disease

***

Я открыла глаза. Тихо. Слишком тихо. Я умерла? В ушах не звенело, в теле не было привычной ломоты от холода. Только странная, отдалённая тяжесть. Я привстала на локтях. Всё тело ныло, будто меня переехал грузовик. Вокруг горел белый, безжалостный свет. Стерильный и холодный. В раю? Попыталась встать ещё раз, но почувствовала, как за рукой что-то движется, лёгкий рывок и тихое позвякивание. Повернула голову. Капельница. Тонкая трубка уходила в вену на моей руке. Значит, я жива. Мысль пронзила сознание, острая и болезненная: Она спасла меня? Как это случилось? Что произошло после того, как тьма поглотила меня в лесу? В голове — хаос, обрывки воспоминаний: снег, холод, отчаяние. Я требовала ответов. Силы не было, чтобы подняться, но адреналин заставлял сердце биться чаще. Я стала ждать, впиваясь взглядом в дверь, сжимая кулак свободной руки. Через минут двадцать пришла Анна. Молча, с каменным лицом, она проверила мои показания, поправила капельницу. Игнорировала мои вопросы, смотря куда-то в пространство позади меня. — Анна, — хрипло прошептала я. — Как я оказалась в лесу? Кто меня спас? Ты что-то знаешь об этом? Где профессор? Позови её. Я не могла успокоиться. Слова вылетали бессознательно. Анна нахмурилась, услышав последнюю просьбу. Её лицо исказилось странной гримасой — не то жалости, не то брезгливости. — Тётя очень зла на тебя, — коротко бросила она и вышла из палаты, не оборачиваясь. Сердце упало. Очень зла. Эти слова обожгли сильнее любого мороза. Я закрыла глаза, пытаясь совладать с дрожью, пробирающей всё тело. И ждала. Каждая секунда растягивалась в вечность. Через минут десять дверь снова открылась. Медленно, не скрипя. На пороге стояла Донован. На её плечах, поверх строгой одежды, был накинут белый медицинский халат. Он сидел на ней, как мантия на королеве. Она быстро, оценивающе окинула меня взглядом — с ног до головы, задержавшись на капельнице, на моём бледном лице. И ничего не сказала. Её молчание было громче любого крика. — Это вы сделали? — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Её глаза, холодные и бездонные, нашли мои. Она медленно подошла и села на край койки. Пружины слабо скрипнули под её весом. Вот бы она осталась тут сидеть навсегда.. Она не спускала с меня взгляда, и в её глазах не было ни гнева, ни ярости. Лишь ледяное, безразличное превосходство. Она замахивается. Я вижу это движение, отточенное и неотвратимое. И я понимаю — сейчас будет больно. На этот раз у неё получилось меня сломать. Удар обжигает щёку, но боль физическая — ничто. Треснуло что-то внутри. Из глаз, против моей воли, брызгают слёзы. Горячие, постыдные, неконтролируемые. Я всё ещё люблю её. Эта мысль ясна и чудовищна. Это сделала она. Бросила в лес на верную смерть. Но не дала мне умереть. И сейчас снова мучает. Играет мной. Обида, горькая и удушающая, сжимает горло. Слёзы льются с новой силой, тихие, безнадёжные. Я не пытаюсь их сдержать. Я просто смотрю на неё сквозь эту водяную пелену, пытаясь разглядеть в каменных чертах хоть каплю того чувства, что сжигает меня изнутри. Но вижу лишь холодное, удовлетворённое отражение моего собственного падения. Она отводит взгляд. Что-то в ней дрогнуло.  Это движение — самое главное, что я видела за последние дни. В её глазах, обычно таких ясных и бездонных, читается что-то новое. Беспокойство. Сомнение. Она не хотела этих слёз? Возможно, она думает, что перешла черту? Что это было слишком жестоко? Но она не может отступить. Не может начать открыто меня жалеть. Не может погладить по голове и успокоить. Это было бы поражением. Признанием, что во всей этой жестокой игре есть что-то личное. Она встаёт, её движения чуть резче обычного, и идёт к столу. Берёт шприц, стерильную упаковку с хрустом вскрывается под её пальцами. Она набирает прозрачную жидкость из маленькой стеклянной банки. Подходит ко мне. — Извини меня, — сухо говорит женщина. Фраза звучит как приговор, а не как просьба о прощении. Игла касается моей шеи, холодная и острая. Я не сопротивляюсь. Не вижу в этом смысла. Доверие к ней прочно въелось в мозг. Веки тяжелеют, будто на них положили свинцовые гири. Я отключаюсь, но последнее, что я успеваю почувствовать, — это странное, горькое утешение. Она всё ещё хочет контролировать мою боль. Даже сейчас.

***

(От третьего лица) Донован вколола снотворное, чтобы девушка не чувствовала себя плохо. Так она объяснила бы это себе, если бы решила анализировать свои поступки. Очередная попытка «излечить» эту болезнь, эту одержимость, которая пугала её своим масштабом и своей искренностью, не обречена на успех. Она хотела её успокоить. И это был единственный вариант, который позволил бы сохранить её лицо, её власть, ту дистанцию, что рушилась с каждым взглядом Лэйн. Донован дождалась, пока дыхание Лэйн не стало ровным и глубоким, пока её черты полностью не расслабились под действием препарата. Только тогда она позволила себе то, что никогда бы не сделала наяву. Её рука, что только что наносила удары, поднялась и коснулась лица девушки. Кончики пальцев легли на разгорячённую щёку, по которой ещё не высохли слёзы. Слащавое, смазливое, жалкое… — эти слова пронеслись в её голове, привычная защита, попытка обесценить. …но красивое. Преданное. В какой-то степени ангельское. Вот оно. Признание, вырванное тишиной и беспомощностью спящего тела. В этом лице, искажённом страданием и покорностью, была какая-то надрывная, опасная красота. Красота вещи, которую можно сломать, но которая, кажется, будет любить тебя даже в обломках. Она провела пальцем по линии скулы, стирая следы слёз. Её собственное лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах, на миг лишённых всякой защиты, плескалась тяжёлая, тёмная вода — смесь вины, раздражения и чего-то ещё, чего она не решалась назвать. Потом она резко отдернула руку, словно обожглась. Развернулась и вышла из палаты, не оглядываясь, оставив Лэйн в искусственном сне, где, возможно, не было ни боли, ни её.

***

Когда я пришла в себя, я лежала на той же кровати. Тело ужасно ныло, каждая мышца кричала о перенесённом стрессе, о холоде, о боли. Хотелось встать, сбежать, но сил не было даже чтобы пошевелиться. Я лежала и смотрела в потолок, в трещины на побелке, которые складывались в причудливые, бессмысленные узоры. Мысли были слишком тяжёлыми, чтобы их думать. Они были просто комом горечи в горле. Я устала. Опустошена до дна. Не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы. Но дверь открылась. На пороге — она. Я измождённая, почти рефлекторно, снова приподнялась на локтях. Донован. Заботится? Переживает?  В её руках — Книга Апокалипсиса, мой блокнот и ручка. Она кладёт всё это на тумбочку возле меня и подходит к капельнице, проверяя её с бесстрастным видом медработника. — Как себя чувствуешь? — спрашивает женщина, не глядя на меня. Я не отвечаю. Что я могу сказать? Что я разбита? Что мне нужно, чтобы она просто посмотрела на меня, увидела меня? — Тебе принесут поесть и занимайся книгой. Когда показатели придут в норму, я отпущу тебя в комнату, — она перевела взгляд на меня, и я увидела в нём ту же холодную, отстранённую оценку. Я не знала, что ответить. Слова застряли в коме обиды и тоски. Она вздохнула, лёгкое, почти неуловимое раздражение, и развернулась в сторону двери. И тогда во мне что-то сорвалось. Инстинкт, сильнее страха, сильнее боли. Я схватила её за запястье и рывком спустилась с койки. В ушах зазвенело, в глазах поплыло, но я удержалась. Я увидела, как она оборачивается с недоумением, пока ещё не пытается выдернуть руку. Моя свободная рука, не слушаясь доводов рассудка, быстро обвила её талию, и я прижалась губами к её шее. К той тонкой, бледной коже, где пульсировала жизнь. Я начала покусывать и облизывать её, вдыхая знакомый дымчато-мелиссовый аромат, смешанный с запахом её кожи. Это был вкус власти и боли, и он сводил меня с ума. Она стонет. Короткий, сдавленный, непроизвольный звук, вырвавшийся из самых глубин. Да, милая. Тебе это нравится. Разреши мне больше. Но она резко приходит в себя. Её тело напрягается, и она отступает, вырывая запястье из моей руки, как от прикосновения к раскалённому металлу. — То есть даже после этого ты всё ещё хочешь меня? — пытаясь казаться раздражённой, спрашивает Донован, скрестив руки на груди в защитной, отгораживающей позе. Но её голос дрогнул. Слишком поздно. Я улыбаюсь. Слабая, победоносная улыбка. Я вижу это. В её глазах, этих ледяных озёрах, загорается ухмылка, вспышка чего-то тёмного и признающего, хотя губы её неподвижны. Ей это интересно. Ей это нравится. Ей нравится моё желание быть униженной ею, моя напористость и это безумное, неистребимое обожание, которое не смогли убить ни холод, ни предательство. Она молча разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова. А я остаюсь стоять, чувствуя горячую кожу её шеи на своих губах и призрачное воспоминание её мягкого тела, что я держала всего минуту назад. Это было опасно. Это было самоубийственно. Но впервые за долгое время я чувствовала не боль и не унижение, а силу. Острую, опьяняющую силу, исходящую из самой моей слабости. Я открыла книгу и занималась ей до самого вечера. Слова и символы расплывались перед глазами, не доходя до сознания. Я просто механически переписывала строки, пытаясь заглушить ими нарастающую пустоту. Уже не было надежды, что сегодня кто-нибудь придёт. Пока я переписывала что-то в блокнот, дверь открылась. На пороге стояла Донован. Серьёзная, собранная, словно шла на операцию. В белом халате, который так подчёркивал её фигуру. Она подошла ко мне молча. В её руках были мягкие, но прочные кожаные ремни. На меня обрушилось осознание — всё это время я лежала в палате для буйных. Ремни всегда были под рукой, пристёгнуты к металлическим дугам койки. Я даже не сопротивлялась. Я смотрела, как она наклоняется ко мне, как её сильные, уверенные руки берут моё запястье. Её пальцы были тёплыми. Я следила за каждым её движением: как падают её серебряные волосы, образуя завесу между нами и остальным миром, как отклоняется край её рубашки, и на секунду мне открывается вид на ажурное тёмное бельё под ней. Она увидела мой взгляд, скользнувший туда, но не отреагировала. Ни намёка на смущение или гнев. Лишь полная концентрация на задаче. Она закрепила вторую руку, затем привязала мои ноги. Ремни не были затянуты болезненно, но и не давали никакой свободы. Я лежала ровно, раскинувшись по швам, как образец для препарирования. Беспомощная. Полностью в её власти. Затем она подошла к столику и набрала что-то в шприц. Жидкость была прозрачной, безобидной на вид. Но на секунду мне стало страшно. Лекарство? Яд? Что-то, что снова погрузит меня в небытие? — Что это? — выдохнула я, и голос прозвучал слабо в тишине палаты. Она не ответила. Донован подошла ко мне, её тень снова накрыла меня. Одной лишь рукой, без лишних усилий, она стянула с меня льняные больничные штаны до середины бёдер. Холодный воздух палаты обжёг кожу, но следом за ним прошла дрожь — не от холода, а от её прикосновения, от осознания происходящего. Она обработала моё бедро ваткой со спиртом. Резкий запах ударил в нос, но под ним я чувствовала тепло её нежных пальцев, касающихся моей голой кожи. И это было блаженно. Унизительно и блаженно. Её прикосновение, даже такое функциональное, было желаннее любой ласки. Затем — короткий укол, острое жжение, и прохлада разливающегося под кожей препарата. Она быстро вынула иглу, убрала шприц и так же ловко, не глядя мне в глаза, натянула штаны обратно. Профессор взяла стул и села напротив кровати. Между нами было приличное расстояние, словно я была заразной. Её поза была закрытой, собранной, а взгляд — тяжёлым и неумолимым. — Почувствуй то, что не могу чувствовать я, — её голос был ровным, лишённым всякой эмоции, кроме холодного любопытства. — Ты считаешь, что твои потребности важнее всех на свете? — Нет… — ответила я, и голос мой прозвучал хрипло. Что-то происходило с телом. Кровь стала бежать быстрее, по венам будто разлили тёплую, густую патоку. Становилось жарко. Я почувствовала лёгкую испарину на лбу. Она смотрела на меня серьёзно, недовольно, будто наблюдала за неудачным экспериментом. И тогда во мне поднялась та самая горечь, та обида, что копилась все эти дни. Ощущение полной беспомощности и её абсолютной власти надо мной. — Почему ты меня не убьёшь? — выдохнула я, перейдя на «ты», потому что мне казалось, что хуже уже быть не может. Я уже была на грани, привязанная к койке, и это было последним, что у меня оставалось — спросить. — Почему? Она не удивилась дерзости. Её губы тронула та самая, знакомая, ядовитая ухмылка. — Мне всё ещё нужен перевод, — ответила она, как констатирует очевидный факт. — Да и к тому же… — Она сделала паузу, её взгляд скользнул по моему телу, и ухмылка стала шире, откровеннее. — Мне нечасто выпадает такой шанс поразвлекаться. Я не ответила. Слова застряли в горле, потому что тело начало вести себя само по себе. Кожа горела, каждая её пора будто излучала жар. А внизу… внизу я ощутила сильную, навязчивую пульсацию и нарастающую, постыдную влагу. Жар сконцентрировался в одном месте, становясь невыносимым, требуя внимания, прикосновения… её прикосновения. Какого чёрта..? Прозрение ударило, как обухом по голове. Она вколола мне… Я посмотрела на неё глазами, полными непонимания, шока и зарождающегося, животного ужаса. Это было хуже любого насилия, любой боли. Это было вторжение в самую глубь, извращение самых сокровенных механизмов. И она… она ухмыльнулась. Широко и откровенно. Её холодные голубые глаза блеснули торжеством, удовлетворением учёного, видящего, как его препарат начинает действовать. — Ну что, — тихо произнесла она, — теперь ты понимаешь, что такое настоящая потребность? Та, что не в голове, а в крови? Та, перед которой все твои высокие чувства — просто детский лепет? Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого, но жар только нарастал, волнами накатывая изнутри, заставляя моё тело выгибаться против воли, тереться о грубую ткань простыни в тщетной попытке унять это невыносимое, унизительное желание, которое она во мне разожгла. Это ощущение было болезненным. Не томным и желанным, как то, что я чувствовала рядом с ней. Сейчас оно было ужасным, чужеродным, химическим. Оно выворачивало меня изнутри, заставляя каждую клетку оголённо кричать о потребности, которую я не могла контролировать. Оно было слишком сильным, слишком унизительным. Я сжимала губы до боли, пытаясь подавить стоны. Пальцы бессильно скручивали грубую простыню, тело ёрзало по койке, пытаясь найти хоть какое-то облегчение в трении о ткань, но это лишь подстёгивало огонь. Я была поймана в ловушку собственной плоти.  Она закурила. Спокойно, не спеша, наблюдая за моими мучениями как за интересным клиническим случаем. Дым мелиссы, обычно дурманящий, сейчас казался частью пытки. — Что-то хочешь сказать? — спросила она, когда я, не сдержавшись, издала сдавленный, похожий на стон звук. — Нет, — выдавила я, переводя дух. — Ты всё равно не сделаешь ничего из того, о чём я бы тебя попросила. Просить её о помощи, о прикосновении, о прекращении этого — означало признать её полную победу. Окончательную капитуляцию. — Ну почему же, — она с той же ядовитой улыбкой встала со стула. Моё сердце заколотилось, смешивая страх с пьянящей надеждой. Она медленно приблизилась ко мне. Я следила за каждым её движением, за плавным качанием бёдер, за тем, как её тень накрывает меня. Неужели она сейчас..? Но это было бы слишком… гуманно. Слишком прямо. Она же издевалась надо мной. Это была её суть. Её рука, прохладная от воздуха палаты, сомкнулась вокруг моего горла. Нежно, почти ласково вначале. Господи… да… Её холодные пальцы были блаженством на контрасте с моим горящим телом. Они были якорем в этом море огня. Я закрыла глаза, инстинктивно подставляясь под её хватку. И тогда она сдавила сильнее. Воздух перегородило. В глазах поплыли тёмные пятна, но даже эта боль, эта близость к потере сознания была слаще, чем тот химический кошмар внутри. Она смотрела мне в глаза, её взгляд был твёрдым, изучающим, без капли жалости. — Нравится? — спросила Донован, и её голос прозвучал приглушённо в нарастающем гуле в ушах. Я кивнула, насколько это было возможно в её хватке. Это была чистейшая правда. В этот миг всё — и жар, и унижение — имело смысл, потому что исходило от неё. — Какая послушная девочка, — прошипела она с улыбкой и оттенком грубости, и её пальцы на мгновение впились в мою кожу ещё ощутимее. А потом она разжала хватку. Она оторвалась от меня, отступила на шаг. Свежий воздух ворвался в лёгкие, заставив закашляться. Облегчение было мучительным, потому что с ним вернулось всё то, что она на время приглушила. Мне всё ещё было невыносимо плохо. Жар пылал с новой силой, и я жаждала ещё её прикосновений, её холодных рук, её удушья — чего угодно, лишь бы это было её. Но она развернулась и вышла из палаты, не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив меня одну в тишине, разрываемую собственным телом, сгорающую от стыда, отчаяния и этой проклятой, навязанной ею потребности. Она оставила меня мучиться дальше. И самое ужасное было в том, что даже сейчас, в этом аду, часть меня благодарна ей за те несколько секунд, когда её руки были на мне.