Любовь, Смерть и Музыка

Даби-сан совсем не похож на Каччана. В этом Изуку убеждается, бросаясь в его объятия. Каччан был грубым человеком, несдержанным, но наедине с ним становился другим. И во время близости он был самым заботливым на свете, боялся причинить дискомфорт, на каждый стон Изуку реагировал и интересовался, всё ли в порядке. В его руках Изуку чувствовал себя драгоценностью, которую ювелир холит, лелеет и держит под стеклом, никому не позволяя к ней прикоснуться. Он никогда не применял силу в этом деле. Если бы Изуку рассказал кому-нибудь, как нежен Каччан в постели, его бы обсмеяли. С ним было хорошо, так хорошо, как никогда не было. Сейчас же всё иначе. Даби-сан не церемонится, не проявляет заботы, но Изуку в принципе её и не просил. Он отдаётся ему не потому, что желает или любит, а потому, что так надеется забыть, отпустить чувства, давящие на грудь. Поэтому хорошо, если больно, хорошо, если неприятно. Это его наказание. Изуку платит по счетам, жертвуя честью, гордостью, своим телом, которое он обещал только одному человеку. Что бы сказал Каччан на эту измену? Хлопнул бы дверью? Ударил бы? Убил? Всё это не важно, ведь его нет рядом. Он бросил Изуку, оставил в одиночестве, наедине со страхами, с жуткими монстрами из снов. Каччан больше не вернётся, и Изуку не перед кем отвечать за свои поступки. Никто не смеет его осуждать. Он сам подаётся навстречу тяжёлому телу Даби, отвечает на грубость грубостью. Не знал даже, что умеет быть таким. Между ними мимолётная страсть, о которой не расскажешь друзьям. Между ними просто эксперимент, результатом которого станут следы на коже и боль в паху. Между ними нет чувств. Изуку бы хотел видеть в барабанщике новой группы Каччана, но Даби словно догадался об этом и специально напоминает с каждым толчком, что перед Изуку именно он, а не кто-то другой, не человек из его прошлого. Даби плевать на его переживания, на его психологические травмы. Он просто хочет подразнить братишку. Какое лицо сделает Шото, если тот скажет, что трахнул его любимого Мидорию? Наверное, врежет ему. Пару скоб слетят с кожи, открыв старые раны. Но Даби уже давно не чувствует боли, эмоций он тоже не испытывает. Возможно, злобный взгляд Шото не принесёт ему удовольствия. Какая разница? Он читает Мидорию, как открытую книгу. Даби не врал, когда говорил, что они оба мертвы внутри. И даже эта случайная связь наполнена трупным запахом их душ. Так пахнет секс. Мидория податлив, и Даби это нравится. Он не такой, как Хокс, с его ванильными признаниями, случайными поцелуями и постоянными попытками воззвать к чувствам Даби. Хоксу нужна пресловутая нежнятина, которую Даби не способен ему дать. Мидория же благодарен лишь за то, что он впустил его, предложил немного помощи и любезно согласился его трахнуть. Даби, откровенно говоря, поебать, что им движет, какая печаль скрыта в текущих по щекам слезах. Они используют друг друга — и это всё, что ему необходимо знать. Их не заботили грязь и холод пола, не заботило то, что они делают это, не сняв одежду, не заботило отсутствие средств защиты, но чисто из приличия Даби кончил наружу. Сперма жаром обдала спину, и Изуку покрылся мурашками, наконец осознав, что же натворил. Даби не целует за ухом, как это делал Каччан, ничего не говорит. Он просто встал с пола и направился к сумке, стоящей на столе. Изуку попытался натянуть штаны, но дрожащие руки не справлялись с замком. Даби это видел, но молча смотрел на его жалкие потуги. Ему было жарко, поэтому он достал воды и отхлебнул немного. Затем так же молча протянул бутылку Мидории, который еле-еле сумел застегнуть брюки, но тот отказался, мотнув головой. — Слушай, — Даби заговорил первым, — давай сохраним это между нами. Не хочу, чтобы Шото расстраивался. Изуку с недоумением взглянул на него. И почему это «Шото» должен расстроиться, если они переспали. Тут, скорее, Хокс оторвёт ему голову, потому что даже идиоту понятно, что между ним и Даби что-то происходит. Но он говорил о чём-то своём, о чём-то личном, известном только ему. И Изуку кивнул. Объяснять Тодороки, почему и как дошло до постели, вернее сказать, до половой связи, буквально, с его братом, будет довольно-таки сложно. — Вот и умничка, — Даби склонился над ним и потрепал его и без того в безобразном состоянии волосы. — Нам ведь ещё вместе играть. — Если тебе неприятно, я могу уйти из группы. — Ну уж нет, это вызовет ещё больше вопросов, оставайся, — Даби оскалился, и скобы сверкнули, отразив свет лампочки. — Может, захочешь ещё как-нибудь заглянуть. Он провёл пальцами по щеке Изуку, но не получил в ответ никакой реакции, полное равнодушие в зелёных глазах, и Даби знал, этот поломанный мальчишка ещё вернётся. На следующей репетиции Хокс объявил о предложении Мируко сыграть у них в баре на предстоящем концерте. Времени на подготовку было в обрез, поэтому необходимо скорее решить и дать ответ хозяйке «Echo». В принципе, у них есть несколько готовых композиций, но раз в группе появился вокалист, то грех этим не воспользоваться. Новая песня, написанная Шото, должна подойти. Слова на себя взял Мидория, так что все были при деле. Хокс жутко волновался, когда говорил о концерте. Он, признаться честно, боялся, что всё сорвётся из-за их недомолвок с Тойей. Но барабанщик выглядел бодрым, отпустил пару шуток в сторону басиста и даже приобнял его на входе, обдав ухо горячим дыханием. Хокс не понимал, чем вызвано его хорошее настроение, да и не хотел вдаваться в подробности. Он просто воспользовался моментом, пока всё хорошо, и сумел уболтать строптивого Даби на выступление. В обычных условиях у него возникли бы некоторые трудности. Кейго не знал, чего хочет Тойя от группы, какое будущее жаждет увидеть. Может, его устраивают репетиции пару раз в неделю и несколько демо-записей на телефоне. Может, он собирается покорять большую сцену, желает прославиться, желает видеть своё имя в заголовках жёлтой прессы, мелькать в самых скандальных статьях и слышать, что о нём все говорят. А может, в игре на барабанах Даби находит покой и умиротворение, и ему больше ничего не надо. Но его младший брат определённо не такой. У него есть амбиции, хоть Шото не показывает их прямо. Он получает от музыки кайф и хочет нести её в массы. Если бы было иначе, то Шото не стал бы писать музыку, не привёл бы Мидорию в группу в качестве вокалиста. Он хочет расширить границы их игры, и концерт в баре «Echo» — первый шаг на пути к этому. Глаза Шото загорелись, стоило Хоксу сказать о словах Мируко. Но, между тем, в них промелькнул и страх. Страшно делать что-то новое, страшно изменять привычкам и идти на риск. Страшно, но безумно увлекательно. У Мидории же не было выбора. Он, втянутый в это энтузиазмом Шото, мог только согласиться. К тому же сам обещал написать слова к песне. А раз назвался груздем, то в кузов залезть всё-таки придётся. Вообще Мидория в тот день вёл себя странно. Хокс обычно внимателен к деталям, поэтому сразу заметил приподнятое настроение Даби и нескрываемое волнение Мидории. Правда, он никак не связал эти два события. К чему вообще их связывать? Хотя Мидория жутко тушевался в компании барабанщика, особенно, когда тот позвал его «заниматься барабанами». Его даже затрясло. Но Даби на кого угодно страх наведёт, поэтому Хокс не придал этому значения. Чего нельзя было сказать о Шото. Он теперь очень остро ощущал любые изменения касательно Мидории. А за Тойей вообще пристально следил, чтобы тот не позволил себе лишнего. Каждый взгляд, каждое прикосновение, будто бы невзначай, каждое слово, вырванное из контекста, ему подавали особые знаки. Даби открыто насмехался над его чувствами. Шото словно обнажился перед ним, снял броню с души и выложил на стол все карты. И ему не нравилось выглядеть полным идиотом. Напряжение так и не рассеялось за пару часов в студии, и репетиция прошла не очень удачно. Даби то и дело играл невпопад, а голос Мидории дрожал. Он ещё не сочинил лирику, поэтому просто использовал «ла-ла» там, где необходимо вставить слова. Голос его не мог не понравиться тем членам группы, кто его ещё не слышал. Хокс радостно похвалил Изуку. Он уже видел, как им рукоплещет публика, как свистит и восхваляет их песню. Главное, чтобы слова соответствовали голосу. Тут нужно что-то актуальное, что-то яркое и запоминающееся. А может, они будут теми, кто откроет новый тренд. Во время репетиции Даби смолчал, но перед уходом бросил Мидории тихо: «А поёшь ты не хуже, чем стонешь». И красный, как помидор, Изуку спешно покинул студию, даже не попрощавшись с Хоксом. На самом деле он не знал, о чём ему писать. Вот уже пару недель после того, как сам вызвался это сделать, Изуку возвращался домой со школы или с репетиции, садился за чистый лист и ничего не мог из себя выдавить. За столько лет рассказов накопилось достаточно, но он не был уверен, что имеет право говорить об этом с людьми. Нужно ли им это? Что им даст история Мидории Изуку, ординарного и скучного мальчишки? В его воспоминаниях столько белых пятен. Как собрать из рваных кусков цельную картину? Он мог бы поведать о том, что у него на душе. Но когда слова оказывались на бумаге, Изуку сминал лист и выбрасывал в мусорку. Всё не то. Смысл теряется где-то между строк, буквы расплываются огромную чёрную кляксу. Никто не станет слушать, как ему плохо, как ему тяжело справиться с горем. Люди не хотят вникать. Им нужно то, что на поверхности, но таких слов у Изуку не было. Каждая написанная им строчка вмещала в себя огромный мир, и любой, кто туда попадёт, даже через песню, заблудится. Неправильно заставлять слушателей ему сопереживать. Надо петь о том, что им близко. Правда, Изуку совсем ничего о других не знал, потому что за последнее время стал слишком ограниченным. Если он решится говорить с ними на равных, всё равно никто не поймёт. Они поаплодируют ему из чувства приличия и поблагодарят за старания, но останутся безразличными к его душевным стенаниям. А своей песней Изуку хочет добиться прямо противоположного эффекта. Наверное, каждый музыкант, да и вообще любой творческий человек, жаждет полной отдачи от публики. Для него это всё в новинку, Изуку только начал познавать прелести творческой жизни. — Ты вёл себя сегодня странно. О чём думаешь? Изуку вздрогнул, вернувшись в реальность, где они с Тодороки шли вдвоём к станции метро. Так вот что имел в виду Даби, когда сказал, что не хочет «расстраивать братишку». Изуку ещё подумал, что ничего Тодороки не должен, ведь они просто друзья, и только ему решать, с кем спать. А теперь что? Не знает, как ответить, как оправдать своё и вправду странное поведение. Неужели он испытывает стыд за то, что сделал в прошлые выходные? Мысль о том, что этот его поступок испортит едва наладившиеся отношения с Тодороки, неприятно сосёт под ложечкой. Ему придётся лгать. — Знаешь, — не дождавшись ответа, продолжил Шото, — может, мы и знакомы не так давно, но я всегда готов тебя выслушать. Если тебя что-то беспокоит… — Всё нормально, — на лице Мидории промелькнула улыбка, и он замотал головой. А у Шото от этой улыбки бабочки в животе затрепетали. — Спасибо, Тодороки-кун, за то, что дружишь со мной. — Чего это ты так внезапно? — кажется, он покраснел. По крайней мере, лицо горело от смущения. — Просто я действительно рад, что мы тогда столкнулись в коридоре, — в голосе Мидории прослеживались печальные нотки, и это рвало душу Шото. Ему вечно казалось, что каждый их разговор с ним по какой-либо причине станет последним. Неприятное ощущение. — Но дай мне немного времени, я обязательно отвечу на все твои вопросы. Время. Всему своё время. Шото стиснул зубы. Он стал таким жадным, когда дело касается Мидории. Не знал, что любовь превратит его в такого отвратительного человека. Он хочет присвоить все его мысли, улыбки, слова. Но это невозможно. Мидория любит другого, несмотря на то, что этого человека больше нет, его не вернуть, умерших не воскресить. Как же Мидория не понимает, что такими темпами отчаяние поглотит его без остатка? Шото, не сдержавшись, схватил его за плечи и испытующе посмотрел на Мидорию. — Слушай, я… — слова застряли в горле. Что именно Шото хочет сказать? Признаться? А какой в этом смысл? Мидория в любом случае отвергнет его, и станет совсем неловко. Стоит ли эта минутная слабость их дружбы? Сколько ещё Шото согласен ждать? Он бессилен против этих зелёных глаз, полных боли, и ничего не может с этим поделать. Шото резко потянул Мидорию на себя и заключил в свои объятия. Согреть. Спасти. Никогда не отпускать. Что ещё он способен дать ему? Только всего себя. — Т-тодо… роки… кун? Секунды три Изуку хлопал глазами, пытаясь понять, что сейчас произошло. Тодороки мелко дрожал, но всё равно не отпускал. В его объятиях было тепло и уютно. Совсем не так, как в тот раз с Даби. Несмотря на то, что они братья, Тодороки в корне от него отличается. Он кажется холодным, но на самом деле очень добрый. И Изуку стало не по себе от этой нежности, ведь ответить тем же он не в силах. Тодороки крепче прижал его к себе, и Изуку закрыл глаза, почувствовав, как одинокая слеза скатилась по щеке. Нужно сдержаться, иначе он выдаст ему всё, что сейчас творится у него на душе. Если Тодороки узнает, какой Изуку эгоистичный, узнает, как он поступил по отношению к Каччану, то определённо разочаруется. «Я хочу поддерживать тебя», — говорят его объятия. Изуку обнял его в ответ, потому что и правда не против этого. В такой сложный для него период ему нужен хороший и надёжный друг. — Прости, — Шото отстранился, смущённо опустив взгляд. Если Мидория по его красному лицу обо всём догадается, то так тому и быть. — Не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйся, — Мидория поправил смятый пиджак школьной формы. Они отправились на репетицию сразу после занятий. — Мама говорит, что я выгляжу так, словно готов расплакаться. Неудивительно, что тебе захотелось меня обнять. — Дело не в этом, — а в чём? — Хотя, наверное, твоя мама права. — Шото не смог найти более достойного оправдания, да и это было сущим бредом. — Вот видишь, — засмеялся Мидория. Шото заметил румянец на его щеках. Может, ему сегодня удалось хоть на сантиметр приоткрыть эту намертво запертую дверь? Удалось хоть на мгновение снять тонкий слой брони с его сердца? Мидория смеётся вместе с ним, улыбается именно ему, но всё равно находится где-то не здесь, где-то далеко. И Шото отчаянно тянется вперёд в надежде, что однажды сможет добраться. Изуку так и не смог влиться в новый класс после перевода. Все смотрели на него, как на музейный экспонат, потому что он перевёлся посреди семестра. Вообще он должен был начать учёбу с первого дня, но сил идти в школу не было. Мама еще пару недель потерпела капризы сына на домашнем обучении, а потом отправила на занятия. Она не хотела на него давить, просто в один из вечеров провела воспитательную беседу. Чтобы не волновать её ещё больше, Изуку сдался. У всех появились вопросы. Конечно. Но Изуку проигнорировал их, поэтому и зарекомендовал себя в классе как забитого тихоню, с которым лучше не связываться. А потом по школе поползли слухи об истинной причине перевода. Возможно, их разнесла Урарака-сан. Больше некому. В этой школе из бывших одноклассников училась только она. И у неё, наверное, была на то причина. На последнем году средней школы он отверг её. Хотя, признаваясь, Урарака сказала: «Я знаю, что ты встречаешься с Бакуго, но мне нужно получить отказ лично от тебя, иначе я не смогу смириться». Может, она солгала и вовсе не смирилась с поражением. Может, теперь когда Каччана нет, она надеется на что-то. Гадать бесполезно. Да и не собирался Изуку заводить друзей. Всего полтора года до окончания школы — и он будет свободен. Уедет куда-нибудь поступать, желательно подальше, куда не добраться без самолёта. И заживёт. Да, он не планировал дружить с кем-либо, но Тодороки-кун случайно появился в его жизни, и Изуку был не против этого. Что-то близкое он замечал в его взгляде. Возможно, новый друг тоже испытал когда-то горе, тоже что-то потерял. Им интересно вместе, много общих тем, увлечений. Они оба любят читать художественную литературу. С Каччаном о книгах не поговоришь, он был склонен к науке и поглощал лишь такого жанра литературу. Романтичному Изуку не хватало подобных бесед. Они любят смотреть арт-хаусное кино. Каччан же был любителем экшна, боевиков и триллеров. Мечтал написать саундтрек к такому фильму. Они оба предпочитают чай, а не кофе. Каччану же нравилась кофейная горечь, а Изуку терпеть её не может. Но когда кофе готовил Кацуки, он с удовольствием выпивал его пусть и морщился. Тодороки — идеальный друг, и Изуку без лукавства говорил, что рад их встрече. Тодороки — хороший человек. И достоин большего, чем водиться с таким, как Изуку. Это понимал не только он сам. За их спинами постоянно шептались. Изуку не так глуп, он всё слышал. Он мало знал о Тодороки, потому что совсем не задавал личных вопросов во время их бесед. Он вообще не интересовался жизнью нового друга. Наверное, это его недостаток. Но даже без должных знаний Изуку осознавал, насколько популярен Тодороки среди других студентов. Он красивый, и девочки тихонько визжат, стоит ему пройтись по коридору. Он умный, поэтому на хорошем счету у преподавателей, да и у студенческого совета вызывает уважение. Он талантлив, им хотят завладеть многочисленные клубы этой школы. И как такой идеальный юноша мог подружиться именно с Изуку — раздавалось то там, то тут. Отчасти болтовня студентов забавляла Изуку. Его это переносило в прошлое. В средней школе и на первом году старшей он частенько слышал от малознакомых ребят: «И что Бакуго в нём нашёл?» Никто из них не видел настоящего Каччана, как и сейчас новые одноклассники Изуку создали в своей голове фальшивый образ Тодороки Шото. Хотя он с ними в одной лодке. Но почему-то кажется, что улыбка, с которой Тодороки-кун на него смотрит, искренна, почему-то кажется, что только Изуку удостоился чести лицезреть её. Он думал об этом, сидя на скамейке в спортзале и наблюдая за тем, как его класс играет против класса Тодороки. Это был баскетбольный матч. Он уже несколько раз махнул Изуку рукой и подарил ту самую улыбку, а тот в свою очередь поддержал его звонким криком: «Тодороки-кун, файт!» Правда, поддержка члена команды соперников вызвала волну возмущения со стороны одноклассников Изуку. — Дух твоей команды значительно упал после такого, Мидория-сан, — Изуку услышал женский голос. Рядом кто-то присел. Повернувшись, он смог лицезреть очень красивую чернобровую и черноволосую девушку. Крупная фигура не лишала её кротости, наоборот, она мастерски использовала преимущества высокого роста и вела себя, как подобает девушке высшего общества. Изуку знал её. Не был знаком лично, но часто встречал в школе. Тодороки-кун, когда они однажды столкнулись с ней в столовой, назвал её «Яойорозу». Это была его одноклассница. — Я не сдержался, — смутился Изуку. Он действительно не должен был так реагировать на друга, раз их классы сегодня соперничают. — Тодороки-сан великолепен, не правда ли? — спросила она спустя пару минут элегантного молчания. В ней всё было элегантно: каждое движение, взмах ресниц, даже дыхание. Ну а речь, конечно, соответствовала положению. Изуку рассказывали, что её семья очень богата. Возможно, богаче семьи Тодороки. — Не могу не согласиться, — Изуку выпрямил спину и подхватил её манеру речи, чтобы не упасть в грязь лицом. — Моя поддержка не спасла бы наш класс. Победа уже у вас в кармане. — Нет, — она замотала головой, очень изящно, — я не о сегодняшней игре. Конечно, у нашего класса больше шансов победить, обсуждать это бессмысленно. Я говорю о том, насколько Тодороки-сан яркая личность. Изуку мысленно усмехнулся. Неужели она будет попрекать его дружбой с Тодороки? Может ли быть, что Яойорозу-сан претендует на место рядом с ним? Или её планы куда более глобальные? Изуку из обычного народа, ему не понять, что в голове у элиты. Но ведь Яойорозу-сан не просто так завела данный разговор. Хотелось поторопить её и скорее добраться до сути. — Урарака-сан рассказывала о том, что у тебя случилось, — голос её стал жалостливым. — Прими мои глубочайшие соболезнования твоей утрате. Комок подступил к горлу, и Изуку не смог вымолвить «спасибо». Да и не собирался он благодарить её. К жалости в голосе Яойорозу примешивался сарказм. Она не соболезновала, она ковыряла ноготками ранку, чтобы посильнее сделать больно. Изуку с трудом кивнул. Он никогда не считал, что достоин чужих соболезнований (искренних, конечно), на похоронах чувствовал себя ужасно неуютно, когда гости подходили в первую очередь к нему, а уже потом искали глазами родителей и остальную родню Каччана. Это пробуждало чувство вины. В словах Яойорозу он сильнее всего ощутил, как мало прав имел в отношении Каччана. Она словно вскрыла гнойничок под гладкой корочкой здоровой кожи, и всё его содержимое вылилось наружу. — Я и представить не могу, что ты испытываешь, — эта фраза ошибочно показалась Изуку искренней, потому что вслед за сладким мёдом полился чёрный дёготь: — Но я не хотела бы, чтобы ты утащил в пучины своего горя Тодороки-сана. Ты ведь не отпустил свою боль, а значит, не можешь жить полноценной жизнью среди своих сверстников. Находясь рядом с тобой, он будет постоянно вспоминать о своих печалях. Тодороки-сан к тебе ближе остальных, поэтому и пострадает больше всех. — Тодороки-кун — мой друг, я бы никогда осознанно не причинил ему вреда, — возмутился Изуку. Речь Яойорозу вытолкнула его из лап паники, после неё остался лишь гнев. — Вот именно осознанно, но мы часто делаем больно тем, кто нам дорог, совершенно не желая этого. «Так вот что ты думаешь на самом деле, Деку?» Снова Яойорозу бьёт в правильное место. Изуку никогда не хотел ранить Каччана. Он обещал, что никогда не ранит его. Обещал быть рядом, не отпускать руку, обещал, что простит каждое колкое слово, сказанное в детстве, каждый удар и забудет о пролитых тогда слезах. Он хотел отдать Каччану всё, что у него было. Всего себя. Целиком или по частям — не важно. И что в итоге? Наговорил столько глупостей и потерял его навсегда. Не сдержал ни одного обещания и позорно сбежал, словно трус. Наверное, Яойорозу-сан права. Изуку не лучшая кандидатура в друзья. Изуку жалок. Цепляется всеми руками за единственного человека, который принял его после случившегося. Первый друг. Его друг. Не друг Каччана, а друг Изуку. Он использует его, чтобы стать частью мира музыки, переспал с его братом и теперь скрывает это. Изуку полон ненависти, презрения и других отрицательных эмоций, полон противоречий, но он всё равно хочет бороться за эту дружбу, пока Тодороки лично не скажет ему всё то, что сказала только что Яойорозу. — Я много лет с ним знакома и вижу, как Тодороки-сан смотрит на тебя, — продолжала между тем Яойорозу-сан. — Не позволяй ему увязнуть в чувствах, которые причинят ему боль, прошу. — Это бред, — ничто больше не сдерживало Изуку. — Тодороки-кун относится ко мне, как к другу. Яойорозу-сан, ты выдумала что-то в своей голове, а теперь пытаешься запутать и меня. — Перед твоими глазами пелена прошлого, Мидория-сан, поэтому ты и не видишь очевидного, а я сужу по многолетнему опыту общения с ним, — она слегка вздёрнула носик, как бы показывая своё преимущество перед Изуку. Вдруг раздался громкий звук свистка учителя, и они оба повернули голову в сторону, где находилось табло с результатами игры. На площадке команда класса Тодороки радостно обнималась, что говорило об их победе. Под шумок Изуку встал со скамейки, и Яойорозу подняла голову. — Спасибо за твои советы, Яойорозу-сан, и за соболезнования тоже, но, пожалуйста, не вмешивайся больше в мою личную жизнь, как и в жизнь Тодороки-куна, — он безразлично посмотрел на неё. — Думаю, он этого не оценит. Учитель позвал всех сидящих на скамейках зрителей пройти в центр зала, и Изуку наконец нашёл вескую причину покинуть Яойорозу. Она же не могла сдвинуться с места. Холодный взгляд юноши пронял её до косточек.