Коснутся души

Я не ненавижу тебя

Во всё то время, что младший из братьев находился в Раю, он никогда не думал, что когда-нибудь снова увидит это знакомое лицо — хмурое, резкое, но до боли родное. Каждая частичка его души словно зовёт обратно, тянет, несмотря на всё, что когда-то произошло между ними. потому что, несмотря на то, что Каин совершил, Авель всё ещё что-то чувствует. что-то тёплое, живое. вместе с этим теплом в нём всё ещё сидит страх. он всё ещё обижен. Авель всё ещё хочет плакать, когда видит старшего брата – хочет убежать к матери, спрятаться в её объятиях. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы веков он ни прожил, Авель, кажется, никогда не перестанет бояться Каина. сейчас, стоя перед ним – перед этими алыми глазами, которые, как и в последний день, наполнены гневом, – Авель чувствует эту странную смесь: тепло, боль, отрешённость и даже собственный гнев. он никогда не думал, что способен злиться на него… но, оказывается, способен. и всё же он тянулся к брату. Сколько бы боли ни было, Каин оставался его братом. Когда Авель спустился в Отель, он думал только о своей обычной работе – говорить с грешниками, рассказывать им о Рае, о возможности искупления. он протягивал руку помощи каждому, кто готов был попытаться. никогда не ожидал, что однажды встретит здесь того, кто однажды лишил его жизни. Но вот он – Каин. В аду. Всё это время. Всю эту вечность, которую они прожили раздельно. и теперь Авель стоит напротив него, не зная, что должно бы делать дальше. внешность Каина теперь совсем не напоминала тот образ, который много веков жил в голове младшего брата. он больше не был человеком – не совсем. Что-то от прежнего Каина в нём ещё оставалось, но теперь это существо было в четыре раза выше Авеля, с алой кожей, вытянутыми когтистыми пальцами и красными, как раскалённый металл, глазами. изо рта торчали длинные, острые, почти звериные зубы – один только замах такой твари мог бы разорвать Авеля пополам, так же легко, как когда-то в поле. Но Каин ничего не делает. Стоит. смотрит. словно не верит собственным глазам. Ведь перед ним – первая жертва. Его жертва. тот, кого не должно быть здесь, в аду. Таким, как Авель, просто не место в этом месте. и Каин это знает. от этого внутри него вскипает ярость — густая, сжигающая, неуправляемая. Всё существо хочет взреветь, обрушить гнев на младшего брата, спросить, каким чёртом он здесь делает. Как мог спуститься в это место, где воздух сам по себе пропитан грехом так глубоко, что пачкает любую душу, едва она делает вдох. Ему нельзя здесь быть. Этой чистой душе не позволено ступать по земле, крови. Но Авель идёт вперёд. он дрожит – всем телом, не пытаясь скрывать. но идёт. Медленно, осторожно, как ребёнок, который учится делать первые шаги. — Кайн? — голос звучит тихо. смотрит на брата снизу вверх, рассматривает каждую деталь: когти, кожу, зубы, огромную фигуру. Но главное – глаза. он ищет в них хоть что-то знакомое, хоть тень того старшего брата, которого любил, боялся и никогда не смог забыть. Каин отводит взгляд. он не может выдержать этот взгляд, не может смотреть в эти глаза, которые, несмотря на вечность и смерть, всё ещё помнят его человеком. он злится – на всё. На Авеля. на себя. на давний поступок, который стал его проклятьем. На то, что этот момент вообще случился. потому что, увидев братские глаза, Каин впервые за столетия чувствует не только ярость. Чувствует боль. И это бесит его сильнее всего. Авель подходит достаточно близко настолько, что теперь между ними остаётся всего пара шагов. — Мне кажется… это ты. Пожалуйста, скажи, что это ты, Кайн. Каин медленно наклоняет голову, разглядывая его сверху вниз, будто пытаясь решить, сон это или издёвка судьбы. Потом низко, глухо рычит: — Что тебе нужно? Зачем ты спускаешься в это отвратительное место? Авеля пробирает дрожь сразу. не от страха – от этого голоса. Пусть Каин теперь выглядит иначе, почти монструозно, но в голосе всё осталось прежним: та же хрипотца, тот же раздражённый, недовольный тон, который Авель помнил всю свою короткую жизнь. и от этого почему-то становится теплее. Совсем немного, но всё же. Уголки его губ едва заметно поднимаются. — У меня тут, понимаешь,… некоторая работа. — Он немного заикается – Но это не важно. Я всё ещё не могу поверить… это действительно ты, Кайн! в груди младшего брата мгновенно вспыхивают десятки чувств – тёплых, болезненных, противоречивых сплетаясь в одну огромную бурю. Он хочет спросить всё сразу. Что Кайн делал все эти годы? Как жил? Как умер? Что почувствовал, когда оказался здесь? Скучал ли он… по нему, по отцу, по матери? столько вопросов срываются с языка, толкают его вперёд, будто дитя, который снова увидел близкого человека после долгих столетий одиночества. Но один взгляд на выражение лица старшего брата — и всё внутри сжимается. Кайн злится. Сильно. и это не та ярость, что была раньше – детская, вспышками. а что-то глубже, тяжелее, как будто огонь, тлеющий веками. Авель почти физически чувствует это. и вместе с этим вспоминает то, что знал всю жизнь: свои собственные правила. не злить старшего брата. Если он зол – лучше не попадаться на глаза. если уж попался… пеняй на себя. Авель знает, что они давно не дети. Прошли через слишком многое, умерли, изменились, стали другими существами. Но какая-то маленькая, застрявшая в груди часть всё ещё шепчет: осторожнее. Не дави. Не подходи слишком близко. Младший брат замирает, глядя на Кайна огромного, краснокожего, с когтями и алыми, злорадно светящимися глазами и понимает, что внутри всё равно узнаёт в нём своего брата. Того, которого он когда-то боялся. Того, которого он всё равно… любил. Кажется, сейчас Кайн не способен ни на что. он – один из самых сильных грешников Ада, чудовище, перед которым дрожат. Его кровожадность, хитрость, подлость – легенда. Нет никого, кто мог бы сравниться с ним в жестокости. Но именно сейчас, впервые за бесконечно долгую вечность, он не знает, что делать. Перед ним стоит его первый грех. первая кровь, которую он пролил. первая жизнь, которую он отнял собственными руками. Его младший брат. Тот самый, что в детстве бесконечно таскался за ним хвостом, цеплялся за его одежду маленькими пальцами, смешно коверкал его имя – «кйн» – и всё равно смотрел на него так, будто Кайн был целым миром. Когда Кайн был жив, он почти не чувствовал вины. Не думал о случившемся, не возвращался мыслями к мёртвому телу. Но… спустя первую сотню лет в Аду что-то начало шевелиться внутри него. нечто тяжёлое, липкое, болезненное. Он стал вспоминать. Как поднимал камень. Как бил до хруста костей, до крови, до тишины. Как Авель, задыхаясь, просил его остановиться. Как звал его братом – до самого последнего вдоха. Двести лет. Триста. Тысячи. этот голос всё ещё звучит в голове Каина — такой же тихий, просящий, живой. Он ненавидит это. Ненавидит себя. Ненавидит тот момент, который сломал их обоих. и сейчас, когда Авель стоит перед ним –живой, чистый, сияющий светом, который Каин давно забыл, – что-то разрывает его тёмное сердце изнутри. До такой степени, что он едва удерживается от желания вырвать себе глаза, лишь бы больше не видеть перед собой того, кого когда-то убил. Ему бы легче было выдержать тысячу пыток, чем этот один взгляд. – Уйди. Слово срывается с губ Каина, сухое и резкое, но оно больше для самого себя, чем для Авеля. Внутри что-то сжимается, ком поднимается в горле, и Кажется, будто проглатываешь гвозди острые, холодные, оставляющие жгучую боль, которая не отпускает. Авель молчит. Стоит спокойно, чуть дрожа, взгляд его скользит по Каину, но слов нет. молчание словно усиливает всё внутри старшего брата боль, вину, гнев и тоску, которые он давно пытался спрятать. Кайн отводит взгляд, пытаясь собраться с собой. но Авель не слушает его. он лишь едва отшатывается от голоса Каина – будто этот голос снова возвращает боль, впивается в старые, давно зажившие раны. и, наверное, так оно и есть. Сначала Авель крепко зажмуривает глаза, будто пытаясь удержать себя в руках, но он не уходит. Не сейчас. Да, он боится. Да, его пробирает дрожь так, что пальцы он прячет в складках одежды, лишь бы Кайн этого не видел. Да, он даже готов к тому, что старший брат убьёт его второй раз – возможно, у Каина хватит сил, злости и ярости, чтобы это сделать. Но несмотря на страх, Авель остаётся. стоит перед ним, как когда-то давно, когда был маленьким и упрямым, всегда находя тысячи причин идти за Каином, даже когда не следовало. у него больше никого нет. Ни матери, ни даже их вредного, сурового отца. Всё исчезло, растворилось в той давней трагедии, в грехе, который навсегда расколол их семью. теперь перед ним стоит брат, которого он не видел с момента собственной смерти. Да — демон. Да — причина его гибели. Но уйти сейчас? Это кажется невозможным. Авель знает: если повернётся и уйдёт, то потеряет Каина окончательно. Навсегда. И потому Авель стоит здесь, несмотря на страх, несмотря на воспоминания, несмотря на всё, что между ними. он просто не может снова отпустить брата не после стольких лет тьмы и одиночества. Кайн отходит. Молча. Делает несколько тяжёлых, гулких шагов вперёд. но… он слышит шаги за собой. Лёгкие, тихие, упрямые. вдруг – маленькая человеческая рука хватает его за пальцы. Тёплая ладонь. Живая. Кайн замирает. Его пробивает дрожь – не от страха, нет, а от той нервной, рвущей грудь смеси чувств, на которую демон давно считал себя неспособным. Светлое, почти забытое чувство от прикосновения… и отвращение к самому себе за то, что он позволяет этому чувству существовать. Позволяет младшему брату быть так близко к монстру, которым стал. Правильнее было бы оттолкнуть Авеля, бежать прочь. но он не двигается. Кайн оборачивается. и первое, что он видит — глаза брата, полные слёз. Сердце сжимается резко, словно когти сомкнулись внутри. Опять. опять он ранит Авеля просто своим видом, своим существованием. Авель плачет… из-за него. Авель торопливо отмахивается краем мантии, стирая капли с ресниц. Глотает горечь, втягивает воздух и дрожащим голосом говорит: — Я не уйду. Не сейчас, когда мы наконец встретились. Кайн отворачивается, голос становится низким и хриплым: — Уйди, Авель. Уйди. Ты помнишь нашу последнюю встречу. Ты помнишь, что я лишил тебя жизни. — Я помню, — тихо отвечает Авель. — Но не оставляй меня. Я хочу, чтобы ты остался. Потому что… что бы ты ни сделал, ты мой брат. А я — твой. Кайн выплёвывает слова, будто они ядовитые: — Я брат, который убил тебя, Авель. Я твой убийца. он резко дёргает руку, пытаясь вырваться из хватки, сделать шаг назад, разорвать эту невозможную связь. но Авель делает то же самое — ровно столько шагов вперёд, сколько Кайн. — Кайн, не уходи, прошу… — голос Авеля срывается. У Каина дёргается скуловая мышца. Он почти рычит: — Наши пути разошлись давным-давно. На глаза Авеля снова вырываются слёзы. он пытается моргнуть, скрыть их, но они катятся сами. — Нет… Кайн, как же ты не видишь? — голос дрожит, но он не отступает. — Это наша встреча. Так и должно быть. Бог свёл нас снова. Он знает, что мы должны были встретиться… что это правильно… — Это чушь и глупость, Авель. Если бы твой бог хоть что-то слышал, если бы был тем, кем ты его считаешь, он бы не позволил этому случиться. — Голос грешника низкий, почти кричащий. — Разве это не издевательство? Он позволил убить тебя. Он позволил… чтобы ты снова увидел меня. Чтобы ты снова дрожал. Чтобы ты снова чувствовал страх. Что может быть хуже? Кайн выдыхает тяжело, резко. в его глазах не только гнев, но и отчаяние, которое он прячет. — Раз твой бог допустил это, то лучше бы тебе бежать и молиться, чтобы мы больше никогда не встретились вновь! — Кайн рвёт воздух словами, словно пытаясь оттолкнуть Авеля силой голоса. Авель делает шаг вперёд. — А может, я молил о том, чтобы увидеть тебя? Кайн резко замирает. — Что ты говоришь…? — Может, я хотел увидеть тебя. Эти слова ломают его. Кайн резко размахивает руками, как будто пытаясь отбросить от себя невидимую нить, связывающую его с братом. Голос поднимается до настоящего рева: — ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК?! Ты хотел увидеть меня? Меня? Ты обезумел?! Ты молился за меня?! Ты ДОЛЖЕН ненавидеть меня! Я убил тебя! Из своей слабости, из злости, из того, что я был… плохим человеком! У него нет сил держать ярость. Она превращается в боль, в усталость. Впервые за столетия у него дрожат ноги. Впервые за века он чувствует, как по щекам текут слёзы — тяжёлые, горячие, обжигающие. Он шепчет, будто ломается: — Ты должен ненавидеть меня… и я бы… я бы принял это. Я бы понял, если бы ты хотел вогнать мне нож в сердце. Но то, что ты говоришь сейчас… Авель собирается с мыслями, вздыхает и выдыхает. Так, чтобы у него получилось сказать это правильно. — Я не ненавижу тебя, Кайн. Кайн поднимает взгляд. — Почему…? — он едва выдавливает. Авель улыбается сквозь слёзы – очень грустно, очень по-детски. — Потому что я люблю тебя. Кайн замирает. Кажется, каждая мышца в его огромном теле перестаёт слушаться. он будто превращается в камень. а потом словно сила просто покидает его – он падает на колени. так, что теперь их глаза с Авелем оказываются на одном уровне. Кайн всегда знал одну вещь: Авель не умеет врать. Никогда. и сейчас в его лице, в этих глазах – та же самая честность, что и в тот последний день, когда он смотрел на брата снизу вверх, за секунду до удара. сейчас он видит: Авель действительно не ненавидит его. Он… любит. Авель осторожно протягивает руку маленькую, человеческую, тёплую и касается его лица. Пальцы скользят по грубой, нечеловеческой коже, мягко, как будто касаются не чудовища, а всё того же старшего брата, которого он помнил при жизни. этом прикосновении столько родного, знакомого, что Кайна пронзает дрожь. Будто кто-то резко сорвал с него все защиты, оставив голым перед правдой, от которой он бежал веками. из его алых, демонических глаз начинают стекать слёзы. в горле сбивается тысяча извинений. они копятся, давят, царапают изнутри, как будто рвутся наружу одновременно. Но Кайн знает – как бы он ни говорил их, десять раз, сто, тысячу – этого всё равно будет мало. Недостаточно. Ничто не сможет вернуть Авелю ту жизнь, которую он забрал. Никогда. он просто смотрит на младшего брата, как тот гладит его лицо, и чувствует, как внутри ломается что-то огромное, древнее, чёрное — то, что он носил в себе со дня преступления. и впервые за всё время, проведённое в аду, Кайн чувствует себя не демоном, не грешником, не убийцей. он чувствует себя старшим братом. Авель не раздумывает ни секунды. он наклоняется вперёд и обнимает брата – так крепко, насколько позволяют его человеческие руки. это выглядит почти смешно: мягкая, маленькая фигура прижимается к огромному демону, колоссу, чья тень может накрыть половину поляны. ладони даже не могут сомкнуться у Кайна за спиной слишком велика разница. Но сейчас это не имеет никакого значения. Авель утыкается лицом в грудь брата, и дрожит, но не от страха. Ему просто больше нечем держать себя. Впервые за многие столетия он позволяет себе быть братишкой рядом с тем, кого потерял ещё в самом начале мира. – Я простил тебя, – шепчет он едва слышно, будто боится спугнуть сам момент. – Если тебе… если тебе когда-нибудь это поможет — просто знай. Я простил. Кайн закрывает глаза. слова, простые и тихие, проникают глубже любого копья. они бьют точно в то место, которое болело веками – в пустоту, в душевную дыру, которую он пытался засыпать яростью, одиночеством, жестокостью… но ничего не помогало. Авель продолжает: – Я не могу больше быть один. Понимаешь? Мне… мне сейчас как никогда нужен ты. Старший брат. Ты. с каждым словом руки Авеля крепче сжимаются на его коже, будто он боится, что Кайн исчезнет, если ослабит хватку. и вдруг так неожиданно, что он сам себе не верит – Кайн чувствует, как изнутри опадает то, что душило его веками. он чувствует, как в нём рушатся стены толстые, чёрные, древние. опускается злость. опускается бешенство. и самое страшное – опускается вина. не исчезает. Нет. она всё ещё там тяжёлая, неровная, прожигающая… но впервые за долгие-долгие годы она перестаёт быть невыносимой. она перестаёт быть тем, что определяет его существование. он знает: он никогда не простит себя. этого не случится. но он также знает: у него есть долг перед Авелем – огромный, вечный, тот, который он не сможет вернуть полностью. Но он может хотя бы начать выплачивать его. Кайн должен выполнить роль старшего брата — той, которой он вёл себя слишком плохо при жизни. медленно, с осторожностью, словно боится сломать Авелья, поднимает свои огромные, когтистые руки… и обнимает его в ответ. Сжимает так, как когда-то давно, в далёком детстве, когда Авель был маленьким. впервые за тысячелетия Кайн позволяет себе не быть чудовищем. он просто – брат.