Любовь, Смерть и Музыка

Изуку бежал вперёд без остановки, подальше от тяжёлого прошлого, от всех этих болезненных воспоминаний, от эмоций и переполняющих его чувств. Не скрыться. «Деку…» Они его настигнут. «Выходит, это я виноват?» Воспоминания на самом деле расплывчаты. Образ в его голове размыт. Он не видел лица — только очертания силуэта. Он не слышал голоса — только неразборчивые звуки, словно от старой зажевавшей кассеты. Изуку щурился, приглядывался, но мужская фигура становилась всё дальше, превращаясь в дымку, пока совсем не исчезала. Она была повсюду и не была нигде. Уши закладывало, никакие звуки извне не могли достучаться до него. Подобное ощущение возникает, когда ныряешь под воду. Изуку бесконечно тонет, и никто, никто не может подать ему руку, которую он отчаянно тянет вверх, находясь в пучине своего горя. Тодороки схватил его за плечо и резко дёрнул на себя, чтобы наконец остановить. Они, кажется, пробежали уже пару кварталов. Мидория не отзывался на своё имя и, видимо, не собирался вообще останавливаться. Даже теперь, когда сделать лишнее движение ему не позволяла рука Тодороки, сжимающая плечо, складывалось ощущение, что мысленно он до сих пор бежит. Дыхание сбилось, и где-то с минуту Шото пытался восстановить ритм сердцебиения и хоть немного отдышаться. Мидория упрямо смотрел вниз. Он не плакал. Лицо его больше выражало смирение, нежели грусть. Наверное, отпусти его Шото сейчас, убегать он не станет. Но тот не решился рисковать. Им необходимо обсудить случившееся, хотя бы ради самого Мидории. Его состояние оставляет желать лучшего. Вдруг это паническая атака? Шото совсем не разбирается в этом и не знает, как оказать человеку в таком состоянии помощь. Но то, что бросать его будет очень опрометчиво, понимает. — Ты в порядке? — спросил Шото вкрадчиво, чтобы не спугнуть успокоившегося Мидорию. Мидория закивал. Он не был в порядке. — Ты знаком с этим парнем? — тишина. — Кто это был? Бывший одноклассник? А кто такой Бакуго? Это как-то связано с твоим желанием учиться играть? Молчание. Шото нервно поджал губы. Значит, у этих вопросов уровень доступа выше, чем уровень их дружбы на данный момент. Но если его не допустят к ним, то как он сможет помочь? А нуждается ли Мидория в его помощи? Вот главный вопрос, который стоило ему задать. Шото просто лезет не в своё дело, создаёт Мидории лишние неудобства. Он просто лишний. Обидно, до боли в костяшках. — Тсс, — прошипел Изуку, ощутив, как хватка Тодороки стала крепче. — Извини, — он резко убрал руку. Пальцы зудели. — Послушай, Мидория, если ты мне всё не объяснишь, я не смогу понять. — Прости, Тодороки-кун, но ты не поймёшь, даже если я объясню. Эти слова бьют под дых. Снова странное чувство обиды, разочарования. Шото — чужак. Пары месяцев общения явно недостаточно, чтобы стать кем-то родным, близким, своим. На что он рассчитывал? Чего он хотел? Шото, если честно, и сам не до конца в себе разобрался. Он хотел помочь, хотел подставить плечо или грудь, чтобы Мидория мог поплакаться ему, хотел утешить, погладить по кудрявой макушке. Теперь это невозможно. Шото нечего сказать в ответ, поэтому, приняв это долгое молчание за согласие, Мидория развернулся и побрёл куда-то в сторону жилых домов. Здесь можно свернуть к дороге и поймать такси. Тодороки так и остался стоять, проводив его потерянным взглядом. Пританцовывая у микрофона, молоденькая девушка с улыбкой на лице наслаждалась музыкой, льющейся из колонок. Гитара звучала немного фальшиво, но бас и барабаны перебивали эту дилетантскую игру. Когда закончился проигрыш, она прекратила танцевать и, схватившись за микрофон, начала петь. Она пела просто волшебно, она получала от процесса удовольствие, и бёдра её всё равно качались в такт музыки. Заводная мелодия так и умоляла пуститься в пляс, но танцевать и петь одновременно она не умела. Вот и совершала простые и не энергозатратные движения. Когда последний аккорд был сыгран, лицо её мгновенно помрачнело. Она резко повернулась к гитаристу, но не успела обрушить на него поток нецензурной брани. Её опередил басист, светловолосый парнишка. — Кири, бро, что случилось? Ты играешь сегодня ужасно, — из его уст слово «ужасно» звучало как нечто между «это невозможно слушать» и «ну, в принципе, сносно». — Устал? Возьмём перерыв? — Ты слишком добр к нему, Каминари! — наконец добавила свою ложку дёгтя вокалистка. — Он ни в одну ноту не попал. Скажи же, Ашидо? За барабанами сидела розовласая девушка с необычным цветом кожи и татуированными белками глаз. Она пожала плечами. С одной стороны вокалистка права, но с другой — не стоит так резко критиковать гитариста. Может, у плохой игры действительно есть причина. Киришима не из тех, кто косячит по собственной дурости. Он всегда ответственно подходит к репетициям, никогда не пропускает их, в отличие от той же Мины. Она в группе всего несколько месяцев, а уже успела зарекомендовать себя, как главную прогульщицу. — Я вчера Мидорию встретил. После этих слов лица вокалистки и басиста резко помрачнели. Мина же недоумевала. Никто с таким именем не был ей знаком. Но и Каминари, и Джиро молча вернулись к своим инструментам. Каминари осторожно коснулся струн, и звук, наполненный глубокой печалью, издала его гитара. Эйджиро тяжело вздохнул, прижимая инструмент к груди. Да, сегодня он и правда не в форме. И встреча с Мидорией такое себе оправдание. — Только не вини во всём себя, Кири, — тихо произнёс Каминари, глядя куда-то в пустоту. — Как мне не винить себя? Бакуго ведь был моим лучшим другом. Да, Эйджиро бы многое отдал, чтобы изменить прошлое. Только вот этого сделать нельзя. Даже с машиной времени не получится. Вмешиваться в то, что уже произошло, чревато последствиями. Но он бы всё равно попытался. Спас бы одну дорогую ему жизнь, пусть ради этого пришлось бы пожертвовать своей. Сейчас он может быть только благодарен кому-то за подаренную возможность стать достойным человеком. Он не интересовался музыкой до средней школы. В детстве мальчишек, кажется, кроме драк и войнушки ничего не волнует. И Киришима Эйджиро был таким же. Обычным. Ничем непримечательным. Но встреча с Бакуго Кацуки в средней школе изменила его жизнь, перевернула всё с ног на голову. Заставила осознать, что Эйджиро стоит на месте и медленно, по инерции, катится вниз. Бакуго был яркой вспышкой. Он был громким, шумным, тяжёлым, но одновременно очень лёгким. Простым, но сложным в понимании. И Киришима, впервые познакомившись с ним, сделал вывод, что им никогда не подружиться. Как бы ни так! Бакуго, несмотря на свой вспыльчивый и грубый характер, умел собирать вокруг себя народ. Его ставили всем в пример. Умный, сильный, ответственный, идейный — каждый день Эйджиро слышал от учителей и студентов массу эпитетов, описывающих Бакуго в самом идеальном свете. Он и был идеальным. Идеальным во всём, за что бы ни брался. Это какая-то магия, думал Киришима. И эта самая магия завлекла его, обычного мальчишку. Бакуго первым предложил собрать группу. Всё детство он ходил в музыкальную школу и поэтому отлично играл на барабанах. Но группа из одного барабанщика — это не группа. Киришима согласился. Он ничего не смыслил в музыке, думал, что ему медведь на ухо наступил, но азарт в глазах Бакуго зажигал и в нём стремление становиться лучше. Они начали с клуба лёгкой музыки. Там Эйджиро научился играть на гитаре, там они познакомились с Джиро Кьёкой, их нынешней вокалисткой, и там собрали группу. Каминари появился позже. Просто случайно услышал о наборе в группу и пришёл к ним со словами, что не прочь побыть басистом. Сопротивляться не стали. Так и создали небольшой, но дружный коллектив. Днём играли в клубе, вечерами оккупировали гараж в доме Бакуго, где у того была своя барабанная установка. А к старшей школе наработали свою аудиторию и прославились в узких музыкальных кругах. Эйджиро нашёл своего первого настоящего друга, благодаря которому обрёл и других друзей, поднял свою самооценку, поменял взгляды на жизнь, мировоззрение. Он перестал быть обычным. Он стал классным. Девчонки оставляли в шкафчиках записки с признаниями, поклонники заваливали лайками фотографии в соцсетях. И думается Киришиме, что всё это слишком захлестнуло его, раз он не заметил очевидных вещей, раз зациклился на себе и позабыл о человеке, который сделал ему имя. Каминари сказал бы, что тут ничего не попишешь, что они были бессильны. И Джиро бы с ним согласилась. Но как объяснить им, что Эйджиро действительно мог повлиять на ход событий. Мог, но не сделал этого. Бакуго был ядерным взрывом. Абсолютно неподдающийся контролю. Буря. Цунами. Он был сгустком безумной энергии, которую полностью направлял в свою безукоризненную игру, идеальную, как и всё, чем он занимался. Но среди всех, кто боялся, уважал, любил или ненавидел Бакуго, был тот, кто знал способ укрощения этого хаоса. Этот человек — Мидория Изуку. Наверное, Эйджиро, как и всякий в их школе, завидовал этим двоим. Они были двумя частями одного целого. Сейчас таких людей называют соулмейтами, не правда ли? Мидория не занимался музыкой, но он всегда был рядом с ними. Сидел по три часа на репетиции, хвостиком ходил за Бакуго и его компанией и стал важным элементом группы. Одного его тихого «Каччан» хватало, чтобы вышедший из себя Бакуго становился покорным и покладистым. И ребята из группы радовались, когда Мидория приходил помогать. Они встречались, что очевидно. Но это была не такая любовь, какую мы привыкли видеть в кино. Сплетение двух душ. Любовь на грани одержимости. Нечто необъяснимое, но являющееся самим собой разумеющимся. Словно иначе и быть не может. Не должно. Все видели двух людей, созданных друг для друга. На самом деле так было не всегда. Бакуго бы и не рассказал, но их общие одноклассники с младшей школы говорили, что раньше Мидория был жертвой жестокой травли, которую возглавлял сам Бакуго. В какой-то момент в них что-то изменилось, что-то надломилось в них обоих. И они нашли своё спасение в этих болезненных чувствах, преодолели барьеры, стоявшие на их пути друг к другу. Когда Эйджиро спрашивал об этом у самого спокойного из них, у Мидории, тот всегда отвечал одно: «Я не держу на Каччана зла. Мне не за что на него злиться». А ведь было за что, было. Он отпустил боль, злость и ненависть. И Эйджиро с некоторой гордостью смотрел на друга. Такой сильной личностью являлся Мидория. Бакуго же часто повторял: «Я ему сильно задолжал». Эйджиро уважал его за эти слова. Спустя долгие годы он смог признать свои ошибки, осознать свою вину и попытаться их исправить, переступив через собственное эго. Достойный человека поступок. Они дышали друг другом. И когда дыхание одного оборвалось, другой начал задыхаться. Эйджиро не любил вспоминать те роковые три дня. Серьёзная ссора. Его бездействие. Самоубийство. Бакуго нашёл Мидория. Следствие заключило сразу: никакого криминала. В крови обнаружили большое количество алкоголя. Хотя это было ясно и по разбросанным по всей комнате банкам из-под пива. После похорон Мидория не появлялся в школе. Потом учительница сказала, что он временно перешёл на домашнее обучение, а с началом нового семестра и вовсе — что он перевёлся в другую школу. Эйджиро его не обвинял, понимал, почему он так поступил. Всё здесь напоминало ему о Бакуго, они с группой напоминали ему о прошлом. И их Мидория тоже не мог видеть. Не хотел видеть. Он бы не научился заново дышать свободно, находясь рядом с ними. Оборвав все связи, возможно, Мидория спас себя. Эйджиро знал, что Мидория ненавидел его, и убедился в этом вчера. Он не позволил себе погнаться за ним, не имел на это никакого права. Зачем травить друг другу душу? Как всегда говорит Джиро, что было, то было. И им тоже необходимо всё отпустить. — Лучше бы репетировал, а не ныл, — резка, как и обычно. Джиро не бесчувственная, просто смирилась. — Ты же хотел, чтобы мы разучили его песню. А теперь? Ну встретил ты Мидорию, и что? — Да ничего, просто он… — Эйджиро замолчал, не знал, какое описание подобрать. — Выглядит замученным. А ещё он, кажется, играет. У него были палочки Бакуго. — Простите, я немного не в курсе, но кто такой Мидория? — Ашидо приподняла руку, как на уроке, когда просит выйти в уборную. — Парень нашего предыдущего барабанщика и наш друг, — с улыбкой ответила Джиро. — Но мы с весны не виделись по ряду причин. — Так увидьтесь! Что вам мешает? Я знаю, что случилось с вашим барабанщиком, но это не повод бежать от прошлого. Вы ведь так и не поговорили после его, ну… смерти? Никогда не поздно это сделать. Эйджиро задумался над словами Ашидо. Как человеку вне ситуации, ей легче говорить, но одновременно в её словах больше искренности. Она непредвзята, поэтому и честна. И прислушаться к ней будет единственно верным решением. После той встречи с незнакомцем из старой школы Мидории они с Шото не виделись. На следующий день Мидория просто не пришёл в класс музыкального клуба, где они обычно собирались, и Шото понимал причину. Но он всё равно ждал его там каждый день. Ждал и когда Мидория придёт на их репетиции с группой. Уже даже Тойя ворчал на хмурого Шото, который «снова играет посредственно». Ссора с Мидорией, если это можно было назвать ссорой, сказалась на настроении и на его игре. Он не знал, как к нему подступиться. Как сказать, что Шото хочет знать о Мидории всё, не важно, сможет ли он понять, не важно, насколько эта информация ужасна, в каком свете она выставит Мидорию? Он всё примет. Он просто хочет быть рядом, поддерживать. Он не хочет видеть эту неописуемую печаль в глазах Мидории, эту боль и оставаться бессильным перед ними. Оставаться бесполезным. Разве друзья так поступают? Шото никогда не умел выражать своих чувств. Если честно, он и чувств своих толком разобрать не мог. Дал им заочно название дружбы и решил не копать глубже. Но желание не бросать Мидорию было искренним, в нём он был уверен на все сто процентов. Так продолжалось около недели, и Шото понимал: чем больше времени пройдёт, тем сложнее им будет всё вернуть. Ведь они знакомы всего каких-то пару месяцев. Такие недолгие отношения легко разрушить без последствий. Погружённый в собственные мысли он изредка реагировал на одноклассников. На уроках больше витал в облаках, обдумывая случившееся. Он только и делал, что пялился на закрытую дверь, а когда пытался коснуться дверной ручки, лишь обжигался. Стул неприятно скрипнул, и Шото резко поднял голову. Это была Яойорозу. Она двигала парту к его, поэтому пришлось отодвинуть и стул. Тот посмотрел на неё с недоумением. Яойорозу поняла, что задумчивый Тодороки совсем не слушал учителя, и объяснила свой поступок: — Нас на пары разделили для заданий, сказали, что Яойорозу и Тодороки вместе. — А, прости, я отвлёкся. — Всё хорошо, — улыбнулась она и присела напротив, открыв учебник на нужной странице. Та пестрила химическими формулами, из которых необходимо составить уравнение реакции. — Давай ты займёшься верхней частью, а я возьму вторую половину. Тодороки кивнул. Они с Яойорозу тоже давно так непринуждённо не общались. Кажется, дружба с Мидорией отнимала у него всё время, да и мысли были забиты только новым другом. Карандаш издал характерный звук, коснувшись бумаги, и в классе воцарилась тишина. Все были заняты заданиями. Яойорозу иногда отрывала взгляд от тетради и поглядывала на Тодороки. Тот переглядки одноклассницы замечал. Она словно хотела что-то сказать, но не решалась. — Как дела у Мидории-сан? Мне показалось, у вас что-то произошло. Давно не видела вас вместе, — наконец она нарушила своё молчание. Шото поджал губы, чтобы не нагрубить ей в ответ. В её голосе сквозило сарказмом. Конечно, умница и красавица Яойорозу Момо всё про всех знает. Эта её притворность жутко бесила Шото. Она только с виду милая и целомудренная, а на деле язвительная и жестокая. К горлу подступало неприятное чувство. Откуда оно возникло? Чем оправдано? — Экзамены, сама понимаешь, — ответил он нейтрально. Он не обязан объясняться перед ней. — Всё время уходит на подготовку. — Ну, может оно и к лучшему, — многозначительно добавила она и вернулась к решению химии. А Шото так и остался сидеть с раскрытым от возмущения ртом и пялиться на Яойорозу, посеявшую интригу. Чего она этим добивалась, оставалось только гадать. Он не мог позволить себе спросить, это вызвало бы лишние подозрения. Но ему и не пришлось ничего делать. Выдержав паузу, Яойорозу продолжила: — О Мидории-сан ходят нелицеприятные слухи, — она помялась, как бы смущаясь собственных слов. Ну, конечно, целомудренная девушка не может обсуждать какие-либо слухи, в институте благородных девиц тому не учат. — У Урараки-сан есть друзья в его старой школе. Там произошла страшная трагедия с участием Мидории. Видимо, по этой причине он перевёлся. Но я волнуюсь, Тодороки-сан, не хочу, чтобы и тебя он довёл. — Довёл? — Шото не узнал своего голоса. Яойорозу наклонилась вперёд, не хотела, чтобы их слышали другие одноклассники, или просто делала вид. Она снизила тон и практически шёпотом произнесла то, чего Шото боялся большего всего. Ему открыли дверь, но за дверью стояла Яойорозу с её мерзкой, отвратительной улыбочкой. Она преподнесла чужую тайну на роскошном блюде. — Говорят, он встречался с парнем, который из-за него покончил с собой в прошлом семестре, — Яойорозу наслаждалась своим триумфом. Она ломала на куски сердце Тодороки, не подозревая об этом. — Как же его звали? Я забыла. А! Вспомнила, Бакуго Кацуки, да, именно так. «Это же… палочки Бакуго?» Теперь Шото осознал, что за чувство разрастается внутри: он влюбился в человека, который никогда не будет его.