disease

***

По ощущениям прошло часа полтора, прежде чем меня отпустило. Химический пожар внутри постепенно угас, оставив после себя выжженную пустыню. Тело, измученное и преданное, наконец, позволило мне провалиться в тяжёлый, бессознательный сон. Прошло два дня. Донован больше не появлялась. По крайней мере, пока я была в сознании. Эта мысль сверлила мозг: а приходила ли она, когда я спала? Стояла ли в дверном проёме, наблюдая? Или я окончательно перестала быть для неё даже интересным экспериментом? Я уже чувствовала себя лучше. Физически. Тело залечило синяки, прошла слабость. Но внутри всё было разбито. Я отчаянно хотела вернуться к себе, в свою комнату, к своим книгам, к знакомым стенам, которые, по крайней мере, не хранили памяти о её холодных руках и запахе лекарств. Но стоило мне сделать шаг к выходу из палаты, как на пути возникала медсестра — безликая, вежливая и непреклонная. — Рано ещё, мисс Лэйн. Показатели ещё не в норме. — Но я чувствую себя хорошо, — пыталась я возражать, но голос звучал слабо и неубедительно. — Распоряжение профессора Донован. Без её разрешения мы не можем вас выписать. Её распоряжение. Эти слова были прочнее любых ремней. Я была пленником не этой палаты, а её воли. И это заточение было куда страшнее. Оно означало, что игра не закончена. Что она где-то там, за стенами, решает, что делать с этой «болезнью» дальше. Или просто ждёт, пока я окончательно сломаюсь от неопределённости. Я возвращалась к койке, к окну, за которым лежал мёртвый, серый мир. Ожидание становилось новой формой пытки — тихой, растянутой и оттого ещё более изощрённой. Каждый шаг медсестры за дверью заставлял сердце замирать: не она ли? И я понимала, что даже когда меня отсюда выпустят, я уже никогда не буду по-настоящему свободной. Потому что тюрьма теперь была не снаружи. Она была во мне.  Я стала злиться. Сначала это было тлеющее раздражение, потом — горькая обида, а под конец — ясный, холодный гнев. Они держали меня здесь, как вещь, по её прихоти. И я мирилась с этим слишком долго. Я потребовала позвать ко мне Донован. Когда медсестра попыталась меня успокоить, я начала кричать, стучать кулаками по металлической двери, пока костяшки не заныли. Я подняла такой шум, что игнорировать это стало невозможно. В итоге, испуганные или просто желающие тишины, они позвали её. Меня это забавляло. Горьковатое удовлетворение кольнуло внутри. Не только я одна бесприкословно исполняла её приказы. Она пришла. Вошла в палату с таким выражением ледяной злобы на лице, что воздух вокруг словно застыл. Её взгляд, острый как бритва, сразу нашёл меня. — Чего тебе? — раздражённо, сквозь зубы, спросила она, будто я оторвала её от самого важного дела в мире. — Я уже хорошо себя чувствую. Можно мне вернуться к себе. Пожалуйста, — я специально протянула последнее слово, вложив в него всю мольбу, всю подобострастную нежность, на которую была способна. И тут же заметила, как её недовольство превращается во что-то иное. Глаза сузились, в их глубине вспыхнул знакомый холодный азарт. — Пошли, — коротко приказала она. Облегчение, смешанное с тревогой, ударило в голову. Я наконец-то встала с этой проклятой койки, ноги чуть подкашивались от слабости и волнения. — Вещи оставь здесь. Их потом принесут, — сухо добавила она, уже разворачиваясь к выходу, её каблуки отчётливо стучали по полу, призывая следовать за ней. Я шла за ней, как послушная тень. Смотрела на её роскошные серебряные волосы, на то, как плавно двигаются её бёдра в идеально сидящих брюках. Каждый её шаг был проявлением власти, и я, как загипнотизированная, шла на этот магнит. Мы дошли до её лаборатории. Она открыла дверь, пропустила меня первой жестом, в котором была не учтивость, а ритуал. Я переступила порог, и тут же за спиной раздался щелчок замка. Она зашла сама и заперла дверь. Свет не горел, лишь пару настольных ламп освещали темное пространство.  Я обернулась. Она стояла у выхода, опершись спиной о дверь, и смотрела на меня тем пронзительным, оценивающим взглядом, от которого перехватывало дыхание. Так любезно с её стороны, — пронеслось в голове с горькой иронией. Она не просто выпустила меня из одной клетки. Она заперла в другой. В своей. И я сама этого добивалась. — Лэйн. — Она начала, проходя мимо меня и направляясь к своему креслу. Её плечи были отведены назад, поза выражала полное владение ситуацией. Воздух в лаборатории сгустился, наполняясь знакомой смесью дыма, старых книг и её духов. — Ты зря всё это затеяла. — Её голос был ровным, безразличным, будто она констатировала научный факт. — И я дала тебе шансы прекратить эту чушь. Но ты меня не слушаешься. Хотя вижу, что пытаешься доказать обратное. Она откинулась на спинку кресла, закурила. Дым заклубился вокруг неё, создавая дымчатую ауру. Её холодные голубые глаза, смотрели на меня, пронизывая насквозь, выискивая каждую слабость, каждую трещину. — И что мне с тобой делать, а? — Усмехнулась она, коротко и беззвучно. — Мешаешься под ногами только… Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. Ожидание было хуже любого крика. Она ждала моего ответа, моего оправдания, моей мольбы. Она наслаждалась этой тишиной, этой безвыходностью, которую сама же и создала. Я глубоко вздохнула и встретила её взгляд, не отводя глаз. — Вы всегда находите применение тому, что мешается под ногами, профессор, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.  — Ты права. Но какую пользу я могу от тебя получить? — Спросила женщина, изящно выгибая бровь. Её взгляд скользнул по мне с головы до ног, холодный и оценивающий, будто я была образцом в лаборатории, а не живым человеком. В её тоне не было насмешки. Был чистый, безжалостный прагматизм. И это обжигало сильнее любого презрения. Я для неё была уравнением с неизвестными, и она требовала решить его. Воздух застыл. Гул вентиляции казался оглушительным. Польза. Что я могла предложить, кроме одержимости, которая её раздражала? Кроме тела, которое она уже отвергла? — Вы можете получить то, чего нет ни у кого другого, — мой голос прозвучал тихо, но чётко. Я сделала шаг вперёд, нарушая дистанцию, которую она всегда устанавливала. — Абсолютную преданность. Не из страха. Не из долга. А потому что… я хочу этого. Я смотрела прямо в её ледяные глаза, позволяя ей видеть всё — и боль, и одержимость, и ту тёмную, бездонную верность, что стала моей сутью. — Вы говорите, что это болезнь. Но даже болезнь можно направить. Использовать. Я — оружие, которое никогда не выстрелит в вас. Я — зеркало, которое всегда будет отражать только вашу волю. Разве это не польза? Возможность иметь что-то… совершенно своё. Я не умоляла. Я предлагала. Зная, что для такой женщины, как она, это единственный язык, который она могла понять. Я предлагала себя не как жертву, а как инструмент. Самый опасный и самый надёжный из всех. Она улыбнулась. Не той ядовитой, насмешливой ухмылкой, а медленной, почти одобрительной улыбкой, от которой по спине пробежали мурашки. — Молодец. Всё-таки я не ошиблась, и это радует, — Донован выдохнула дым, и клубы заволокли её лицо на мгновение, словно дымовая завеса перед приговором. Сердце ёкнуло. «Не ошиблась». В чём? В том, что я достаточно сломана? Доступна? Полезна?  — Знаешь, я дам тебе то, что ты хочешь, — её голос приобрёл интимный, заговорщицкий оттенок. — Будешь мне докладывать об отряде. Внутри всё похолодело. Даст, что я хочу… Сердце застучало чаще. Но потом пришло осознание. Докладывать об отряде. Об Анне, Дмитрие, Греге… Обо всех, с кем мы делили хлеб и опасности. — Я знаю, что они что-то готовят против меня. Хотят убить или сместить, неважно. Ты должна узнать их планы и доложить о них мне. И может, даже попытаться их разрушить. Она замолчала, давая мне переварить информацию. Предательство. Чистое, безпринципное предательство. Ценой его была она. Её внимание. Её милость. — Ну что, Лэйн? — её голос прозвучал тихо, как скользящее лезвие, а глаза прищурились в насмешке. — Пойдёшь против всех? Лишь бы поваляться в моих ногах? Её слова были ударом ниже пояса, обнажая самую суть моего позора. Это был ультиматум, обёрнутый в обещание награды. — Я дам тебе то, что ты хочешь, и, возможно, не раз… — Она снова ухмыльнулась, сделав затяжку, и её взгляд скользнул по мне, обещая, угрожая, соблазняя. Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь мир сузился до её кабинета, до её дыма, до этого выбора. Справедливость, долг, дружба — всё это было абстракцией, блёклым фоном перед ослепительной, чёрной дырой её воли. И я знала ответ. Знала его ещё до того, как он сформировался на губах. Потому что «все» — это просто люди. А она… она была смыслом. Религией. Карающим и дарующим божеством. Я медленно кивнула, не в силах вымолвить слово. Это было согласие, падение. И в этой бездне не было ничего, кроме сладкого, всепоглощающего пламени её одобрения. — Скажи. — Донован это явно забавляло. Она медленно качалась на кресле, не отводя от меня взгляда, и в её глазах плескалась тёмная, довольная усмешка. Я чувствовала себя провинившейся школьницей, которая виновато оправдывалась перед строгой директрисой, зная, что наказание неизбежно, но и в нём есть своя горькая сладость. — Да. Пойду. Против всех. Чтобы валяться у тебя, — я сделала акцент на местоимении, стирая последние следы формальности, — в ногах. Она закрыла глаза. На её лице на мгновение отразилось что-то вроде глубокого, почти чувственного удовлетворения. Я видела, как напряглись мышцы её шеи, как губы слегка приоткрылись в беззвучном вздохе. Она пила мою покорность, как вино, и опьянялась ею. — Подойди. Её голос прозвучал тихо, но с такой властной интонацией, что мои ноги повиновались раньше, чем сознание. Я сделала несколько шагов по скрипящему полу, пока не оказалась прямо перед ней. Запах дыма, мелиссы и её духов ударил в голову, кружа её. Она не открывала глаз. Её рука с самокруткой лежала на подлокотнике, другая — на колене. Я стояла, ожидая, затаив дыхание, вся превратившись в слух и ожидание. — Опустись, — скомандовала она, и в голосе её прозвучала сталь. Я опустилась перед ней на холодный пол, не сводя с неё взгляда. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри царила странная, оглушённая тишина. Я сделала это. Я перешла черту. И теперь смотрела в лицо своему падению, и оно было прекрасно. Она наконец открыла глаза. Её взгляд, тяжёлый и полный владения, скользнул по моему лицу, по моей сгорбленной позе. — Теперь ты моя, — прошептала она, и в этих словах не было ласки, лишь констатация. — Совершенно моя. И если ты посмеешь разочаровать меня… Лес покажется тебе милой прогулкой. Её рука поднялась, и пальцы впились в мои волосы, не лаская, а проверяя их густоту, владея ими. — Поняла? Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да. Я поняла. Я продала душу. И в этом аду, у её ног, я наконец обрела то, чего так жаждала — полное, безраздельное принадлежание ей. — Сядь. — Она указала мне ладонью на своё бедро. Я поднялась с пола, отряхнула несуществующую пыль со штанов — глупый, автоматический жест, попытка вернуть хоть каплю самообладания. Потом, медленно, осторожно, опустилась на её колени. Я оказалась слишком близко, наши лица разделяли сантиметры. Дыхание перехватило. Руки, предательски пустые, сами легли на её плечи, на тонкую ткань рубашки, под которой угадывалась твёрдая мускулатура. Донован не сопротивлялась. Не отстранилась. Она сидела неподвижно, и я чувствовала, как бьётся её сердце — ровно, спокойно. А она… она слышала, как пульсирует моя кровь. Бешено, отчаянно. И не только в висках или сердце. Стыд и возбуждение слились в один пылающий клубок внизу живота. И она знала, читала во мне это всё, как в открытой книге. Она потушила сигарету о пепельницу на столе, и этот резкий, окончательный звук вернул меня к реальности. Её внимание теперь было целиком на мне. Её рука, сильная и цепкая, сжала мою талию, прижимая ближе, закрепляя своё право на это тело. Я уже ничего не соображала. Мысли распались, остались только ощущения: тепло её бёдер подо мной, запах её кожи, вес её руки. — Давай, покажи, что ты можешь, — томно сказала она, и её голос, низкий и бархатный, проник прямо под кожу, отозвавшись дрожью во всём теле. Это было разрешение. Приказ. Искра, брошенная в бочку с порохом. — Но не смей касаться моих губ, — добавила она уже строже, и в этих словах была последняя, нерушимая граница. Я кивнула, не в силах говорить, и прильнула губами к её шее. К тому месту, где пульс бился ровно и властно. Я целовала её кожу, дыша её запахом, чувствуя её вкус — дымный, солёный, запретный. Мои губы скользнули вверх, к линии челюсти, к мочке уха, я кусала её с почти болезненной нежностью, слыша, как её дыхание стало чуть глубже, чуть слышнее. Её пальцы впились в мою талию сильнее, и этот болезненный захват был лучшей похвалой. Она позволяла. Она принимала эту дань. И в этой унизительной, экстатической близости я была по-своему счастлива. Я была её творением, её грехом, и в этом не было ничего, кроме жгучей, всепоглощающей правды. Одна моя рука, дрожа, опустилась с её плеча на талию, ощущая под тонкой тканью рубашки твёрдый, собранный мышечный корсет. Она в ответ сжала сзади мою шею, её ладонь легла на затылок — не лаская, а направляя, контролируя угол моего наклона, силу прикосновения. Я стала целовать ещё нетронутую часть её шеи, чуть ниже линии волос, где кожа была особенно нежной. Я кусала её с осторожной жадностью, чувствуя, как под губами вздрагивают мелкие мускулы, и тут же смягчала укусы влажным теплом языка, заливая воображаемые следы. Как же она восхитительна… Её неприступное, отточенное, сексуальное тело сейчас было подо мной, отдавалось моим губам, и я чувствовала его живую, сдержанную реакцию. И больше никто. Эта мысль жгла изнутри ярче любого пламени. Никто не коснётся её так, как это буду делать я. Пусть я и не владею ею целиком — она никогда не позволит этого, — но эта часть её, эта интимная география от уха до ключицы, будет отмечена моими губами, моим дыханием, моим безумием. Она будет принадлежать только мне. А я… я буду принадлежать ей целиком. Без остатка. В этом был чудовищный, идеальный баланс. Она простонала. Короткий, сдавленный, непроизвольный звук, вырвавшийся из самой глубины. И этот звук был нектаром, был мёдом для моих ушей, слаще любой похвалы. Это была победа. Крошечная, личная, но победа. Её железная воля дала трещину, и сквозь неё прорвалась плоть. Я прижалась губами к тому месту, из-за которого сорвался этот стон, пытаясь впитать его в себя, удержать, сделать своим трофеем. Её пальцы на моём затылке сжались сильнее, и я поняла этот сигнал — приказ продолжать. И я повиновалась, с наслаждением подростка, нашедшего наконец своё истинное предназначение. Мои руки, всё ещё робкие, но уже осмелевшие от её молчаливого разрешения, скользнули от её талии к основанию рубашки. Я отстранилась, чтобы увидеть пуговицы — маленькие, перламутровые, преграда между мной и её кожей. Пальцы дрожали, когда я принималась расстёгивать их одну за другой, обнажая полоску безупречно белой кожи и тёмное кружево бюстгальтера. Я поймала её взгляд. Он был тяжёлым, довольным, с хищной искоркой игривости в глубине. Она наблюдала, как я дрожу, как тороплюсь, и это её забавляло. Наши лица были так близко, что я чувствовала её дыхание — ровное, с лёгкой примесью дыма. Мне безумно хотелось её поцеловать. Сорваться с этой указующей высоты и прильнуть к её губам, чтобы узнать, холодны ли они, как её взгляд, или обжигают, как её прикосновения. Я задержала взгляд на её губах, и она заметила это. Её губы не дрогнули, лишь одна изящная бровь изогнулась, напоминая о запрете. Жестоком, непререкаемом, что я этого не получу.  И тогда я спустилась с её колен, опустившись на пол перед ней. Взяв её за талию обеими руками, будто в молитвенном порыве, я приникла к её телу. Мои губы нашли зону декольте, ту самую, что открывала расстёгнутая рубашка, и ту часть груди, что не была прикрыта кружевным бюстгальтером. Она была восхитительна. Божественна. Идеальна. Её кожа под моими губами была упругой, тёплой, живой. Она трепетала от каждого моего прикосновения, от поцелуя, от осторожного укуса. Я чувствовала, как под этой кожей бьётся её сердце — всё так же ровно, но, возможно, чуть быстрее. Я покрывала её поцелуями, как карту, которую хотела выучить наизусть, оставляя невидимые следы своего обожания, своего помешательства. Она не издавала больше ни звука, но её молчание было красноречивее любых стонов. Её рука легла на мою голову, не гладя, не поощряя, просто лежала там, как символ владения. И в этом подчинении, в этом добровольном рабстве у её ног, я нашла ту близость, о которой мечтала. Пусть искажённую, пусть ядовитую, но — настоящую. Мои руки, уже осмелевшие, скользнули под расстёгнутую рубашку. Ладони встретили тёплую, гладкую кожу её спины, а затем, движимые жаждой и дерзостью, поднялись выше. Пальцы нашли её грудь, упругую и тяжёлую, прикрытую лишь тонким кружевом бюстгальтера. Я чуть сжала, ощущая под ладонью её совершенную форму. Она дрогнула. Не отстранилась. Не остановила. Но её тело, до этого момента отдававшееся моим ласкам с холодной снисходительностью, вдруг выдало крошечную, непроизвольную судорогу. Лёгкий, едва уловимый вздох, застрявший в горле. От этого по моей коже побежали мурашки, и внизу живота всё сжалось от острого, почти болезненного торжества. Я могу. Я могу задеть её. Вызвать в этом бесстрастном человеке хоть тень физической реакции. Я продолжила целовать её шею и декольте, но теперь мои прикосновения стали смелее. Губы и язык исследовали каждую линию, каждый изгиб, впитывая её запах и вкус, а руки под рубашкой поглаживали нежную кожу у края кружева, то сжимая его в порывистом желании, то отпуская, чтобы вновь ощутить упругость её груди. Я не смела смотреть ей в лицо. Боялась увидеть там гнев или, что хуже, насмешку. Вместо этого я уткнулась лбом в её ключицу, дыша ей в шепотом, который был полон и мольбы, и одержимости. — Ты… — выдохнула я, не в силах сдержаться. — Ты просто… шикарна.. Все остальные слова были в моих дрожащих пальцах, в горячих поцелуях, в абсолютной, животной покорности, которую я ей дарила. Я была её вещью, и в этот миг она позволяла этой вещи прикасаться к самой себе. И в этом была невыразимая, извращённая сладость. Всё произошло в одно мгновение — её руки, сильные и властные, сомкнулись на моей спине и талии, и я снова оказалась на её коленях, прижатая к ней так плотно, что наше дыхание смешалось. Моё место — здесь, и это осознание сводило с ума.  Словно опьянённая этой близостью, мои губы вновь нашли её шею, а руки, уже не робкие, а уверенные в своём праве, вернулись к её груди. На этот раз пальцы скользнули под кружевную преграду бюстгальтера, и кожа к коже, моя ладонь медленно, почти благоговейно, провела по её округлости. Она была тёплой, упругой, идеальной. И она снова простонала. Тише, сдавленнее, но для моего слуха это прозвучало громче любого взрыва. Мои глаза закатились от волны, что накатила на меня — смеси триумфа, желания и абсолютного саморазрушения. Я начала непроизвольно, по-животному ёрзать на её коленях, ища трения, облегчения, чего угодно, лишь бы хоть как-то унять этот пожар, что она сама разожгла во мне. Её пальцы впились в мои бока почти болезненно, сжимаясь сильнее, и этот удушающий захват был лучше любой ласки. В голове, опьянённой её близостью, проносились обрывки мыслей, безумные и лихорадочные: Неужели она позволяет мне? Ей самой это нравится? Раз она подпускает меня к себе так близко, значит, я не просто инструмент, не просто болезнь… Моя прекрасная, жестокая, недосягаемая Донован… Я прижалась лбом к её плечу, теряя остатки стыда и контроля, полностью отдаваясь ощущениям и той порочной надежде, что, возможно, где-то в глубине этого ледяного сердца есть щель, в которую пробивается мой ядовитый, но такой желанный свет. Я гладила ее спину, обнимая, прижимаясь ближе. И она, на удивление, крепко держала меня в ответ.  — Достаточно. — Её голос прозвучал прерывисто.  Я сползла с её колен и встала перед ней. Всё тело горело, губы пульсировали, а внизу живота тлел неутолённый огонь. Я ждала. Ждала ещё каких-то слов, приказа, осуждения — чего угодно, лишь бы продлить эту связь. Женщина хищно улыбалась, её глаза блестели тёмным торжеством. Но, поймав мой взгляд, она попыталась вернуть себе маску холодной серьёзности, сгладив улыбку. Получалось плохо. Она была сыта и довольна. Женщина начала застегивать рубашку. Я как зачарованная смотрела на неё.  — Я жду информации. Тогда и продолжим. — Она вновь усмехнулась, коротко и беззвучно, и в этой усмешке было всё: и обещание, и угроза. Плата за следующую дозу её внимания была назначена.  Я покорно кивнула. Слов не было. Они застряли в горле комом стыда, возбуждения и безоговорочной покорности. — До встречи, Лэйн. — Попрощалась она и отвернулась на кресле к столу.  — До встречи… — Сказала я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. Я вышла из лаборатории. Ноги дрожали и подкашивались, а сердце бешено стучало, отдаваясь в висках. На руках, на губах, на коже — повсюду всё ещё была она. Её запах, её тепло, следы её прикосновений. Это был и трофей, и клеймо. Я почти бегом добралась до душа. Ледяные струи обожгли разгорячённую кожу, но не смогли смыть её. Сомкнув веки, я прислонилась к влажной стене, и образ её — улыбающейся, властной, разрешающей — вспыхнул перед глазами с новой силой. Руки, всё ещё дрожащие, сами потянулись вниз, к источнику пульсирующего напряжения, что она во мне оставила. С мыслями о ней, о её руках на моей талии, о её сдавленном стоне, я трогала себя, снимая это мучительное, сладостное напряжение. Каждый вздох, каждый спазм был посвящён ей. Это было падение, осквернение, молитва. И в горькой сладости этой разрядки я понимала, что я всё равно значу для неё больше, чем кто-либо другой. И больше, чем она показывает мне. И эта связь, грязная и порочная, была прочнее любой другой в этом гибнущем мире.