disease

***

Я продолжала переводить книгу, но слова расплывались перед глазами. Мысли возвращались к одному — к ней. К её взгляду, к той короткой улыбке одобрения после недавнего «чуда». Это чувство было похоже на наркотик, и я жаждала новой дозы. В тот вечер я специально помыла голову в ледяной воде нашего общего душа. Холодные струи обжигали кожу, заставляя её покрыться мурашками, но я представляла, будто это её холодные пальцы касаются моей шеи. Надела своё единственное обтягивающее короткое платье и чулки с тонкими, едва заметными стрелками. Но не стала краситься слишком ярко, чтобы это не бросалось в глаза. Всё должно было выглядеть как бы невзначай. Случайная мысль, мимолётный порыв, а не отчаянная, жалкая попытка привлечь внимание. Я должна была отнести Донован новый перевод. На часах было девять, но я знала, что она не спала. Она никогда не спала в это время. Взяв свои записи, я сначала зашла на ближайшую кухню к её лаборатории. Руки дрожали, когда я заваривала крепкий кофе — именно так, как она любит, чёрный и без всего. Интересно, могла бы она когда-нибудь так же сильно полюбить меня? Я жалко усмехнулась, понимая ответ на свой вопрос. Кофе был готов — горький, как она сама. Чашка в моих ладонях казалась обжигающе горячей. Сердце стучало где-то в горле, а колени предательски подкашивались, когда я подходила к её двери. Глубокий вдох. Я постучала и вошла, не дожидаясь приглашения. Сердцебиение заглушало все другие звуки. — Профессор, — обратилась я, и мой голос прозвучал хрипло. Моя Донован печатала что-то за компьютером, её пальцы быстро и точно стучали по клавишам. Свет монитора освещал её лицо, подчёркивая резкие скулы. Её взгляд, острый и холодный, как лезвие, медленно поднялся ко мне. Она вопросительно вскинула бровь, но ничего не сказала. Просто ждала. — Ну, здравствуй, — наконец произнесла она. Её голос был ровным, безразличным. Я прошла внутрь, стараясь, чтобы мои шаги были уверенными. Воздух в комнате был густым от запаха старой бумаги, дыма и её духов. Я поставила чашку с кофе рядом с её клавиатурой. Она была так близко, что я чувствовала исходящее от неё тепло, ощущала лёгкий шлейф мелиссы. Я плавилась от её присутствия, каждый мускул был напряжён, кожа горела. — Я принесла ещё перевод, — сказала я, протягивая ей папку с листами. Она медленно провела взглядом по мне — с ног до головы, задерживаясь на платье, на чулках, на моих темных волосах. В её глазах мелькнуло нечто — не удивление, а скорее… понимание. Расчётливое, холодное понимание. — Мгм, и не только, — констатировала она, и её взгляд скользнул на чашку с кофе, а затем снова вернулся ко мне. Лёгкая, едва заметная усмешка тронула уголки её губ. — Спасибо. Она взяла папку, её пальцы ненадолго коснулись моих. Мимолётное прикосновение, но его было достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. Она отпила глоток кофе, не отрывая от меня взгляда. — Садись, — сказала она, кивнув на стул напротив. — Покажи, что такого срочного ты там нашла. И я села, чувствуя, как под её пронзительным взглядом во мне всё замирает и одновременно оживает.  Я показала. Она внимательно ознакомилась с моими записями, потягивая кофе. Каждый глоток, который она делала, казался мне одобрением. Её глаза поднялись на меня всего пару раз — быстрые, пронзительные взгляды, от которых кровь приливала к щекам. Я ловила каждый миг, когда её внимание было на мне, как голодный зверь. Когда она закончила, я замерла, ожидая вердикта. Сердце колотилось в унисон с тиканьем часов на стене. — Неплохо. Можешь идти, — сказала Донован, уже возвращаясь к монитору. Я не шелохнулась. И всё..? Укол разочарования, острый и болезненный, кольнул под рёбра. Неужели это всё, на что я способна? Чашка кофе и несколько исписанных листов? Женщина заметила, что я всё ещё сотрясаю её воздух своим присутствием, и подняла глаза. В них не было ни любопытства, ни раздражения — лишь холодная, отточенная ясность. — Лэйн, я по-твоему дура? — резко и строго спросила она. Мои глаза округлились от неожиданности.  — Нет, профессор… Я так не считаю, — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Тогда что это за представление, а? — Её голос был тише, но от этого лишь опаснее. — В каком смысле? — попыталась я отыграть наивность, хотя прекрасно понимала, о чём она. — Не прикидывайся! — Она крикнула и хлопнула ладонью по столу, и звук её голоса, громовой и властный, ударил по мне. Всё внутри сжалось, а затем по телу разлилось блаженное тепло. Да, вот так, дорогая. Ругай меня. Скажи ещё что-нибудь. Сожги дотла. — Думаешь, я не вижу? — Продолжила Донован, вставая со стула и возвышаясь надо мной. Её тень накрыла меня целиком. Я почувствовала себя такой мелкой, ничтожной, полностью в её распоряжении. — Ходишь за мной, как одержимая. Смотришь голодными глазами. Ты думаешь, я не понимаю, что это происходит в твоей жалкой голове? — Вы правы, — ответила я, отводя взгляд. Стыд и восторг переплелись в один клубок. Она видела. Она знала. И теперь пришло время расплаты. Она подошла ко мне вплотную. Запах мелиссы, дыма и её кожи ударил в голову. — Знаешь, что делают люди, когда у них появляется болезнь? — спросила Донован, её голос стал низким, почти интимным. — Лечат её, — ответила я, чтобы удовлетворить её покорностью. Чтобы продлить этот момент. — Именно. То, что происходит у тебя в голове — болезнь. И я вышибу из тебя эту дурь, — пригрозила она. Мне на секунду стало обидно. Болезнь? Это единственное, что давало мне силы дышать в этом аду. Но я не успела продолжить размышлять, потому что по моему лицу ударила ладонь этой женщины. Удар был точным, резким, оглушающим. Боль вспыхнула жгучим цветком на щеке, но за ней пришло нечто иное — очищающее, почти религиозное освобождение. Её рука на моей коже. Её гнев, направленный на меня. Её внимание, пусть и в такой жестокой форме, принадлежало только мне. Я лишь прикусила губу, чувствуя, как по щеке расплывается тепло, и подняла на неё взгляд, в котором читалась благодарность. Она ударила ещё раз, больнее. Уголки губ предательски дрогнули и поползли вверх, обнажая сцепленные зубы. Затем последовал ещё один удар, и в висках зазвенело, а комната поплыла перед глазами. Но несмотря на пронзительную, жгучую боль, меня это лишь распаляло. Каждая вспышка перед глазами была её следом на мне. Её меткой. После очередного удара, резкого и точного, я уже не смогла сдержать стона. Прерывистый выдох и короткий, животный скулеж вырвались наружу, сорвавшись с самых потаённых струн души. Она заметила. Её рука, занесённая для следующего удара, замерла в воздухе. Всего на миг. Но я увидела это — лёгкое замешательство, сменившееся пристальным, аналитическим взглядом. Её глаза, холодные и ясные, сузились, изучая моё покрасневшее лицо, слёзы, выступившие на глазах от боли, и... улыбку. Дрожь в моих губах. Наконец-то она поняла? Поняла, что мне это нравится? Или... может, ей самой начало это нравиться? И она ударила ещё раз. Не с той же яростью, что прежде. Удар был более выверенным, почти экспериментальным. — По-хорошему не понимаешь, значит? — она с раздражением, резким движением откинула со лба мешающую серебряную прядь. Её дыхание, ровное прежде, теперь тоже сбилось. — Хорошо.. — она протянула с ноткой недовольства, но в нём слышалось нечто иное. Предвкушение. — Тогда я заставлю тебя желать мне смерти, поверь. Более действенным способом. Она схватила меня за предплечье — её пальцы впились в кожу с такой силой, что обязательно останутся синяки. Я молча молилась, чтобы они остались. Она дёрнула, поднимая меня со стула. Я пошатнулась, голова закружилась, но я встала, покорная, готовая идти за ней куда угодно. Она повела меня к двери, её шаги отчётливые и гневные. Открыла её и резко вышвырнула меня в тёмный, холодный коридор. — Проваливай, — отрезала она, и дверь захлопнулась перед моим лицом с таким окончательным звуком, будто за ней перекрыли кислород. Я стояла пару секунд на одном месте, чувствуя пульсацию в разгорячённой щеке. Потом развернулась и пошла к себе, даже не зная, что там, в лаборатории, сейчас сидела женщина, пристально глядя на свою слегка покрасневшую ладонь. Женщина, которой, возможно... понравилось причинять мне боль. Она хотела излечить эту болезнь, но получится ли у нее..? А я... я шла по пустынному коридору и чувствовала странное, извращённое удовольствие. От её внимания. От прикосновений её рук к моему лицу, пусть и таких жестоких. От того, что я смогла вызвать в ней что-то, пусть даже гнев, пусть даже отвращение. Я горела. И это пламя, разожжённое ею, было единственным, что согревало меня в этом ледяном мире. Я не видела её два дня. Не слышала её шагов, не вдыхала терпкий дым мелиссы в коридорах. База превратилась в склеп, а я — в призрака, блуждающего по нему в тщетных поисках её взгляда. На ужин ко мне пришла Анна. Её визит был неестественным, взгляд скользил мимо меня. Мы начали есть в гнетущем молчании. Я потянулась к чашке с чаем, и в тот же миг в висках застучало, в глазах потемнело. Я не знаю, сколько прошло времени. Сознание вернулось ко мне резко, как удар хлыста. Холод. Пронизывающий, костлявый холод, въевшийся в каждую клетку. Я лежала на сырой земле, усыпанной колким снегом. Вокруг — ни души. Только чёрные силуэты деревьев, упирающиеся в свинцовое небо. Я была в той же тонкой домашней одежде, в которой ужинала. Босиком. Пальцы на ногах онемели, сведённые судорогой, и я с ужасом поняла, что почти не чувствую ступней. Конечности сводило от холода, я была без обуви. Зубы не попадали друг на друга. Я попыталась встать, пошатнулась и, подчиняясь инстинкту, побежала. Надо выбраться. Надо бежать. Снег впивался в кожу как тысячи иголок. Мои мысли, спутанные и панические, вернулись к ней. К Донован. Это точно её рук дело. Чёткий, безжалостный расчет. Убрать проблему. Наказать непослушную подчинённую.  Неужели она избавится от меня..? Моя любовь настолько ей противна, что легче меня убить? Нет. Я отрицала это, сжимая челюсти. Нет, она этого не сделает. Ей ещё нужна её «святая». Я — ключ к Небесам. Я — её орудие. Она просто наказывает. Жестоко. По-своему. Доводя до края, чтобы я лучше запомнила. Я бежала, спотыкаясь о корни и замёрзшие кочки. Было невыносимо больно. Каждый вдох обжигал лёгкие ледяным воздухом. Слёзы лились по щекам, тут же застывая на коже ледяными дорожками. Ноги, посиневшие, теряли чувствительность, становясь чужими, деревянными. Время шло, а чаща не кончалась. Я не выбиралась к городу или хотя бы к людям. Отчаяние, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Я умру здесь. Одна. А она лишь усмехнётся, когда найдут моё тело. Как ты можешь так со мной поступать?? Я не верила. Отказывалась верить. Я не верю, что это моя Донован.. пусть это будет кто-то из отряда, культисты, кто угодно. Она не позволит мне умереть. Но силы покидали меня. Я уже не могла бежать, ноги, одеревеневшие, совершенно не слушались. Я споткнулась и упала на землю, на колючий снег. Холод поглотил меня окончательно, проник в кости, выжег изнутри всё тепло. Моё тело перестало дрожать. Наступила странная, обманчивая апатия. Внутри стало почти тепло. Смиренно. Веки налились свинцом и медленно закрылись. Последнее, что я увидела, — бесконечную, равнодушную тьму между ветвей.