Любовь, Смерть и Музыка

Как-то с детства повелось: Изуку всегда рядом с Кацуки. Ни у кого не возникало вопросов, когда на детской площадке они появлялись вдвоём. Соседи. Мамы-подружки. Было слишком очевидно, что мальчишки станут друзьями. Болезненный, хиленький Изуку привязался к сильному и смелому другу, поэтому всё детство они были не разлей вода. Но дети жестоки. Когда Кацуки начал выделяться среди сверстников, то заклеймил слабака Изуку бесполезным Деку. Но даже тогда тот не прекратил хвостом увиваться за ним. Всё равно находился рядом, пусть и частенько огребал от толпы разъярённых ребятишек. Кацуки нравилось чувствовать власть, и он своим детским мозгом не понимал, что причиняет другому боль. Зато он прекрасно понимал, что от него многого ждут. Лучший в учёбе — пожалуйста. Кучи кружков, спортивных секций, музыкалка — пожалуйста. На плечах ребёнка оказался огромный груз ответственности. Родители, друзья, учителя — всем нужно угодить, всем нужно понравиться. Быть идеальным — это стало аксиомой для Кацуки. А что до Деку, то он глупый и бесполезный. От него толку мало. Его и выбросить можно. Не просто соответствовать чужим ожиданиям. Вечный бег за далёкими идеалами сделал из Кацуки человека агрессивного, вспыльчивого, гордого и очень холодного. И восхищение им одноклассников и друзей медленно переросло в страх. Только Изуку оставался таким же. Только Изуку продолжал улыбаться и отчаянно тянуть к нему руку. В какой-то момент Кацуки едва не сломался. Поступление в среднюю школу давалось нелегко. Элитным то учебное заведение назвать было нельзя, но дома, да и в школе, требовали высших баллов, требовали полной отдачи от двенадцатилетнего мальчишки. «Наш Кацуки справится, наш Кацуки не будет довольствоваться проходным баллом, он станет первым», — так говорили учителя. И он уже не понимал, где его личное желание, а где их взрослый эгоизм. Никто не видел в нём человеческого в тот момент, все видели гения, способного на любой подвиг во имя чужих идеалов. Перед самым экзаменом его накрыла паническая атака. Кто-то скажет: перед важными событиями так бывает. Но Кацуки впервые столкнулся с этим. Он не знал, что ему делать. Он, гений, идеальный человек, оказался в безвыходной ситуации. Проиграть — значит умереть. Кацуки задыхался, сердце вырывалось из груди, у него тряслись руки, а к горлу подступала тошнота. Самое жуткое чувство из всех — чувство страха. Он ненавидел его. Он никогда его не испытывал. Изуку просто оказался поблизости. Быстро сориентировался, пока никто из остальных поступающих или преподавателей не заметил, что Каччану плохо. Отвёл в туалет, помог нормализовать сбитое дыхание, попытался хоть как-то отвлечь от тревожных мыслей и оставался рядом, держа за руку, пока Кацуки окончательно не успокоился и не пришёл в себя. Он поступил так не потому, что его заставили, не потому, что боялся гнева Кацуки. А потому что был другом. — Зачем ты это делаешь после всего, что между нами было, Деку? — спросил Кацуки. Он всё ещё держал руку Изуку. — Разве не проще дать мне опозориться перед всеми? — Каччан, я не злюсь на тебя, — сказал ему Изуку, — потому что понимаю, что на самом деле ты совсем другой. Мы с пелёнок дружим. Мне куда лучше знать, на что ты способен, чем всем тем стоящим в коридоре ребятам. — Спасибо, что помог, — опустив голову, промямлил Кацуки. Он крепче сжал чужую ладонь. — И прости. С тех пор всё в корне изменилось. Кацуки, как и ожидалось, набрал высший балл, поступил в среднюю школу вместе с Изуку. Он не перестал быть идеальным, но панических атак больше не было. Он быстро поднялся до первого в классе, всегда побеждал на фестивалях, успевал подрабатывать, собрал музыкальную группу. Кацуки был резким и грубым, но это не мешало ему ловить восхищённые вздохи одноклассников и одноклассниц. Но все понимали, что заполучить его невозможно. Изуку сначала считали его хорошим другом, потом — сторожевой собакой, а в итоге смирились, что он единственный, кто смог достучаться до каменного сердца Кацуки. И тихо завидовали. Изуку и сам не знает, когда их отношения переросли в нечто большее. Он всегда считал свои чувства к Каччану чем-то обычным и любил как друга. Позже осознал, что любит Каччана не только как друга. Хотя, скорее всего, это ему помогли осознать другие люди. Ну и Каччан, который держал его за руку, пока они возвращались со школы. — Мы встречаемся? — поднял этот вопрос Изуку. — К чему спрашиваешь? — удивился Кацуки. — Меня Урарака-сан спросила, встречаемся ли мы, — он задумчиво постучал пальчиком по подбородку, — а я не знал, что ей ответить. — Скажи, встречаемся. — А чем это отличается от дружбы? Мы проводим вместе время, играем в приставку, ходим друг к другу в гости, а ещё… Пока он пытался подобрать подходящее для друзей занятие, Кацуки склонился над ним и бегло поцеловал в губы. Опешивший Изуку захлопал глазами, чувствуя, как начинает гореть лицо, а его условно «друг» как ни в чём ни бывало продолжил чертить что-то в своей тетради. — Что ты сделал? — Поцеловал тебя вообще-то, — буркнул покрасневший Кацуки. — Этим друзья тоже занимаются? — Ты бы поцеловал Киришиму или Каминари? — Тьфу ты! Нет, конечно! — Тогда друзья так не делают. — Теперь постоянно буду с тобой так делать. — Я не против, — захихикал Изуку, прижимаясь плечом к плечу Каччана. Они были привязаны друг к другу тонкими нитями судьбы, и для всех их отношения стали примером. Многие удивлялись, как у них получается уживаться вместе. Вспыльчивый и дикий Бакуго вместе со спокойным и немного стеснительным Мидорией — две противоположности, притянувшиеся по закону жанра. Они смеялись над пересудами и были счастливы, несмотря ни на что. Казалось, их души и тела соединили где-то на небесах. Посему только небеса и были способны их разлучить. Дверь музыкального класса скрипнула, и Шото отвлёкся от гитары и записей, которые делал, подбирая различные аккорды. Он поднял голову и заметил Мидорию на пороге. Тот выглядел поникшим и, по всей видимости, чувствовал себя виноватым. В голове всплыл вчерашний диалог с Яойорозу. Говорить об этом с Мидорией не хотелось, не его дело. Но слова одноклассницы набатом стучали в висках: «Он встречался с парнем, который покончил с собой из-за него». Слухи — это всего лишь слухи. И нет в них ни капли правды. Так уж заведено. Надо было начать разговор, как-то объясниться за тот день. Шото уже не знал, как ему подступиться к Мидории. Что ни скажи, всё будет лишним. А чувства можно и похоронить в себе. Всё равно они никому не нужны. — Извини, что пропал, — первым прервал тишину Мидория. — И извини за то, что наговорил тогда. — Тебе не за что извиняться, — замотал головой Шото, — ты действительно не должен объяснять мне что-либо, если не хочешь. Я переступил черту. — Это я переступил черту и был груб. Теперь, когда Шото признался себе, что Мидория ему небезразличен, каждое сказанное им слово воспринималось иначе. Он едва сдерживался, чтобы не вскочить с пола, обнять его и не прижать к себе, стирая с его лица тоску и грусть. Не Шото обращены эти эмоции, они принадлежат другому. И как ворваться в сердце, занятое другим? — Поэтому я хочу, чтобы ты меня выслушал, — Мидория подошёл ближе и сел на пол напротив Тодороки. — Парень, которого мы встретили в тот вечер, это мой одноклассник со старой школы и мой друг, но по личным причинам мы не виделись и не общались с прошлого семестра. Я запаниковал и сбежал. Да, потому что этот человек, скорее всего, знаком с его умершим парнем. Шото знает. Шото догадался. Личная причина, ха? Всё намного сложнее, чем Мидория хочет выставить. Кто запаникует, встретив старого друга? Шото промолчал. Хотел послушать версию Мидории и сравнить её со сказанным вчера Яойорозу. — На самом деле я сбежал уже давно, — Мидория опустил голову и сцепил между собой пальцы. Волновался. — Кто вообще переводится на втором году обучения да ещё и в середине семестра? Наверное, у многих возникли вопросы. Я слышал, как меня обсуждали новые одноклассники. Не хочу показаться грубым, но это не их дело, и я не должен никому ничего объяснять, но ты, Тодороки-кун, — он резко посмотрел на Шото, — дорог мне как друг. Скрывать всё было бы нечестно по отношению к тебе. Как друг. Ещё пару дней назад Шото обрадовался бы, услышав эти слова, а сейчас они горьким ядом оседали в душе. Он не желает быть другом, но только это и может себе позволить. Есть ли хоть какой-то способ разорвать броню, в которую заковал себя Мидория? Сколько должно пройти времени, чтобы то прошлое кануло в лету? Шото рефлекторно подался вперёд, но остановил себя. Нет, брать его за руку будет слишком. Не для их уровня близости такое наглое действие. Кажется, Мидория заметил сомнение в движениях Тодороки, но никак не отреагировал на него. — У меня был любимый человек, — продолжил он, достав из кармана торчащие барабанные палочки. — Они принадлежат ему. Признаться честно, я никогда не понимал его любви к музыке, поэтому, возможно, не мог достаточно хорошо поддерживать в этом стремлении. Даже ревновал к группе и барабанам. — Мидория горько усмехнулся. — И теперь я хочу понять, что он чувствовал, сидя за инструментами. Глупое желание, правда? — Не знаю, — искренне ответил Шото. — Но я помогу тебе с ним. Даже брата уговорю всё-таки дать тебе несколько уроков. — Тодороки-кун… — глаза Мидории наполнились слезами. — Только не плачь — моё маленькое условие. — Ах, да, прости, — он потёр глаза рукавом школьной рубашки. Затем, словно опомнившись, добавил: — И я хотел сказать, что согласен вступить в вашу группу, если предложение ещё в силе. Шото слабо улыбнулся в ответ на его широкую улыбку. Он был счастлив, но чувство ревности кололо где-то в области сердца. Мидория делает это не из-за него. Всё дело в его бывшем парне, в прошлой любви, ещё неостывшей в его душе. Стать частью того мира, где находился его любимый, — вот и главная цель. Шото — инструмент. Но любовь к этому конопатому кудрявому мальчишке настолько захватила его, что он готов быть кем угодно, лишь бы находиться рядом. — В силе, конечно. — Ты над чем-то работаешь? — оживившись, Мидория подполз ближе к разбросанным бумагам и склонился над ними. Он коснулся шершавой поверхности листа. Изуку мало разбирался в нотах. Вернее, не разбирался вовсе. Каччан ворчал постоянно, когда он называл его нотные записи глупыми каракулями. У Тодороки-куна аккуратный почерк, совсем не такой, как у него. Тень печальной улыбки промелькнула на лице. Но Изуку быстро пришёл в себя. Подобные мелочи останутся вечным напоминанием о прошлом. Ему пора бы смириться. — Да, есть одна вещица, — Шото взял гитару поудобнее и коснулся пальцами натянутых струн. — То, что ты напевал в прошлый раз. Он сыграл несколько аккордов, которые, соединившись, создали красивую и очень мелодичную песню. Восторженный Мидория неотрывно смотрел на играющего Шото. Сердце стучало у обоих. Только одного восхищала музыка, а другой был без ума от мерцающих бликами зелёных глаз. Такие разные чувства, такие разные люди — но их объединяет эта песня. — Ты написал её? — воскликнул Мидория, стоило тому закончить. — Это пока сырой материал, ещё нужно добавить ударные и бас, — смутился Шото, почесав затылок. — Ну и лирика, конечно. — Ты имеешь в виду слова? — Да, те, что ты мог бы спеть, — после сказанного глаза Мидории сильнее заблестели. — О чём бы ты хотел спеть? — О чём? — он задумался. — Не знаю. Я не силён в выражении чувств, но могу ли я попробовать написать лирику? — Хочешь сочинить самостоятельно? — удивился Шото. — Да! Попытаться хотя бы. Вы все вносите в группу что-то своё, и раз уж я стал её частью, то хочу быть полезным. — Тогда надеюсь на тебя. — Я выложусь на полную! После решения Мидории вступить в группу началась пора постоянных репетиций. Тойя с неохотой, но согласился давать по пятнадцать-двадцать минут короткие уроки на барабанах. Изуку, если честно, немного побаивался брата Тодороки, но играл тот просто феноменально, поэтому в его профессионализме сомневаться не приходилось. Хотя Даби, как он просил себя называть, был требовательным учителем и часто позволял крепкое словцо в адрес Мидории, за что получал грозный взгляд младшего. Изуку эта сторона Даби не пугала. Наоборот, он напоминал ему Каччана. Тодороки казалось так же. Он знал о возлюбленном Мидории только то, что тот был барабанщиком. И данный факт раздражал больше всего. У Мидории глаза горели, когда он наблюдал за игрой Тойи. Это было не просто восхищение хорошим барабанщиком. Ну или так говорил Шото затуманенный ревностью разум. Мидория выглядел смущённым, общаясь с Даби. И первое время Шото пытался убедить себя, что дело в природной стеснительности друга, но сейчас все версии раздавлены под камнем зависти и ревности. Может, в чём-то он и был прав. Изуку действительно нравилось смотреть, как Даби играет, как улыбается, проходя по томам и хлёстко ударяя по натянутой поверхности сольника, пот стекает по вискам, а мышцы напрягаются. Но он сам не знает, кого видит в такие моменты. Даби собой всего лишь воссоздаёт образ другого человека, чьего лица Изуку не может вспомнить уже на протяжении нескольких месяцев. Он пытается. Отчаянно всматривается в худощавую спину Тодороки Тойи, в его растрёпанные волосы, собирает по крупицам, словно пазл, картинку из прошлого. Так же улыбался Каччан или иначе? Так же смеялся или иначе? Так же хмурился или иначе? Они похожи, или Изуку сходит с ума? — Я дописал ударные, хотите послушать? — в конце одной из репетиций предложил Даби. Песня Тодороки была почти готова. Мидория первым устроился перед ним. Какое-то особое значение имела для него эта мелодия, но Шото всё не решался спросить, кроется ли за ней история. Даби подмигнул мальчишке, отчего тот зарделся, а Шото, конечно заметив это, недовольно заскрипел зубами. Он демонстративно сел рядом и легонько толкнул Мидорию в плечо, чтобы отвлечь от разглядывания брата. — Подыграй мне, Шото, — коварно улыбнулся Даби, заставив его подняться с места и присоединиться к нему. Он словно знал, что сейчас испытывает Шото. — А сам никак? — Ну без гитары совсем не то. — Что вы как дети? — на место Шото уселся Хокс. — Играйте уже. Музыка заполнила помещение и привела в изумление своих немногочисленных зрителей. С барабанами песня зазвучала по-новому. Хокс уже продумывал, как отлично и он впишется в неё. А уж с лирикой она станет полноценным хитом. Изуку ощущал практически то же самое. Внутри него что-то щёлкнуло. И некогда размытый образ из прошлого начал медленно проявляться. Ещё не совсем чётко, но уже что-то большее, чем просто силуэт. Его на какое-то мгновение перенесло на несколько лет назад. Старый гараж. Запах машинного масла и резины. Стук барабанных палочек по деревянным коробкам, пластиковым бутылкам, жестяной посуде. Каччан играл на чём придётся, пока родители не подарили ему настоящий инструмент. Звук выходил ужасный, но Изуку нравилось слушать, как он пытался заставить бездушные предметы говорить с ним музыкой. Ему быстро надоедало, и он переключался на Изуку. Сначала просто вис на плече, потом невесомо целовал в висок, обнимал за талию, забравшись под футболку. «Каччан… что, если твоя мама зайдёт?» «Ну и плевать! Подумаешь?!» В его объятиях было тепло. Его ладони обжигали кожу, а поцелуи её залечивали. Сладкая истома накрывала с головой, и Изуку уже не осознавал реальность. Он полностью растворялся в своём любимом, шепча его имя и вздыхая от каждого жаркого прикосновения. С грохотом на пол падали коробки, катились вниз бутылки, и мама Кацуки с верхнего этажа кричала: «Можно потише?» Она не подозревала, что её не слышат, что в маленьком мире этих двоих настолько тесно, что даже звук извне не проберётся сквозь щёлочку. — Мидория? Эй, Мидория! Что-то плеснуло по лицу, и Изуку резко встрепенулся, словно пробудился ото сна. Это и правда был минутный сон. Перед ним, слегка согнувшись в коленях, стоял Тодороки-кун, а рядом — Даби с бутылкой в руках. — Чёрт, Даби! — возмутился Хокс. — Ты зачем его водой облил? — Чтобы очнулся, — хмыкнул Тойя и отошёл в сторону. — Всё в порядке? — Шото коснулся мокрой щеки ладонью. Его лицо было настолько близко, что у Изуку перехватило дыхание. Тодороки-кун выглядел очень обеспокоенным и несколько напуганным. Видимо, Изуку слишком сильно погрузился в собственные мысли и воспоминания. Тепло чужой ладони успокоило сердцебиение, и Мидория кивнул как на автомате. — Ты не отвечал, — объяснил Шото, — смотрел в одну точку и молчал. Ты действительно в порядке? — Простите, что побеспокоил, — Мидория машинально накрыл его руку своей, и Шото вздрогнул, но не отстранился. — Всё нормально. Песня была такой классной, вот я и… Простите… — Что ж, значит, на сегодня закончим! — Хокс хлопнул в ладоши. — Все по домам! Мидория, как будешь дома, прими тёплый душ и сразу ложись спать. — Хорошо, Хокс-сан. Шото резко отошёл назад. Он и так позволил себе лишнего. Влажная ладонь горела и зудела, и он не понимал, из-за напряжения это или от переполняющих его чувств. Даби прищурился, со спины наблюдая за братом. — Провожу до станции? — спросил Шото Мидорию. Не успел Изуку ответить, как его перебил Даби: — Шото, останешься? Нужна твоя помощь. Он, нахмурившись, посмотрел на Тойю. Нельзя было не догадаться, что брат сделал это специально и теперь улыбался, довольный своей выходкой. Мидория погладил Шото по плечу, заметив, как его расстроила просьба брата. — Не волнуйся, Тодороки-кун, я смогу добраться до станции, со мной правда всё хорошо. Помоги Даби-сану. Хокс пообещал Шото, что он проследит за Мидорией, и они оба покинули студию, попрощавшись с братьями Тодороки. Шото не любил оставаться с Тойей наедине. Всегда какая-то ерунда получается, и всё сводится к тупому скандалу. Он уверен, сегодня будет так же. Шото пусть и неосознанно, но злился на Тойю из-за Мидории, из-за его постоянных подмигиваний и переглядок. Он вёл себя, откровенно говоря, как ловелас. Спросить хоть Хокса — тот точно подтвердит. Тойя, в принципе, со всеми такой. То ли играет, то ли издевается. Вся жизнь для него долбанное представление, где он — главный актёр. У Шото нет желания принимать участие в этом цирке. — Ну и что мне делать? — Для начала перестать влюблёнными глазками пялиться на этого Мидорию, — усмехнулся Тойя, всучив братишке небольшую коробку, — и отнести это в подсобку. — Откуда… — Шото вспыхнул, чем выдал себя с головой. — На твоём лице всё написано. — Собираешься читать мне мораль? Я знаю, что вы с Хоксом… — он решил, что лучшей защитой будет нападение, но здесь Даби задаёт вопросы и даёт указания. — Я не собираюсь читать тебе мораль, — Тойя не дал ему закончить фразу. — Мне плевать, с кем ты трахаешься. Но этот мальчишка… Видел, как он за палочки свои держится? Я более чем уверен, что они принадлежат тому, по кому он отчаянно сохнет. Да и возле меня крутится, потому что я — барабанщик. — Ты и рад, — буркнул Шото. — Ревнуешь? Я, братишка, не хочу, чтобы тебе сделали больно и сердце разбили, а ты мне тут сцены закатываешь. — Я прекрасно знаю, что сердце Мидории занято, но я не сдамся. — Скука, — Даби демонстративно зевнул и вернулся к своим вещам, не обращая внимания на воодушевлённого брата. — Избавь меня от этой литературной мути. Если твоя игра в чувства хоть как-то скажется на группе, то я найду способ устроить вам райскую жизнь. Он повесил рюкзак на спину, прошёл мимо братишки с коробкой и, махнув ему рукой, бросил напоследок что-то вроде: «Приберись тут». И Шото оставалось только примириться с очередным заскоком Тойи.