Ненавижу перемены

Джисон после переезда тонул в рутине, а тут, на день рождения, совершенно не ожидал предложения от Чанбина. Не просто сессию, а тройничок с Феликсом. Идея, что крутилась в голове, казалась безумной, но до ужаса притягательной. Джисон помнил смущенное лицо Феликса после ночей с Чанбином, и его самого распирало любопытство. Он согласился. И вот, Феликс стоит на пороге его квартиры, слегка нервничая, но с решительным огоньком в глазах. Одетый в обтягивающую черную футболку, подчеркивающую силу его рук, и темные джинсы, Чанбин излучал уверенность, которая контрастировала с легкой нервозностью, читавшейся в взгляде Феликса. Без лишних слов, Чанбин махнул рукой, приказывая парням готовиться, а сам направился в игровую комнату, которую парень, к слову, обустроил совсем недавно. "Ему так идет оранжевый цвет волос," – промелькнуло в голове у Джисона, когда Чанбин скрылся из виду. Ему нравилось, как яркий цвет контрастировал с темной одеждой Чанбина и его серьезным выражением лица. В комнате царила атмосфера неловкого ожидания. Джисон и Феликс спешно раздевались, стараясь заполнить тишину ленивым диалогом о предстоящем камбэке и новой музыке. В воздухе витало напряжение, которое они безуспешно пытались скрыть за банальными фразами. Джисон стащил с себя широкую футболку, обнажая подтянутый торс. Он заметил, как Феликс украдкой бросил взгляд на его тело, прежде чем быстро отвернуться, заливаясь румянцем. Внезапный стук в дверь заставил их вздрогнуть. — Нам нужно еще пять минут! – выкрикнул Джисон, стараясь скрыть дрожь в голосе, и парни ускорились, будто от этого зависела их жизнь. Феликс, смущенно улыбаясь, быстро снимал джинсы, его руки слегка дрожали. Чанбин вошел в комнату, где Джисон и Феликс уже стояли на коленях, ожидая дальнейших указаний. Джисон выглядел на удивление расслабленным, почти безмятежным. Он лукаво улыбался, словно зная какой-то секрет. А вот Феликс нервничал. Его мучила мысль о возможной реакции Чонина, несмотря на то, что тот сотню раз уверял его в своей поддержке и отсутствии ревности. Его большие, испуганные глаза метались по комнате, избегая прямого контакта с Чанбином. Одетый только в боксеры, он казался особенно уязвимым. Чанбин, не говоря ни слова, повел их по очереди в игровую комнату. Сначала Феликса, а затем Джисона. Когда Джисон вошел, его окутала непроглядная тьма. Пахло кожей, латексом и каким-то терпким ароматом, который он не мог идентифицировать. Сердце забилось быстрее, предвкушая неизведанное. Внезапно Чанбин подтолкнул его к стене, и Джисон ощутил сильную хватку на плече. Его ноги бесцеремонно раздвинули, прикрепляя ремнями к мягким панелям, обитым темной кожей. Материал был прохладным на ощупь, и Джисон невольно вздрогнул. Руки подняли вверх и защелкнули в кожаных наручниках, фиксируя в таком положении. Металл был холодным и тяжелым, и он ощутил легкое покалывание в запястьях. В следующий момент Джисон почувствовал, как Чанбин подносит к его губам кляп. Без какого-либо сопротивления он принял его. Шелковистая ткань приятно скользнула по губам, заглушая все звуки. Ремешки закрепились на затылке не туго, но достаточно ощутимо, чтобы лишить возможности говорить. Теперь Джисон мог только всматриваться в тьму и гадать, что же произойдет дальше. Ожидание было мучительным, пока в комнате не зажегся приглушенный свет, заливая все вокруг мягким, интимным сиянием. Свет исходил от нескольких небольших ламп, расположенных по углам комнаты, создавая атмосферу таинственности и возбуждения. И тогда Джисон увидел Феликса. Тот стоял на коленях на низком полу-столе, сделанном из темного дерева. Его руки были скованы за спиной и привязаны к талии. Он тяжело дышал, и Джисон мог видеть, как вздымается его грудь. Шея была зафиксирована ошейником из черной кожи, прикованным к петле на нижней балке стола. Ноги были разведены и прикованы к поверхности блестящими металлическими кольцами. Бедра и щиколотки были связаны между собой черными лентами, подчеркивающими контуры тела. Между губ Феликса был расширитель из тонкого железа, делающий его лицо беззащитным и уязвимым. С его губ стекала тонкая струйка слюны, придавая ему вид потерявшего контроль. Тело Феликса непроизвольно вздрагивало, выдавая его волнение. Джисон больше не мог терпеть томительного ожидания. Ему хотелось ринуться вперед, утешить друга, но он был беспомощен, прикован к стене. Однако Чанбин медлил. Он словно художник, с гордостью осматривающий свое творение, проходясь оценивающим взглядом по парням, словно изучая каждую деталь, каждый изгиб тела, каждый оттенок кожи в приглушенном свете. Он останавливался взглядом на самых интимных местах, вызывая у Феликса новую волну покраснения. — Ты будешь смотреть, как я играюсь с Феликсом, — Сказал Чанбин шепотом на ухо Джисону и то вздрогнул, — Но кончишь ты, когда я разрешу. Он отошел к Феликсу и не просто дёрнул того за волосы — он взял сильный, уверенный захват у корней, оттягивая голову парня назад и вверх, обнажая его горло. Феликс не просто застонал; из его груди вырвался глубокий, вибрирующий звук, который оборвался на хриплом вдохе, когда он попытался вдохнуть сквозь стиснутые зубы. Глаза его закатились, и он задохнулся от внезапного, острого ощущения власти и боли, которая мгновенно перешла в жгучее удовольствие. Ошейник впился в затылок, частично перерубая дыхание и заставляя дрожать. У Джисона всё тело напряглось, когда Чанбин вернулся к нему, наклонившись, небрежно нанёс на его эрекцию холодную, скользкую смазку, обхватив основание члена тугим кольцом пальцев. Когда силиконовое кольцо зафиксировалось, пережимая сосуды, Джисон почувствовал, как кровь прилила к головке, делая её болезненно чувствительной и налитой. Он сжал челюсти, чтобы не издать звук, но его бёдра инстинктивно подались вперёд, и Чанбин, усмехнувшись, легко оттолкнул его. Вернувшись к Феликсу, Чанбин нежно, но властно раздвинул его губы, проникая двумя пальцами, которые мгновенно стали скользкими от слюны. Он нащупал язык Феликса, поймал его и вытянул наружу, заставляя парня беспомощно захлебнуться воздухом. Феликс почувствовал, как его нёбо и горло сжались от ощущения, и изо рта раздался влажный, слабый всхлип, который Чанбин принял как должное. Флогер, сделанный из мягкой, но увесистой кожи, обрушился на спину Феликса с первым ударом — не сильным, но достаточно звонким, чтобы вызвать мгновенный прилив жара. Феликс обмяк, чувствуя, как кожа натягивается и горит. Второй удар, более хлесткий, пришёлся по подошвам, вызвав неконтролируемое подёргивание стоп и ощущение, похожее на щекотку, но с примесью острого, дразнящего жара. Третий удар, почти ласка, приземлился на самую выпуклость ягодицы, и Феликс не смог сдержать тихий, сдавленный хнык, вильнув бёдрами в поисках следующего касания. — Терпи, котенок, — прозвучал приказ, и Феликс поморщился, но не от боли, а от того, как это слово заставило его внутренности сжаться. Каждый удар оставлял за собой не синяк, а след из тепла, которое расходилось по нервным окончаниям, вызывая эйфорию. Джисон, прикованный к своему месту, чувствовал, как его член пульсирует под кольцом. Он тяжело дышал, его мышцы напряглись до предела, а глаза, закатившиеся от чистого, невыносимого желания, были прикованы к Феликсу. Он мог только беспомощно скулить, зная, что его собственное освобождение полностью зависит от воли Чанбина, который сейчас наслаждался абсолютной властью над ними обоими. Чанбин, словно хищник, изучающий свою жертву, медленно обошёл стол. Его глаза не пропускали ни одной детали: дрожащие плечи Феликса, напряжённые до предела мышцы бёдер, которые безуспешно пытались найти облегчение в движении. Поза для молитвы — да, именно так. Феликс извивался, как загнанный зверь, в своём отчаянном, молчаливом призыве, который Чанбин прекрасно слышал. Положив флогер, Чанбин с властной небрежностью взял в руки узкий ремень из тёмной экокожи — предмет, который одним своим видом обещал совершенно другие ощущения. Подойдя к Феликсу, он склонился, и его пальцы зарылись в мягкие, светлые волосы, осторожно поглаживая затылок. Феликс, точно котёнок, замурчал и попытался прижаться к руке, и это было бы так очаровательно, если бы не короткий, тугой ошейник, который не позволял даже минимального движения. Эта попытка была обрезана, и Феликс заскулил, выгибаясь всем телом, пытаясь достать до ладони Чанбина, который лишь слегка отодвинулся, продлевая пытку желания. Чанбин видел, как тёмные глаза Джисона сверкают из-за кляпа, как зрачки расширились от невыносимой похоти и зависти. Он знал, что нагретые панели за спиной лишь усиливают его муки, не давая разрядки. Тяжёлый удар ремня обрушился на округлость ягодицы Феликса, выбивая из него негромкий вскрик, который был больше выражением внезапного шока, чем боли. Ощущение было острое, но мимолётное, как укус пчелы, оставляющее за собой волну горячего покалывания, растекающегося по коже и заставляющего Феликса дёрнуться. Второй удар пришёлся чуть ниже, на нежную кожу внутренней стороны бёдер. Феликс сжал их в ответ, жадно ловя каждое жгучее прикосновение. Он хотел больше. Больше унижения, больше эмоций, больше этой контролируемой боли, которая разгоняла кровь. Но Чанбин, с дьявольской методичностью, избегал самых чувствительных точек, дразня и оттягивая пик наслаждения. Когда Феликс уже почти задыхался от этой смеси жжения и тоски, он уловил периферийным зрением, как Джисон за кляпом изогнулся и издал приглушённый, отчаянный стон. Это было напоминание: он не единственный, кто находится на грани. С лукавой, едва заметной улыбкой, Чанбин повернул голову в сторону Джисона, отложив ремень, оставляя Феликса в подвешенном, пылающем ожидании. В руке Чанбина появилась плеть «Аметист» — тонкая, сверкающая, почти ювелирная работа. Он поднёс её к губам, медленно и насмешливо. Джисон, впиваясь зубами в красный силикон кляпа, заскулил, делая звук громким и нарочитым. Подойдя ближе, Чанбин с нарочитой небрежностью провёл кончиком плети по напряжённой, горячей эрекции Джисона, вызывая у того глубокий, хриплый вздох и заставляя парня слегка заерзать на месте. — Чонин говорил, что ты выносливый мальчик, это так, Сони? — Голос Чанбина был низким, мурлыкающим, и он слегка сжал свободной рукой бедро Джисона. Тот застонал сквозь кляп, его голова кивнула в беспомощном согласии, а из носа вырвался влажный шмыг, как будто он вот-вот расплачется от этого невыносимого, дразнящего внимания. Чанбин издал низкий, гортанный хмык, полный удовлетворения, и отступил на шаг. В тот же миг, как только его спина оказалась открыта, ее обжег жгучий, нестерпимый, словно укус шершня, удар плети. Хан Джисон издал резкий, надрывный стон, откидывая голову назад и открывая свою хрупкую шею на обозрение Феликсу, который сидел прямо напротив, на полу, и почти как бешеный пес рвался к этой прекрасной, уязвимой шее. Слабо, почти безумно улыбнувшись, Чанбин нанес второй удар плетью, и медленно покрутил ее в руке, наслаждаясь моментом, ожидая, пока мышцы младшего окончательно занемеют от шока и боли. Тогда каждая секунда ожидания будет восприниматься как изощренная пытка времен еретиков. Третий удар словно сломал какой-то незримый стержень внутри Джисона. Он издал не стон, а скорее хриплый, рваный звук, а из его глаз хлынули слезы. Но это была не боль, а чистое, всепоглощающее наслаждение, которое вытесняло кровь и лилось по венам, как горячий яд. Ему хотелось большего, красивее, открытее, чтобы эта боль-наслаждение длилась вечно. Но Чанбин ограничился последним, четвертым ударом, и небрежно бросил плеть на пуф рядом. Он отвязал Джисона от панелей и снял кляп, мягко ведя его за спину Феликса и ставя того на колени, по разные стороны ног младшенького. Феликс, застигнутый врасплох, издал низкий, протяжный стон от такой неожиданности и дернулся, но тут же смиренно успокоился и закрыл глаза, чувствуя, как к его напряженному кольцу мышц прислоняется теплый, влажный язык. Все эмоции – отчаяние, возбуждение, унижение – сразу резнули по горлу, заставляя его тело выгнуться. Из горла вырвался ужасно пошлый и громкий стон, такой, что, казалось, его услышат все в общежитии. — Так нравится, когда тебя вылизывают, а, цыпленок? — Хитро, с насмешкой спросил Чанбин. Феликс подался назад, инстинктивно насаживаясь на юркий, умелый язык старшего, который, стоя на коленях и в наручниках, прикреплённых к петлям в полу, послушно вылизывал его. — Вижу, что нравится, жаль, что не исправлял эту ошибку, цыпа. Феликс потянулся к своему бывшему дому, желая прижаться к нему, но Чанбин отошёл, переместившись к Джисону. Тот легонько погладил его по пояснице, кидая слова похвалы в адрес Джисона. Тот старался изо всех сил, лишь бы впечатлить Господина и получить достойную его и Феликса награду – прикосновения к себе. Но Чанбин был не просто Господином для Феликса, он был его прошлым и настоящим, которое лепило из него что-то новое, словно из податливой глины, придавая форму его воле. Чанбин уже заскучал, наблюдая за своими "котятами", как Феликс внезапно вильнул бедрами и заскулил, моля о разрядке. Джисон и сам был уже близок к пику, как его отстранили от Феликса. Он был словно дезориентирован, его тело требовало большего. Джисона уложили рядом с Феликсом, и тот выгнулся навстречу крепкой груди, пока его руки связывали над головой, прикрепляя к изголовью. Когда парень снова оказался зафиксирован на месте, Чанбин снял кляп с Феликса и отошел к стене, доставая вибратор. Продолжение и предвкушение затаилось в груди парней, и те почти одновременно ахнули, ожидая следующего шага. Но Чанбин уже все продумал: когда он приблизился к Феликсу, парень, полностью расслабившийся от предыдущих ласк, без подготовки принял вибратор, который вошел в него с неожиданной силой. Джисон скулил, смотря на Феликса и желая себе такого же счастья, как Чанбин перевернул Феликса на спину. Он зафиксировал его руки под спиной, раздвинул ноги, крепко связывая их веревками, лишая его возможности двигаться. Феликс, теперь полностью обездвиженный, видел, как Чанбин подошел к Джисону и почти сразу, без долгих прелюдий и растяжки, смог войти в него. Он видел, как Джисон ахнул от неожиданности и легкой боли, но не отстранился, а, наоборот, подался навстречу. Феликс заметил на его щеках слезы и понял, что его собственное терпение иссякло. Когда вибрация пронзила его тело, он потянулся к Джисону, его голова была свободна, и языком слизал соленую слезу с его щеки, медленно направляясь ко рту парня. Джисон тут же стал целовать его с огромной, отчаянной страстью, и Чанбин даже на секунду позавидовал этой интимности, но решил продолжить свое дело, усиливая темп. — Вы и правда как котята... даже больше щенки, — усмехнулся Чанбин, его голос был полон насмешки, но парни ни на секунду не отстранялись друг от друга. — Я знаю, что сделать.Чанбин резко вышел из Джисона, и тот заскулил прямо в рот Феликса от неожиданной пустоты, как его мягко, но уверенно, отстранили от Феликса, потянув за волосы. Чанбин, словно предупреждал, идя медленно, но прямиком к шкафчикам, доставая оттуда расширитель, но с несколькими ремешками. Подойдя к парням, сел перед Феликсом и тот послушно открыл рот и принял кляп, позволяя ремешкам туго закрепиться на затылке. Тут голову Джисона приблизили к Феликсу и того словно током ударило. Один кляп на двоих. Ремешки кяпа окончательно закрепились на затылке Джисона и тот застонал, как Феликс настойчиво продолжил того целовать, даже не думаю о капле морали. Ему просто хотелось. Внутри снова вспыхнула вибрация и тело словно подбросило на полу, как Чанбин вошел в Джисона снова. Он успевал видеть все. Как парни целовались, как Феликс стонал от вибратора в нем и как Джисон скулил от распирающего его члена Чанбина, который даже не брал жесткий темп. Феликс словно был готов поглотить рот Джисона целиком, его действия стали ненашутку назойливыми и требовательными, не оставляя пространства для маневра. Джисон, чьи чувства колебались между ошеломляющим удовольствием и нарастающей паникой, инстинктивно двинул шеей, пытаясь отстраниться, но жесткий, беспринципный кляп не давал ни единого шанса на отступление, туго зафиксировав их головы в неестественной близости. Ему приходилось отвечать на эти снижающиеся, почти яростные поцелуи и ласки, которые быстро переходили больше в глухие, приглушенные стоны и прерывистые вздохи от непрекращающейся вибрации в его собственном теле. Ловить каждый звук, каждую вибрацию, исходящую от Феликса, каждый его вздох, отдававшийся эхом в их общей тюрьме, было слишком, невыносимо приятно. Тем временем Чанбин, чувствуя нарастающее напряжение в Джисоне, стал набирать темп. Его движения, до этого дразнящие и размеренные, теперь стали мощнее, глубже, не оставляя сомнений в его решимости. Джисон уже не мог сдерживаться, его тело выгибалось дугой, словно он готов был разорваться на двое, лишь бы чувствовать все, что ему дарил Чанбин: боль, наслаждение, невыносимую полноту. Его ногти царапали пол, пытаясь найти опору, в то время как дыхание срывалось на хрип. Чанбин, видя его предельное состояние, мягко, но с отточенным движением, снял с члена Джисона кольцо, и младший в тот же миг, не сдержавшись ни секунды, обильно кончил себе на живот, дрожа всем телом в конвульсиях освобождения. Почти сразу за ним, с глухим рыком, Чанбин и сам кончил, наслаждаясь слишком большой узостью, которая сжимала его член в последние мгновения, обжигая каждую нервную клетку. Чанбин, тяжело дыша, повернулся к Феликсу. Схватив член младшего, он стал энергично водить по нему рукой, видя, как парень метается на полу в своих кандалах, его тело извивается и стонет от боли, смешанной с чистым, первобытным наслаждением от длительной, мучительной стимуляции, которая выжимала из него все соки. У него уже не было сил даже пытаться отстраниться, он был полностью во власти Чанбина. Но в конце концов, когда боль и удовольствие достигли своего апогея, он получил долгожданную и сокрушающую разрядку, его тело напряглось в финальной судороге, прежде чем обмякнуть, беспомощно повисая в своих оковах, обливаясь потом и слезами. С нежностью, почти непривычной после недавней жестокости, Чанбин развязал хрупкое, дрожащее тело Феликса. Осторожно, будто он был сделан из хрусталя, он взял на руки Джисона, который выглядел совершенно опустошенным, и понес того в ванную комнату. После, вернувшись, он точно так же поднял обмякшего Феликса, чьи глаза были полузакрыты от изнеможения, и бережно уложил его рядом с Джисоном в теплой воде, словно двух уставших котят. Парни, утопая в общей ванне, устало, но искренне улыбнулись друг другу, их взгляды говорили о глубокой, хоть и изнуряющей, связи. Однако в глубине души, когда Джисон прижался к Феликсу, он твёрдо пообещал себе больше никогда не звать Феликса на такие сессии, слишком хорошо зная, как тот любит целоваться — и насколько требовательным может быть его поцелуй.