Третье колесо собаке не помеха

Питер срывается примерно спустя две недели после того, как они со Стайлзом начинают ходить в спортзал. Они ходят тогда же, когда и Финсток, так что Хейл видит каждый гребенный раз, как его заинтересованный взгляд касается Стайлза, проскальзывает украдкой, смущенно, пугливо, но ревность внутри Питера бурлит из-за него, словно раскаленная лава и рвется наружу, и Стилински с каждый разом становится все труднее и труднее контролировать оборотня. Питер держался лишь на мыслях о том, что Стилински от и до принадлежит только ему: вереница темно-бардовых засосов на шее — специальное «не приближайся» для всех остальных, кто не увидел с первого раза на пальце обручальное кольцо и Питера возле. Тот вечер, когда он ехал с работы, выворачивая мимо спортзала и мимо дома Финстока, стал последней каплей. Он тормозит сразу же, как только видит ЕГО, сидящего на одной из металлических стоек в круглосуточной прачечной. Старая азиатка — наверняка хозяйка, китайцы почти все прачечные под себя подмяли — уходит в подсобку. Бобби остается абсолютно один, сгорбленный над каким-то журналом, в ожидании, когда его машинка закончит стирку. Питер наблюдает за тем, как устало Финсток поднимает голову, смотрит на таймер и возвращается взгляд обратно на страницы журнала. На нем безразмерная черная футболка и серые спортивки. Мягкая ткань облегает его крепкие длинные ноги, очерчивает контур мышц, а из-за наклейки со скидками выглядывают узкие голые икры каждый раз, когда Бобби, болтая ногами, взмахивает ими вперед. Питера буквально выворачивает наизнанку от желания вырвать мужчине глотку. Он хочет налакаться его крови, почувствовать на ладони последние удары вырванного из его груди сердца. Хочет. Так чертовски сильно хочет. Жаждет. Вожделеет. Питер не совсем понимает, в какой момент заходит в прачечную и подходит к Бобби, но осознает себя смотрящим в его большие светлые глаза, удивленные и растерянные. — Я вижу, как ты на него смотришь, Роберт, — шепчет волк в самое ухо тренера. — Приятель, я не совсем… — На Стайлза, — когда Питер сжимает запястья тренера, давит на бешено бьющуюся точку пульса, прислушиваясь к тому, как внутри человека громко булькает холодный липкий страх. И что-то еще. Что-то, что Питер пока еще не может распознать. — Каждый гребаный раз, как мы туда приходим, ты не сводишь с него глаз. Финсток сглатывает, каменеет: лицо Питера оказывается непозволительно близко, чтобы он мог почувствовать на своей коже его обжигающее дыхание. — Он тебя возбуждает? Бобби готов поклясться, что смог почувствовать вибрацию от того, как совсем рядом рычал мужчина. Он пытается отклониться корпусом назад, но Питер не позволяет: кладет свою большую крепкую ладонь на затылок Финстока и притягивает обратно. Между ними практически нет расстояния, и одновременно оно чертовски огромное, потому что Хейл буквально нарушил его личное пространство, но при этом остался где-то на периферии, недосягаемый и манящий. Кожа на его запястьях буквально горят огнем от ощущения чужих рук, и это заставляет Финстока рефлекторно расставить ноги шире, ведомого желанием большего контакта. Он делает это неосознанно, сразу же, как только Хейл позволяет себе коснуться его виска кончиком носа и жадно втянуть воздух. Когда Бобби понимает, как реагирует, становится уже поздно, потому что Питер весь поджимается, напряженный, как тетива, и очень медленно поворачивает голову, сталкиваясь с Финстоком взглядами. Его глаза такие… невозможно понять, о чем думает, что испытывает Питер, потому что кроме яркой бездонной синевы, Финсток не видит больше ничего. Хейл удивленно приподнимает брови, но остается при этом поразительно бесстрастным. С пустыми глазами и наигранным удивлением. — А я? Тебя возбуждаю я, Бобби? Финсток пытается оттолкнуть волка, но едва ли обычный человек способен сдвинуть локомотив, когда тот скользит по рельсам на полном ходу. — Приятель, это странные жуткие вопросы для человека, который… — Да или нет? — Господи, нет! Вы оба чертовски странные! — Интересно, — хмыкает оборотень и кладет руку на бедро тренера, ведет выше, задирая ткань брюк и заставляя ее собираться в жесткую гармошку прямо возле паха. Финсток хочет, чтобы тот прекратил, но в горле все онемело и мешает ему говорить. Он сидит и не может отвести глаз от мужчины, пока его горячая рука сжимает его бедро с такой силой, что Бобби хочет и закричать, и податься бедрами вперед. — Вот значит как, — выплевывает Питер и резко отстраняется. Его дыхание сбито. Руки дрожат. Он смотрит на тренера, его широко раздвинутые ноги, красные щеки и очертания возбужденного члена под хлопковой тканью спортивных брюк, и чувствует, как во рту начинает скапливаться слюна и чесаться клыки. Ему хочется коснуться его еще раз. Вжаться собственным возбуждением, пока еще его слабым намеком, и оставить точно такие же «не приближайся», но уже на шее Финстока. — Надеюсь, мы поняли друг друга, Роберт, — бросает Питер и чуть ли не выбегает на улицу, громко хлопая дверью, сбитый с толку собственной реакцией на чужого человека. Он садится за руль и срывается с места. Останавливается и пытается отдышаться, только когда заворачивает на парковку возле дома, поднимает голову наверх и видит горящий в окнах их со Стайлзом квартиры свет, а вместе с ним и его изящный силуэт. Все хорошо. Он закрывает глаза и пытается вспомнить запах мужа. Он в памяти, словно выжженный клеймом, всплывает, моментально заполняя легкие. Все еще внутри. Стайлз — все еще его пара, выбранная и помеченная. Хейл считает себя самым великим мудаком, потому что в своей гонке за собственными демонами, он потерялся в близости чужого мужчины, в аромате его тела и желании дотронуться еще, зайти дальше прямо там в прачечной, куда с минуты на минуту может вернуться хозяйка. Поднимаясь в лифте, он пытается привести себя в порядок, натягивает на лицо улыбку и смотрит на себя в зеркало, видя в отражении сбитое с толку, виноватое существо. Не удивительно, что Стайлз сразу же все понимает, как только выходить встретить его в коридор. — Что ты натворил? — Ничего. Стилински знает, что это не так. Его брови сдвигаются к переносице, и Питер так не любит, когда тот хмурится. — Что ты хотел натворить? Ужасный разговор. Ужасный. У Питера от него все зудит под кожей, чешется и кровоточит, но он не хочет быть ни мудаком, но изменником, особенно для того, кого выбрал свой парой. Для волка это невозвратная дорога. Волки не изменяют и не ищут других спутников, у них всего одна луна, за которой они буду следовать до конца своих дней. И, как оказалось, Питер и тут отличился. Неправильный. Сломанный. Не волк и не человек. Что-то среднее и неудачное. Предатель. — Я видел Бобби, — признается он, виновато жмурясь. Вешает пальто, стягивает ботинки, неаккуратно наступив на пятки, и идет на кухню, на которой сладко пахнет запеченое мясо и сладкий картофель. — Он хотя бы жив? Питер невесело усмехается. — Живее всех живых. Стайлз толкает его на диван — Питер в кои то веке не рад, что у них кухня совмещена с гостинной, потому что Стилински тут же садится на него и коршуном нависает сверху. Черты его лица заостряются, жилки на лбу и виске извиваются, словно маленькие змеи, в то время как рука, обманчиво ласковая, ложится на щеку Питера. — Ответь мне, дорогой, — Хейл позволяет себе положить ладони на бедра Стайлза, и видит хороший знак в том, что тот не против, подается на ласку и слегка прикрывает глаза, стоит Хейлу сжать руки сильнее, — что именно мне надо сделать, чтобы ты перестал ревновать меня к тому, чего никогда не было? Хейл замирает и поднимает виноватый взгляд на Стилински. — Я больше не ревную. В горле все комом встает, когда Стайлз прикрывает глаза и устало вздыхает. — Я знаю, что ты не станешь мне изменять, — говорит он. Умный-умный мальчик, в которого Питер когда-то влюбился без возможности посмотреть назад. Его невероятные глаза, большие, влажные, обрамленные черным рядом густых ресниц, его вечно искусанные розовые губы, краснеющие пятнами щеки и шея, и как же ярко горит смущение на этой белоснежной мраморной коже, стоит Питеру сделать ему комплимент. Даже спустя столько лет отношений, брака. Стайлз все такой же потрясающий, и только его. — И я не против того, что ты можешь почувствовать к Пирожку. Питера словно выдергивает из-под толщи ледяной воды, когда он вдруг понимает, что именно сказал Стайлз. Он удивленно моргает и хмурится, потому что по его плану их беседа должна была уйти немного в другое русло. Возможно, в претензии, в обиду, в скандал. — Повтори. Стилински прижимается вдруг всем телом, давит собственным пахом на пах волка и задушено скулит, когда Питер просовывает руку под ткань домашних брюк и касается основания анальной пробки. Готовился. Господи. Он готовился встречать Хейла с работы. — Ты бы хотел, чтобы сейчас он оказался рядом? — шепчет Стайлз прямо ему на ухо. — Увидел нас обоих абсолютно голыми. И смотрел, как мы занимается сексом. Как ты наполняешь меня. Как целуешь. — Не знаю, — честно отвечает оборотень, вызывая у Стайлза ласковую понимающую улыбку. — Тогда выкинь Финстока из своей головы и просто трахни меня. А потом мы пойдем ужинать прямо так — голыми. И ты возьмешь меня еще раз на кухонном столе. Запомнил? Питер закрывает абонемент в спортзал и больше там не появляется.