Любовь, Смерть и Музыка

Это началось после смерти Каччана. Изуку думал, что дело в стрессе. Конечно, пережив такое, психика обязательно отреагирует. У Изуку этой реакцией были кошмары. Они снились с периодичностью в несколько дней. Иногда он мог даже уследить закономерность их появления и закидаться успокоительными из маминой аптечки на ночь. Он брал их тайно, пока мама на работе или отдыхает. Потому что обратись он к ней, то получил бы нагоняй, а на следующий день его отправили бы к психиатру. Мама в такие моменты бывает паникёршей. Хотя, может быть, самое время паниковать и бить тревогу. Изуку не знает. Это ведь всего лишь сны. Они стали его наказанием и вечным напоминанием совершённой ошибки. Просыпаясь в холодном поту, Изуку успокаивал себя только одной фразой: «Ты заслужил». Суждение в корне неверное, но никто не переубеждал его в обратном, и он внушил себе, что так правильно. Обычно снился один и тот же кошмар. Изуку с Каччаном сидят в его комнате и о чём-то увлечённо разговаривают. Слова с трудом можно разобрать, и он даже не пытается, просто слушает звучание родного голоса, ловит каждый вздох Каччана, и от этого становится хорошо. Беседа непринуждённая, в комнате светло, тепло. Их пальцы переплетаются, а голова Изуку покоится на плече Каччана. Он, как и всегда, не видит его лица, только яркое свечение от волос. Но эта идиллия длится всего мгновение. Помещение быстро темнеет, за окном раздаётся гром, молния сверкает, и холод окутывает со всех сторон. А мягкий голос становится безумно пугающим, когда с губ срываются роковые слова: — Это ведь ты убил меня, Деку. Порой обстановка менялась. И вот они уже в парке сидят на скамейке, в школе целуются за последней партой, в кафе пьют горький и так нелюбимый Изуку, но обожаемый Каччаном, кофе. Это не важно. Неизменной остаётся только фраза. Она всегда звучит одинаково. Бессвязная речь вмиг становится чёткой. Он произносит её без запинки, без пауз, без эмоций, словно ему всё равно, кем быть убитым, словно ему плевать, что нож в спину всадил любимый человек. И именно это всегда выбрасывало Изуку из сна — ощущение безразличия. Чувств больше нет. Любовь умерла вместе с ним, если вообще когда-либо рождалась. Когда успокоительные не помогали, он старался не спать. Сидел неподвижно, глядя на белую стену. Воображение рисовало и на ней страшные картины, но это хотя бы не так пугало, потому что он был готов к появлению монстра на стенах. Из-за такой вот бессонницы Изуку и пришлось бросить школу. Мама не возражала, даже причину не спрашивала, прекрасно всё понимая. Её сын потерял лучшего друга и самого близкого человека. Разве можно его винить за то, что он не хочет возвращаться туда, где всё только о нём и напоминает? Кошмары во снах со временем превратились в кошмары наяву. Он не замечал за собой изменений, но мама заметила. Несколько раз, когда она обращалась к сыну, он никак не реагировал, и её, заядлую паникёршу, это насторожило. Дьявол скрывался в деталях. Любая вещь, напоминающая о прошлом, утягивала Изуку в омут воспоминаний, и он застывал на месте, скованный ими. Когда никто не заставал его в таком положении, оно проходило само, заканчивалось, как и кошмары, той фразой. Изуку был заложником чувства вины. Нет, это не Каччан приходил к нему во снах, это его подсознание каждый раз напоминало об ошибке. Мёртвые не могут мстить, мёртвые не могут осуждать. Мы сами палачи себе и судьи. Но он не понимал этого, он думал, что все вокруг винят его в случившемся. Киришима-кун, Каминари-кун, Джиро-сан — они ненавидят его, ненавидят и не хотят пересекаться. В особенности Киришима. Он был свидетелем их последней ссоры, знает, что сказал Изуку, знает, что ответил Каччан. Знает всё. И ненавидит. А может, это Изуку ненавидит Киришиму. Он был там. Он мог бы остановить их. Он мог бы вмешаться. Мог бы не дать случиться их ссоре. Но Киришима просто смотрел и молчал, напоследок бросив на Изуку презрительный взгляд. Конечно, Каччан же его лучший друг, он всегда был и будет на его стороне. Может, он его любит? Может, ненавидит Изуку не только из-за случившегося? Может… — Хэй, Мидория, чего завис? Перед глазами промелькнула чья-то ладонь, и Изуку резко встрепенулся, выныривая из потока неприятных мыслей. Снова это случилось. Рядом стояла рослая широкоплечая девушка с длинными пепельными волосами и нетипичной для японок смуглой кожей. Незнающий мог бы спутать её с гяру с Акихабары, но у Усагиямы Руми, владелицы музыкального бара «Echo», не было с ними ничего общего. Она улыбнулась, когда убедилась, что с её работником на полставки всё в порядке, и потрепала его по зелёным волосам. — Я хотела попросить тебя разобрать шкаф в коридоре, — Руми указала в сторону выхода. — Там столько негодных пластинок. Винил уже не в моде, никто не просит ставить пластинки. У людей нет вкуса, что поделать. Она с недоверием посмотрела на Мидорию, коснулась его лба ладонью, затем — своего, и многозначительно закивала. — Всё хорошо? Ты какой-то бледный. — Устал немного. — Тогда возьмись за шкаф завтра, — предложила Руми. — Наг против, но с пластинками надо что-то делать. Руми держала этот бар со своей давней подругой, Наган. Они открыли его после старшей школы, сначала платили аренду за помещение, сами готовили, сами обслуживали, сами выступали. Бар был пристанищем бедных студентов, поэтому и цены здесь были соответствующие. Спустя пару лет им удалось подняться на этом деле, заработать достаточно денег, чтобы выкупить здание. Они наняли сотрудников, стали приглашать неизвестные группы выступать у них, и об «Echo» заговорили все вокруг. После возросшей популярности Наган редко появляется в баре, можно сказать, ведёт дела за кулисами, а Руми всё так же стоит за баром и разливает лучшую во всём городе «Маргариту». Раньше здесь Каччан подрабатывал, недолго, но Изуку довелось однажды побывать в баре вместе с ним. А после перевода в новую школу он устроился сюда, чтобы скоротать время, отвлечься, ну или чтобы понять чувства Каччана, прикоснуться к его миру, тому, что был недоступен Изуку. Вот такая маленькая прихоть. Руми не знала о ситуации Мидории, она не запоминала временных сотрудников. Возможно, и работал тут такой Бакуго Кацуки, да кто ж всех упомнит. Изуку тоже не любил об этом распространяться. В «Echo» он отдыхал душой и телом. Кстати, именно в этом баре ему пришла мысль научиться играть на барабанах. Усагияма предложила. Просто хозяйка часто замечала работника на сцене именно возле данного инструмента. Он мог часами бродить вокруг да около, не решаясь даже пальцем его коснуться. Так как причины она знать не могла, поэтому и сказала, чтобы брал он палочки в руки и шёл в музыкальный клуб школы, если такой у них есть. Когда он столкнулся с Тодороки в коридоре, Изуку в очередной раз возвращался оттуда, так и не решаясь войти и попроситься в ученики. — Знаю я одного безбашенного барабанщика, — завела она как-то разговор. — Свела бы тебя с ним, да он у нас вообще без тормозов. Поэтому сходи в школьный клуб, там, небось, поспокойнее будет. Мама Каччана отдала его палочки Изуку в день похорон, но притронуться к ним он решился только после предложения Усагиямы попробовать. Это было его бремя, которое Изуку нёс по собственному желанию. Да, Мицуки-сан навязала ему свою волю, когда принесла палочки вечером после кремации, но взять их — это был его личный выбор. — Вы ещё здесь? — из коридора в зал вошла Наган. Позади неё кто-то стоял, но она, как и Руми, славилась крепкой фигурой и атлетическим сложением, поэтому им не удалось разглядеть её спутника. — Думала, уже закрылись. — Наг, я же предупреждала, что сегодня генералить будем, — раздражённо фыркнула Руми. — Да-да, помню, — усмехнулась она. — А я тут сталкера поймала. Наган дёрнула за ворот, как оказалось, мальчишку и вытащила его из-за спины. Изуку не смог скрыть удивления, потому что держала она Киришиму Эйджиро. Он смущённо хихикал, глядя на строгую хозяйку. В отличие от Руми, у Наган была отличная память, и она помнила появляющегося в прошлом году вечерами в баре после окончания смены Киришиму. — Говорит, что ищет Мидорию. — Простите, — Киришима поклонился, насколько ему позволяла крепкая хватка Наган. — Ну, мы уже закончили, — Руми хлопнула Мидорию по спине. — Можешь забирать. Сердце Изуку сжалось. Разговора, видимо, избежать не получится. Эйджиро протянул Мидории баночку горячего кофе из автомата. Изуку не любит кофе. Наверное, Киришиме об этом неизвестно. Но в холодный осенний вечер такой напиток в самый раз. Мидория обхватил баночку руками, чтобы согреть ладони. Эйджиро присел на скамейку рядом. Он не знал, с чего начать. Надо бы извиниться за тот день. Он слишком резко накинулся на него с вопросами. Вместо того, чтобы поддержать, начал осуждать. Они же так давно не виделись, они так и не успели поговорить после похорон. Последнее, что Эйджиро сказал ему, было обычными соболезнованиями, какие говорят родственникам умершего. То же самое он сказал родителям Бакуго. Слово в слово. Но ведь с Мидорией они были друзьями. Может, тот ждал чего-то большего, чем просто «прими мои соболезнования». Кому, к чёртовой матери, они вообще сдались? Что они дадут Мидории? Успокоят душу? Помогут смириться? Нет. Это всего лишь слова. Пустышка. Они ничего не значат. Просто проявление уважения. Потому что так надо, а не потому что я так хочу. Как друг, Эйджиро должен был обнять, подставить плечо, пока Мидория плакал. А он дураком смотрел на то, как чужие слёзы льются по щекам, пока холодный ветер обдувает их, а тонкая струйка дыма из крематория поднимается вверх. Они вот так же сидели на скамейке. Эйджиро слушал всхлипывания и не мог выдавить ни слова. «Ты меня ненавидишь?» — спросил тогда Мидория сквозь завывания внезапно поднявшегося ветра и шум стучащих по крыше беседки капель дождя. Эйджиро не успел ответить или просто нашёл оправдание своему молчанию в лице появившихся Джиро и Каминари. Нет же, не ненавидит. Это Мидории впору его ненавидеть. Это ведь Мидория ушёл, сбежал, исчез, испарился, скрылся от них, сменил школу и номер телефона. И да, у него, чёрт возьми, была на это причина, а у Эйджиро такой причины нет. Мидория ни в чём не виноват. Не сегодня, так завтра это могло случиться. Не сегодня, так завтра Бакуго выбрал бы петлю вместо протянутой дружеской руки. Домысливать можно бесконечно. Эйджиро бы хотел залезть другу в голову и узнать, о чём тот думал, завязывая толстую верёвку узлом; о чём думал, вставая на табуретку у кровати. Но это невозможно. Зачем лишний раз накручивать себя поиском смысла, мотивов его поступка, причин? Эйджиро устал. Но разобраться им с Мидорией всё-таки необходимо. — Так значит, ты устроился сюда? Прости, я узнал об этом у твоей мамы, — он заговорил спустя минут десять. — Осуждаешь? — Изуку наклонил голову набок, глядя на Киришиму с насмешкой. — С чего ты взял? Это хорошее место, и Наган с Мируко зарплатой не обижают. Бакуго говорил, что тут даже подкармливают… — Эйджиро запнулся на этой фразе. Он не хотел упоминать друга в их разговоре. По крайней мере, не так. — Прости. — Боишься говорить со мной о Каччане? А разве ты не для этого пришёл? — Я пришёл, чтобы ответить на твой вопрос, который ты задал мне на его похоронах, — мимо проехал парнишка на мопеде, и последнюю фразу заглушил звук его мотора, так что Эйджиро повторил её: — На похоронах. Ненавижу ли я тебя? — Я спрашивал такое? — наигранно удивился Мидория. Лукавит. — Ты же помнишь, не притворяйся, — вздохнул Эйджиро, опустив голову. — Я не испытываю к тебе ненависти. Никогда не испытывал. Ты наш друг, Мидория, несмотря ни на что. Я не осуждаю тебя, если ты работаешь в баре, где работал Бакуго, не осуждаю, если ты решил учиться играть на барабанах. Но не закрывайся от нас, пожалуйста. Изуку встал со скамейки, оставив баночку кофе на ней. Он стоял неподвижно, устремив взгляд куда-то в сторону, пока Эйджиро не закончил говорить. Наверное, несколько месяцев назад он хотел услышать эти слова, но сейчас ему сложно поверить, сложно принять руку помощи, которую протягивает Эйджиро. Его сюда Джиро послала, он более чем уверен. — Киришима-кун, скажи, вы говорили с ним в тот день после того как… ну… Он же тебе что-то сказал, да? — Ты правда хочешь знать? Мидория кивнул. — Он сказал: «Снова я всё испортил». И больше мы с ним это не обсуждали. Похоже, понять, что он имел в виду, можешь только ты. — Киришима!!! — громкий голос Джиро вырвал Эйджиро из лап самобичевания, и он открыл глаза, перед которыми расстилалось тёмное небо. Сколько он просидел так после ухода Мидории, обдумывая их разговор? Кажется, он впервые ощутил себя не участником истории, а всего лишь свидетелем. Не другом, а всего лишь наблюдателем. Конечно, Эйджиро понимал, что мир Бакуго и Мидории слишком далёк от них, но надеялся, что хотя бы сотой частью себя они находились внутри, а не топтались перед дверью, словно непрошеные гости. Теперь к нему пришло осознание, что ни он, ни кто-либо ещё не знал и капли из того, что там происходило. — Чёрт! — Кьёка остановилась у скамейки. Она упёрлась ладонями в колени и пыталась отдышаться, как после десятикилометрового марафона. — Я же говорила, чтобы ты подождал нас. Где Мидория? — Ушёл, — безжизненно ответил Киришима. — Как это он ушёл? Что ты ему сказал, балбес? Позади них послышались частые шаги и тяжёлое дыхание приближавшихся Каминари и Ашидо. Это отвлекло Джиро и дало Эйджиро не отвечать на поставленный вопрос. Каминари сразу же плюхнулся на скамейку, а Ашидо повисла на плече подруги. Судя по всему, им пришлось бежать без остановки, что и подтвердила барабанщица, обратившись к Джиро: — Ты что, легкоатлетка, Кьёка-чан? Мы едва поспели за тобой. — Устал, — выдохнул Каминари и завалился на Киришиму. — Я так устал! А где Мидория? — Он ушёл, если верить Киришиме, — Кьёка пожала плечами. Она старалась не вмешиваться в личную жизнь своих друзей. Всегда сохраняла нейтралитет и не давала советов без надобности. Считала, что не имеет права доставать их своей заботой. Если им будет нужна помощь, то они могут просто её попросить. Кьёка, наверное, первая догадалась, что Бакуго с Мидорией встречаются. Они не афишировали свои отношения, но вокруг них всегда царила аура влюблённых голубков. И когда девочки в классе принялись обсуждать мальчиков, она сказала: «Бакуго и Мидорию сразу из списка прынцев исключайте, у них же там любовь-морковь». Урарака, которой тайно нравился Мидория, очень удивилась. Кажется, уже потом ей пришлось лично в этом убедиться. Забавно, что она не теряла надежды и даже призналась ему в чувствах, хоть и была отвергнута. Кьёке не понять всех этих романтических перипетий. Она не думала о любви, целиком посвящала себя музыке и пению. И все, кто её окружал, были такими же. Кроме Мидории. Он на удивление оставался далёким от музыки, несмотря на то, что его любимый человек весь погрузился в неё. Внимательная к мелочам Кьёка понимала, что увлечённость Бакуго порой становилась причиной для их ссор. Иногда тот приходил на репетиции недовольным, играл жёстче обычного, огрызался чаще или вообще всех игнорировал. Привыкшие к перепадам его настроения Киришима и Каминари не замечали этих редких метаморфоз. Но Кьёка, анализируя не только его поведение, но и поведение Мидории в школе, делала подобные выводы. Отношения без ссор невозможны — убеждала себя она. Пусть и такие идеальные. А потом случилось то, что случилось, и Кьёка не знала, что и думать. Мидория помощи не попросил, он закрылся в себе. На похоронах ходил бледной тенью среди родных, близких, друзей и знакомых умершего, словно он единственный здесь лишился какой-то важной части себя. И она не стала вмешиваться, даже увела Киришиму, чтобы он не устроил скандал. Увидев их, сидящих в беседке вдвоём, Кьёка почувствовала, как назревает конфликт. Крематорий — не место для этого. Так что она заставила Киришиму уйти. Плачущий Мидория — вот что отложилось в её памяти с того дня. Кьёка не изменила своим принципам находиться в стороне, но в этот раз им всем жизненно необходимо поговорить, обсудить и по возможности исправить какие-то ошибки. Да, Бакуго не вернуть, но это не значит, что дружба канула в лету. Слова Ашидо вдохновили и её. — Ему не нужна наша дружба, — хриплый голос Эйджиро заставил присутствующих вздрогнуть то ли от страха, то ли от неожиданности. — И мы ничего не можем поделать с тем, что Мидория решил избавиться от нас, раз мы так напоминаем ему о прошлом. Эти слова разозлили Кьёку. Она сжала руку в кулак и едва сдержала себя от того, чтобы залепить Киришиме пощёчину за его глупое нытье. Ашидо её опередила. Она не стала бить, но первая бросилась к нему, обхватив лицо Киришимы ладонями. Получилось слишком громко. Он застонал от боли. Хлопок оказался довольно-таки сильным. — Послушай, что ты несёшь? — Мина смотрела ему прямо глаза, а её коленка практически упиралась Киришиме между ног. Он хотел как-то намекнуть на это, но девушка была настроена решительно и на такие мелочи не обращала внимания. — Он сам тебе так сказал? Вот прям так и сказал? — Н-нет, но… — Никаких «но»! Киришима, ему же больно. И тебе больно. Если сегодня у тебя не получилось до него достучаться, то попробуй ещё раз. Только теперь не делай это самостоятельно, а дождись Каминари с Кьёкой-чан. Я понимаю, что ты обижен, но не вздумай сдаваться! Я буду поддерживать тебя! Киришима густо покраснел, и Ашидо тоже. Осознала, что сказала нечто смущающее. Она резко отстранилась и поправила причёску в попытках куда-то деть горячие руки. Каминари захохотал, обняв друга за плечи. А Джиро покачала головой, не в силах скрыть улыбки. — Давай поговорим с ним ещё раз, Киришима, — Кьёка протянула ему руку. — Вместе. На несколько секунд Эйджиро задержал на ней взгляд, но в итоге сдался, пожимая её. Хватит этой драмы, пора поступить по-мужски.