаос, сияла идеальной чистотой. Из детских комнат не доносилась музыка, а в коридоре не было слышно споров за право занимать ванную комнату. Веник подошел к двери и почтительно постучал. «Можно?» — спросил он у пустоты. Ответа не последовало. Конечно. Ведь эскадра ушла в самостоятельное плавание, или, говоря простыми словами, разъехалась по бабушкам и лагерям. Соня улетела к Игорю в Петербург на неделю. «Или навсегда», — подумал Веник, мысленно содрогаясь от одного только воспоминания о недавней истории со свадьбой, которая, слава всем известным и неизвестным богам, к бракосочетанию так и не привела. Лиза уехала в детский научный лагерь. В тот же, в котором была в прошлом году. Как и Диана, которая узнав о том, что в лагере будет Платон, тоже заявила о неожиданно проснувшемся в ней интересе к науке. Ну а Аришка была экстренно эвакуирована прабабушкой на дачу, потому что «в Москве дышать нечем, а ребенку срочно нужен свежий воздух». И теперь мир Веника, его крепость, когда-то рухнувшая, и которую он с таким трудом заново выстраивал по кирпичику, — все замерло в ожидании. Из спальни, тем временем, доносилось ровное, тихое дыхание Тани. Она никогда не храпела, не сопела, не ворочалась и даже не бормотала во сне. Можно сказать, идеальное дыхание идеального человека. Она, казалось, и правда была идеальна во всем. Всегда правильна, добра, местами даже чересчур, умна и чрезвычайно терпелива. Таня вписалась в их безумный быт и завоевала доверие детей. Даже своенравной Сони, которая, поначалу, была настроена к ней крайне враждебно. В последнее время все складывалось хорошо. Порой даже слишком хорошо. Как в учебнике по счастливой жизни, который, Веник был уверен, Таня тайком писала в свободное от работы время. Однако, вопреки этому «хорошо», он все еще стоял в центре гостиной и ощущал лишь пустоту. Им с Таней давно пора двигаться дальше. Просто необходимо сделать следующий шаг. Но какой? Оформить семейную подписку на Кинопоиске? Купить парные футболки? Сделать предложение? Веник не знал. В вопросе отношений он был скорее теоретиком, чем практиком. Он не мог. Не мог переступить порог той самой спальни, лечь рядом с Таней и притвориться, что его сердце бьется только для нее одной. Призрак Даши витал не в квартире — он давным давно поселился в нем самом, в каком-то заблокированном отсеке карты памяти. И Веник, конечно, понимал, что дальше так продолжаться не может. — Я должен поставить точку, — сухо проговорил он вслух, — Или мы с Таней так и останемся соседями по кровати. Веник думал, даже нет, знал и был уверен, что Дашу давно разлюбил. Что боль утихла, превратившись в фоновый шум, который иногда зудел где-то на подкорке. Он цеплялся не за любовь. Той любви, пылкой и всепоглощающей, уже не было. Он цеплялся за чувство вины. Глухой, ноющей вины за то, что когда-то недодал, недолюбил и не уберег. Однако, пятнадцать лет совместной жизни не забываются вот так, без следа. И чтобы начать что-то новое, нужно перестать тянуть кота за хвост и похоронить старое. Но как? Его рука сама собой потянулась к телефону. Нужно срочно убить время в соцсетях и отвлечься от гнетущих мыслей. Веник с раздражением ткнул в экран, чтобы наконец-то пройти тот дурацкий уровень в «Кэнди Краш», где он застрял три дня назад. Но ровно в эту же секунду поверх летящих конфеток всплыло уведомление от паблика «Цитаты со смыслом». Он подписался на него однажды в особенно тяжелый приступ меланхолии. Меланхолия закончилась, а отписаться он конечно же забыл. Эти уведомления появлялись с завидной регулярностью, и обычно в тот самый момент, когда он пытался сконцентрироваться на чем-то действительно важном — например, на взрыве очередной цветной плитки. «Ну все, хватит это терпеть!» — подумал Веник и, чуть не промахнувшись мимо крестика, таки закрыл игру, чтобы зайти в свои «Сообщества» в ВК и послать «Цитаты» куда подальше. Приложение открылось, и на фоне кривого заката, явно скачаного с бесплатного фотостока, красовалась новая мудрость: «Лох — это человек без будущего, а пожилой лох — еще и без прошлого». «Ну и бред», — мысленно фыркнул Веник и уже было собрался нажать на кнопку отписки, как вдруг… В голове внезапно родилась мысль. Лохово. Их старый дачный поселок. Место, где трава была зеленее, комары злее, а он и Даша, пока Соня ползала в памперсах по грядкам с клубникой, были по-настоящему счастливы. Где они вечерами действительно разговаривали, а не утыкались в телефоны, уставшие и молчаливые. Веник не был там много лет. В голове вдруг возникло сильнейшее, непонятно откуда взявшееся желание снова там побывать. Просто посмотреть на когда-то родные места. Просто понять, что все осталось там, в далеком прошлом. Еще один символический жест прощания, как тот бумажный кораблик с обручальным кольцом, выпущенный когда-то в парке. Однодневная поездка ведь никому не повредит? И тут его ноги, явно не согласовав действие с мозгом, на цыпочках понесли его в спальню. Руки, действуя по той же предательской схеме, сами потянулись к самым неудобным, накрахмаленным брюкам и рубашке с длинными рукавами, которую он надевал на праздники. Он мысленно поругал себя за эту официальность. «Куда ты собрался, идиот? На защиту диссертации в лес?» — сурово вопрошал внутренний голос. Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «Надо сделать все правильно. А как иначе?» Веник быстро собрал рюкзак: бутылка воды, свитер, если будет непогода, паспорт и наличные деньги, на всякий случай. На кухне оставил записку: «Таня, мне нужно ненадолго уехать по делам. Скоро вернусь. Не беспокойся». И подпись оставил просто «Вениамин». Почему-то в этот раз без «целую».

***

Даша прижалась лбом к прохладному стеклу вагона электрички. За окном мелькали поля, перелески, дачные участки — пестрая, убаюкивающая картинка. Два года. Два года она бежала от себя, от своей жизни, от того идеального образа жены и матери, который в один момент оказался теснее самой узкой пары джинсов после новогодних праздников года. Она сбежала, как когда-то это сделала и ее мама. Та самая ирония судьбы, над которой Даша бы горько усмехнулась, если бы хватило сил. Тогда, два года назад, в их годовщину, глядя на сообщение Веника о том, что он снова задержится на работе, она ощутила приступ такой тошнотворной, всепоглощающей пустоты, что единственным спасением показалось бегство. Она оставила записку. Краткую, без подробных объяснений. Эгоистичную? Да. Жестокую? Безусловно. Прямо как у мамы. Видимо, гены все же взяли свое. Даша не искала оправданий. За два года не случилось ни головокружительного романа, ни карьеры мечты. Была лишь паническая агония женщины, которая поняла, что прожила не свою жизнь. За два года она видела мужа и детей лишь на фотографиях, которые иногда высылал ее тайный информатор. И вот сейчас, остыв, отдышавшись, Даша пыталась собрать осколки себя в нечто новое. И для этого нужно было вернуться к истокам. Посмотреть в глаза своим страхам. Проехать по тем местам, где она была последний раз по-настоящему счастлива, или, по крайней мере, ей хотя бы так казалось. Для того, чтобы окончательно поставить на своей старой жизни жирный крест. Билет до станции Лохово был куплен без плана, надежд и особого энтузиазма. Когда нужная электричка прибыла, Даша зашла в самый последний вагон, опасаясь встретить кого-то знакомого, хоть шансы на это и были ничтожны. Она устроилась у окна, надела капюшон, натянула на лицо свою любимую ярко-розовую кепку, которая так некстати контрастировала с ее мрачным настроением, и закрыла глаза. Сердце отчего-то бешено колотилось, а каждое объявление машиниста отзывалось в ней щемящей болью воспоминаний. «Следующая остановка — Раздолье», — бубнил динамик. Ага, Раздолье. Именно здесь они с девчонками всегда выходили за пирожками, которые потом крошились по всему вагону. Или вот то поле. Знаковое место для их семьи. Именно на этом поле Лиза впервые увидела корову. Одно-единственное, не особо примечательное парнокопытное, мирно жующее траву, перевернуло жизнь Васильевых с ног на голову. На следующий день шестилетняя Лиза объявила крестовый поход против говяжьих котлет, потребовала немедленно выкинуть из дома все кожаное и объявила себя веганом-активистом. Одна случайная буренка стоила Даше любимой косухи и пожизненной дискуссии о правах животных за завтраком. — Отлично, — Даша сжала кулаки и сделала глубокий вдох, — Отличная подборка болезненных воспоминаний. Замечательный тайминг. Но она приехала сюда вовсе не за этим. Она приехала, чтобы посмотреть в глаза всем этим призракам — пирожкам, коровам, своей старой косухе. А потом, выйдя на платформе в Лохово, начать новую жизнь. С чистого, пустого листа.

***

Веник зашел в первый попавшийся ему вагон, купил билет у контролера и сел на свободное место рядом с бабушкой с авоськой. Он уставился в окно, глядя куда-то вдаль. В голове он прокручивал план: приехать, дойти до того самого дома, постоять, может быть зайти в ближайший магазинчик, выпить кофе из автомата и… И что? Ждать, что на него снизойдет просветление? Он почувствовал себя идиотом. Взрослый мужчина, отец четырех дочек, профессор физики, а бежит от своих проблем в прошлое, как мальчишка. На одной из станций бабушка, что сидела рядом, вышла, и вагон постепенно начал заполняться дачниками, громогласные приветствиями и визгливыми восторгами по поводу цен на клубнику на соседней станции. Стало шумно. Слишком шумно. Венику от этой толкотни стало не по себе. Его мрачное, возвышенно-депрессивное настроение, которое он лелеял всю дорогу, как драгоценный артефакт, начало трещать по швам под натиском этого шума. Надо было срочно искать план эвакуации. Он поднялся, откинул дверь-гармошку, — та издала звук, похожий на предсмертный хрип, — и шагнул в следующий вагон. Потом в еще в один. И еще, пока не добрался до последнего вагона. Тишина здесь была относительной, но после пройденного ада она казалась спасением. Веник прошел вглубь, машинально обводя взглядом пассажиров. Публика в вагоне собралась разношерстная, но в целом подчиняющаяся законам общественного договора: не кричать, не расталкивать локтями и не обсуждать вслух удобрение для картошки. Взгляд Веника, работавший в режиме сканера свободных мест, сразу выхватил заманчивое пустое кресло у окна. Рядом сидела девушка, качающая на коленях маленького ребенка, а на соседнем сиденье лежала лишь небольшая сумка. Идеально. Веник подошел ближе и уже почти опустился на сиденье, как… — Здесь занято, — выпалила девушка, даже не поднимая на него глаз, — Муж отошел покурить. Веник отпрянул, словно только что собирался не просто занять чужое место, а совершить что-то аморальное и противозаконное. Он кивнул, изобразив подобие понимающей улыбки, и поплелся дальше, к хвосту вагона. Его путь лежал мимо бабули с кошачьей переноской, из которой доносилось угрожающее мурлыканье, затем мимо двух мужиков в тельняшках, которые раскладывали карты с таким суровым видом, будто на кону стояла судьба человечества, мимо странного мужчины в шляпе и старомодном костюме. «Ну, хоть не я один здесь при параде», — подумал Веник, разглаживая невидимые складки на своей рубашке. И вот он, конец пути. Тупик, в буквальном смысле. Свободных мест у окна не было. Лишь одно, у прохода, рядом с какой-то спящей пассажиркой. Она почти целиком прислонилась к стеклу и явно планировала добраться из точки А в точку Б с максимальным комфортом, то есть, в отключке. Лица ее не было видно из-за ярко-розовой кепки, которая почему-то показалась Венику смутно знакомой. Наверное, у кого-то из его девчонок есть похожая. Он, мысленно вздохнув, аккуратно опустился на сиденье и уставился в спинку кресла перед собой, пытаясь восстановить нить своих возвышенно-депрессивных размышлений о Лохово и о том воображаемом счастье, которое, как ему казалось, после этой поездки непременно должно в его жизни появиться. В этот момент электричка отчего-то резко дернулась. Девушка рядом откинулась от окна и, под действием центробежной силы, мягко, но неотвратимо ударилась о стекло с громким «Ой». И мир вдруг замер. Он узнал бы этот «Ой» из миллиона. Сердце Веника тут же провалилось куда-то в пятки, а затем выстрелило адреналином прямо в виски. Девушка, словно почувствовав его пристальный взгляд, пытающийся разглядеть ее лицо, вздрогнула, словно от удара током, и медленно, очень медленно повернула голову. Из-под капюшона на Веника посмотрели широко распахнутые, полные неподдельного ужаса глаза. Глаза его жены.

***

Не бывшей. Просто жены. Потому что бумаги-то еще не подписаны. Не до того было. — Даша? Глаза под кепкой, те самые, расширились от шока и метнулись к проходу, к выходу, оценивая расстояние до спасительного бегства, но путь был перекрыт. Перекрыт им. Веник увидел, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в рукава худи. — Ну, конечно, — выдохнула Даша наконец, и от ее голоса, такого знакомого и такого чужого, у Веника зашумело в ушах, — Из восьми миллиардов людей на планете, из всех вагонов этой дурацкой электрички… Мне обязательно нужно было врезаться лбом в стекло именно напротив тебя. Веник не ответил. Он не мог. Он уставился на нее, будто увидел призрак, а мозг, отчаянно пытавшийся перезагрузиться, раз за разом выдавал ошибку. Все системы, кроме зрительной, отключились: он впивался в ее лицо, выискивая изменения. Те же губы, тот же нос, новые, более острые скулы. И мешки под глазами. Очень знакомые. Прошла, кажется, целая вечность. — Веник. Эй, прием! Он молчал, продолжая смотреть сквозь нее, будто пытаясь прочитать на ее лице всю историю последних двух лет. Дашина рука с раздражением мелькнула перед его носом. Щелчок пальцев. Еще один. Затем третий. — Земля вызывает Веника! Очнись! Этот третий щелчок, резкий и глухой, наконец выдернул его из ступора. Он медленно моргнул. И вместе с этим в груди проснулось жгучее, острое чувство обиды. — Очнись? — его голос прозвучал непривычно тихо, — Ты… ты мне говоришь… очнуться? После двух лет? Где ты была, Даша? Даша отвела взгляд в окно, где мелькали такие чахлые березки, что начинало казаться, что природа тоже решила не напрягаться на фоне этой драмы. — Там, где я была, меня уже нет, — бросила она отрывисто. У Веника от этого ответа почти что дернулся правый глаз. Точно такую же фразу он уже слышал на днях. Точнее видел. В том самом паблике «Цитаты со смыслом», от которого он, к слову, так и не отписался. — «Там, где была…» — он повторил ее слова, и медленно, слишком медленно покачал головой, — Ты… издеваешься? Ты сбегаешь, пропадаешь на два года, а при встрече тычешь мне в лицо цитатку из ВК? — Веник, не делай из себя героя мелодрамы! — зашептала Даша яростно, но шепот был таким звонким, что бабушка с кошкой на три ряда вперед насторожила уши, — А ты не пробовал подумать, почему я сбежала? Может, от твоего вечного «сегодня задержусь на работе»? Да и вообще, я… — Работа? — Веник перебил ее, повысив голос, — Ты серьезно? После всего, что ты сделала, ты начинаешь с претензий о работе? Это как… как обвинить человека в том, что он не вынес из своего горящего дома коллекцию магнитиков! — Это была не коллекция магнитиков, это была наша жизнь! — парировала Даша, и ее щеки залились ярким румянцем. — И ты ее благополучно спалила дотла! — А ты медленно томил ее в духовке своей забывчивости и неизменного равнодушия! — Тс-с-с! Тише! — наконец-то шикнула бабуля с переноской, из которой доносилось недовольное урчание. — Это вы тс-с! — Даша и Веник обернулись на бабулю одновременно и абсолютно синхронно, и тут же уставились друг на друга. Пауза на секунду сбила градус ситуации, но Веник все отчетливее ощущал, что начинает закипать. — Подожди. А что ты вообще здесь делаешь? — Даша оглядела вагон. — Я? — Веник фыркнул, вкладывая в этот звук всю накопившуюся в нем злость и обиду, — Я еду. А ты? Что ты тут делаешь? Неужели приехала навестить дочек? Только, боюсь, у меня для тебя плохие новости. Ты едешь не в ту сторону. — Правда? Без тебя я бы не догадалась! — Даша театрально взмахнула рукой, — И вообще, это удивительно, что ты в будний день разъезжаешь на электричках. Как же твой ужасный и строгий начальник? Неужели человек, который не давал тебе выходной ни на годовщину свадьбы, ни на новый год, ни на дни рождения детей, вдруг решил отпустить в обыкновенный четверг? — Почему ты так привязалась к моей работе? Я, вообще-то, работал на нас всех! — рявкнул Веник, окончательно разозлившись, и вскочил так, что его голова чуть не стукнулась о багажную полку сверху, — Если тебя что-то не устраивало, ты могла просто сказать! Кричать! Дверью хлопнуть! — Я И ХЛОПНУЛА! НАДОЛГО! — выкрикнула Даша, — И знаешь что? Первые полгода я ждала, что ты хотя бы ПОПРОБУЕШЬ меня найти! Но нет, Вениамин Викторович был слишком занят! Веник беглым взглядом прошелся по вагону. Мужики в тельняшках уже приостановили свою карточную битву и теперь с интересом наблюдали за более земной драмой. Даже девушка с младенцем, к которой он чуть ненароком не подсел, начала беспокойно покачивать ребенка. Вагон превращался в зрительный зал. — Я, вообще-то, после твоего ухода пытался тянуть все на себе. И быт, и работу, и четырех, я тебе напомню, ЧЕТЫРЕХ дочек. — Ох, бедняжка! — Дашин голос зазвенел ядовитой нежностью, — Целых два года побыл родителем! Медаль «Отец года» в студию! — Я работал на нашу семью! На твое же спокойствие! — Веник уже почти не контролировал громкость, — А ты взяла и бросила нас. Без предупреждения! — Без предупреждения? — Даша горько усмехнулась, — А что, мои слезы и истерики не были предупреждением? Мое «Веник, мне плохо, поговори со мной»? Ты отмахивался от меня, как от назойливой мухи! Говорил «не выдумывай»! И ровно в этот момент случилось то, чего в этой ситуации боялись все, кроме, видимо, Даши и Веника. Младенец, которого убаюкивали у начала вагона, сначала хмыкнул, потом зашмыгал носом, а через секунду выдал такой пронзительный, обиженный на весь мир рев, что вздрогнули даже мужики в тельняшках. — Ну вот! Довыяснялись! Ребенка мне разбудили! — сердито бросила мать, пытаясь укачать малыша. — Да уж, тише можно было бы, — проворчал один из «адмиралов», нехотя возвращаясь к своей карточной битве. Веник обвел взглядом вагон, стараясь не обращать внимания на десяток осуждающих лиц, и почувствовал, как жар стыда смешивается в нем с яростью и беспомощностью. Он вновь посмотрел на Дашу — она отвернулась к окну, скрестив руки на груди. — Ага… Ладно. Отлично. Просто замечательно, — он прошипел, больше себе, чем ей, — С меня хватит. И, не глядя больше ни на кого, Веник резко развернулся и зашагал, расталкивая воздух, в начало вагона, к выходу.

***

Дверь в тамбур открылась с противным скрипом и захлопнулась за его спиной, отсекая гул голосов, плач ребенка и ее взгляд. Здесь было громче — лязг стыковочных узлов, вой ветра в щелях, но тише внутри. Веник прислонился к холодной металлической стенке, закрыл глаза и попытался отдышаться. А поезд, тем временем, мирно покачивался, увозя их обоих в общее прошлое, которое больше им не принадлежало. — Чего раскис? Веник открыл глаза. В тамбуре, у открытой форточки, с сигаретой в руках стоял мужчина — видимо, тот самый муж, «отошедший покурить». Он держал пачку «Беломора» и смотрел на Веника с понимающей ухмылкой, будто слышал все, что происходило за дверью. — Дай угадаю. Жена, — не дожидаясь ответа, сказал мужчина, протягивая пачку, — Бывшая? Веник молчал. Он терпеть не мог сигареты, но сейчас его рука сама потянулась к Беломору. Что-то внутри, какая-то струна, оборвалась и теперь требовала немедленного, пусть и саморазрушительного жеста. — Спасибо, — хрипло выдохнул он, вытаскивая сигарету. Мужчина чиркнул зажигалкой. И Веник, с непривычки, затянулся так, будто пытался выкурить ее за раз. Горячий, едкий дым ударил в легкие, которые за последние десять лет не знали ничего крепче запаха антисептика. Его скрутил спазм сухого, надрывного кашля. Он закашлялся так, что согнулся пополам, ища опору, и неуклюже оперся плечом о холодную стенку. Рука, держащая сигарету, дернулась и задела какой-то выступающий рычаг, окрашенный в предупреждающий красный цвет. Раздался резкий металлический скрежет, такой неожиданный и громкий, что даже его сосед по сигарете вздрогнул и выронил зажигалку. Веник, отпрянув от стены, уставился на рычаг. Тот замер в новом положении. А снаружи, судя по виду из маленького грязного окошка тамбура, стало происходить что-то не то. Электричка, на которой они только что ехали, вдруг… начала уплывать вперед. Нет, не так. Она продолжала свой путь, а их вагон замедлялся. Более того, на плавном изгибе пути Веник увидел, как их последний вагон медленно, но верно отделяется от основного состава. Со скрежетом и шипением они плавно перешли на другой путь на развилке. Курильщик прильнул к другому окошку. — Э-э-э, мужик, ты че, вагон отцепил? Веник осторожно убрал руку с рычага. Вагон тихо, почти задумчиво, покатился по рельсу старой, казалось, заброшенной ветки. Она уходила в густой смешанный лес, такой плотный, что свет в тамбуре померк. Скорость была небольшой, но ход стал непривычно плавным, почти бесшумным после грохота общей электрички. Вдруг дверь из вагона в тамбур с треском открылась. В проеме стояла Даша. Лицо ее было бледным, глаза по-прежнему огромными, но уже не от злости. Она смотрела то на Веника, то в окно на стремительно смыкающуюся за ними стену леса. — Что… что ты наделал? — прошептала она. Веник посмотрел на дымящийся окурок в своей руке, потом на красный рычаг. Глупая, нелепая цепочка. Как, собственно, вся его жизнь в последние два года. — Я, — сказал он, и его голос звучал удивительно спокойно, — Вышел покурить. Их вагон, теперь уже самостоятельный и одинокий, мягко вкатился в тень сосен. Свет в тамбуре мигнул и погас, оставив их в полумраке, где было слышно только учащенное дыхание и настойчивый стук колес, увозящих их не в Лохово, не обратно в город, а куда-то в совершенно неизвестном направлении.