hate it

минги ненавидит больницы. ненавидит местный запах, ненавидит врачей, ненавидит лекарства и тот факт, что ему приходится таскаться сюда уже три недели подряд каждый божий день. ненавидит этот долбанный потёртый стул около кровати, ненавидит писк приборов, ненавидит грязную полоску от скотча на старом линолеуме и отколовшуюся краску на тумбочке, ненавидит шуршащие бахилы, а ещё шепчущихся людей. и безжизненный взгляд некогда любимых карих глаз тоже ненавидит. минги помнит все кристально ясно. помнит солнечные лучи, бьющие прямо в лицо, помнит привычный запах забегаловки за углом, помнит, каким холодным был дермантин дешёвой куртки под его ладонями, и помнит последний взгляд на сигарету перед тем, как потушить её. помнит отключившийся светофор, помнит двух голубей, пьющих из лужи и вспорхнувших стремительно ввысь, словно взрыв фейерверка. и щелчок забрала на мотоциклетном шлеме перед поездкой тоже помнит. минги надеется на лучшее. надеется, что все происходящее — страшный сон, надеется, что бог или кто там имеется в месте, в котором молился минги, услышит его. надеется на милостивость, надеется на людей, которых презирает, надеется на собственные силы, надеется то, что будущий день окажется последним в этой чёртовой больнице, надеется, что их щенок еще будет любим ими обоими. и на то, что карие глаза наполнятся теплом при виде него, тоже надеется. минги сожалеет. и одновременно нет. он сожалеет, что позволил юнхо сесть на мотоцикл без шлема, но никогда не пожелает ему оказаться на своем месте. синдром выжившего оказался более мерзкой штукой, чем минги мог когда-либо представить, и пусть чон юнхо выжил в той аварии, любимый юно был потерян если небезвозвратно, то надолго. вернее, юно все еще был, а приторно-сладкое минки, произнесенное липкими от меда губами, исчезло в то самое утро, после которого минги все ненавидит. и себя в том числе. он не хочет жить в мире, где нет трепетных поцелуев за ухом каждый день и нет криво порезанных овощей в салате. он не хочет смотреть на юнхо, зная, что в его памяти теперь нет минги и того, что делало их ими за последние пять лет. не хочет ездить на чхусок один к родителям, не хочет возвращаться к друзьям, которые помнят их, но которых не помнит он. и представлять, что мог запросто оказаться на месте юнхо, тоже не хочет. не хочет, чтобы юнхо страдал от чувства вины и корил себя за то, что сделал недостаточно. — просто надень этот чёртов шлем, юно-я, — сказал он в то злосчастное утро. юнхо улыбнулся ему так широко и ярко, что минги поверил ему — снова — безоговорочно. — шлем только один, и он для моей милой принцессы. минги все это ненавидит. свербящие в носу слезы и тяжесть в груди, холодные руки юнхо в своих горячих ладонях, его хмурый взгляд, его чертовы родинки, что выглядят, словно чернильные пятна, его старую привычку ковырять заусенцы и новую — убирать руки под одеяло, как только минги отвлекается, ненавидит быть для него чужаком и вежливым минги-щи. и слышать свои сбитые признания он тоже ненавидит. минги плачет каждый день, приходя, а юнхо лишь извиняется тихо, что не вспомнил ничего из того, о чем ему рассказывали. каждый. чертов. день. минги сожалеет, что не фотографировал юнхо, его потрясающее лицо и теплую улыбку. жалеет, что не давался фотографироваться сам, когда юнхо хотел запечатлеть их любовь, а теперь и показывать толком нечего. — это наш выпускной, юно. ты все ругался на короткую мантию и на то, как шапочка прижимает тебе волосы, но ты все еще выглядел лучше всех. — а это… наш первый отпуск? мы приехали на пляж, и ты обгорел тогда жутко, а меня ужалила медуза. впечатления незабываемые, и на пляж мы с тобой больше никогда не ходили. — здесь я чуть не спалил квартиру… — а это сан в костюме санты… — мы пытались вырастить лайм… — смешно получилось, мы хотели пуддинг, но купили суфле из батата… — это свадьба сестры есана, мы тогда напились жутко… — мотоцикл… который я подарил тебе в прошлом году. минги все это ненавидит. сейчас, когда мозги юнхо больше похожи на взбитую в блендере кашу, а сам он напоминает скорее куклу, чем живого человека, минги, кажется, ненавидит и его тоже. и любит бесконечно сильно, потому что в нем одном — вся жизнь целиком. их школьные обеды, их любимые фильмы, их один сырный попкорн на двоих, их полароиды с друзьями, их прогулки под дождем и жаркие поцелуи под одеялом. его пальцы, его смех, его повадки, его шутки, его глаза, его колени, его сердце и душу, всего его так безвозмездно и бесконечно. минги мечтает об искуплении. мечтает ещё хоть раз стать нужным, мечтает о крошечном поцелуе в щеку, мечтает, чтобы юнхо не чувствовал себя виноватым. мечтает, чтобы остывший кофе был допит после горячего душа, мечтает о следующей весне, которой он планировал предложить юнхо стать семьей. мечтает, чтобы того дня, когда он подарил юнхо свой ужасный подарок, не было вовсе. и о том, чтобы его юно приобрел минки снова, мечтает тоже. минги не ждет сострадания. он не ждет прощения и не ждет понимания, он не ждет одинокие вечера и бессонные ночи без своего юно, не ждет, пока ему позвонят и скажут, что мотоцикл можно забрать, не ждет сочувствующие взгляды друзей, как и не ждет того, что его снова полюбят хоть когда-то так же, как его уже любили. не ждёт, потому что любить его, кажется, не за что, но юно любил так сильно, что забрал на себя весь удар в столкновении, которое стало роковым. минги не ждет ничего, кроме улыбки, что наконец исцелит его израненное сердце, и объятий таких, какими делиться мог только его юно — крепких и удушающих, таких, которых минги никогда не ценил. он не ждет ничего, когда в тысячный раз открывает дверь палаты юнхо, но слышит тихое: — а помнишь тот день, когда мы принесли хвостика домой, минки?