«Цепи»

990 год. Шотландия. Лес.

Гарри очнулся, уткнувшись лицом в сырую землю. Грязь — густая, чёрная, с запахом перегнивших листьев и сосновой смолы — забивала ноздри. Во рту ощущался привкус крови и земли, будто проглотил кусок самого леса. Голова раскалывалась, словно кто-то вбил в виски гвозди и теперь медленно их выкручивал. Глаза открылись с трудом: мир плыл, расплывался, как утром после хмельной ночи. Гарри Вдохнул. Воздух оказался холодным, острым, режущим лёгкие. Пахло соснами, мхом, мокрой корой, чем-то диким и древним — запахом, которого не было в Лондоне 2030-го. Ни выхлопов, ни маггловского бензина, ни дыма от мантий на Косой аллее. Только чистота. И тишина. Мир качнулся, как палуба корабля в шторм. Деревья вокруг возвышались гигантами: стволы были толще, чем колонны в Большом зале Хогвартса, покрытые корой, изрезанной временем, словно шрамами. Кроны — плотные, непроницаемые, пропускали лишь тонкие лучи серого света. Под ногами лежал ковёр из опавших иголок, мха и папоротников, мягкий, но цепкий. Небо над головой казалось низким, тяжёлым, цвета мокрого пепла, но чистым. Ни самолётов. Ни дымовых труб. Ни магических вспышек. Маховик лежал в руке, тёплый, почти живой. Металл — чёрный, с прожилками серебра, отливал тусклым блеском. Песок внутри застыл, как мёртвая кровь в венах. — Что за… — выдохнул Гарри, голос хриплый, будто горло выстлали наждачной бумагой. Гарри встал, ноги дрожали, колени подгибались. Чёрная рубашка, единственная уцелевшая одежда, висела лохмотьями: рукава порваны, воротник разодран, ткань пропитана грязью и кровью. Плащ пропал — унесён вихрем времени. Пальцы нащупали карман: палочка. Целая. Тёплая. Как старый друг. Оглядевшишь Гарри заметил что лес простирался бесконечно. Ни троп. Ни следов. Ни звуков цивилизации. Только шорох листвы, далёкий крик ястреба и тишина, которая давила на уши. — Где я? — прошептал Гарри, и голос утонул в мхе. Пошёл. Без направления. Только вперёд. Через заросли папоротников, что цеплялись за ноги, как руки утопающих. Через ручьи, чья вода была ледяной и прозрачной, как стекло. Через корни, что извивались под землёй, словно змеи, пытаясь сбить с ног. Солнце — если оно вообще было — скрывалось за тучами, и время текло странно: то тянулось, как патока, то ускользало, как песок. Голод грыз желудок. Жажда сушила горло. Но шаги не останавливались. Пока вдали не показался монастырь. Каменный. Древний. Стены — из грубого серого камня, поросшего мхом и плющом, что карабкался вверх. Крыша провалилась, балки торчали, словно сломанные кости. Окна — узкие, как бойницы, без стёкол, зияли пустотой. Двери — дубовые, тяжёлые, но распахнуты настежь. Как будто ждали. Гарри вошёл. Пол под ногами скрипел, пыль поднималась столбом, оседая на ботинках. Внутри царила тишина. Запустение. Алтарь — разбит, каменная плита треснула пополам, крест лежал на боку, перевёрнутый. На стенах — следы копоти, как будто здесь горел огонь. И кровь. Сухая, чёрная, въевшаяся в камень. — Кто-то был здесь, — пробормотал Гарри, пальцы сжали палочку. Спуск в подвал начался с узкой лестницы, вырезанной в скале. Ступени были скользкими от сырости, стены сочились влагой. Воздух стал тяжёлым, пропитанным вонью: кровь, железо, пот, страх, гниль. Каждый шаг отдавался эхом. Зайдя в подвал Гарри увидел тесное, сырое помещение без источников света. Лишь через маленькое окошко с железными прутьями под самым верхом стены поподал маленький лучик света. Гарри зажёг огонек света что повис в воздухе в метре над его головой тем самым осветив комнатку и огляделся. Стены покрыты ржавыми цепями, крюками, высохшими пятнами крови. В центре — человек. Прикован к стене. Обнажён. Весь в крови. Рыжие волосы — длинные, спутанные, слипшиеся от крови, пота и грязи, падали на лицо, скрывая глаза. Тело изуродовано. Рубцы — свежие, багровые, и старые, побелевшие, пересекали кожу, как карта дорог. Синяки — чёрные, жёлтые, фиолетовые — покрывали рёбра, бёдра, живот. Запястья и лодыжки — в двемеритовых кандалах, металл впился в кожу, оставляя чёрные ожоги, где магия была выжжена. Грудь едва поднималась. Гарри уже видел этого мужчину, но другим. На портрете он был сильным, величественным и гордым, а сейчас... едва ли живым. Годрик Гриффиндор. Гарри замер. Сердце пропустило удар. Дыхание перехватило. — Чёрт… — выдохнул он, голос дрожал. Годрик не поднял глаз. Голова висела, подбородок касался груди. Голос его — хриплый, сухой, с отзвуком боли и отчаянья. — Убей меня, странник. Или уйди. Гарри шагнул ближе. Пол под ногами хрустнул — осколки костей? Руки дрожали, пальцы сжали палочку так, что побелели костяшки. Ярость — горячая, как кипяток — залила вены. — Ты… Годрик Гриффиндор, — сказал он, голос дрожал, но был твёрд. Годрик вздрогнул. Голова поднялась — медленно, с усилием, будто шея была сломана. Глаза открылись — серые, как зимнее море, но мёртвые. Пустые. — Ты… знаешь? — прохрипел он, голос ломался. — Тогда… убей. — Я… не хочу жить. — Я… грязен. — Опорочен. Гарри поднял палочку. Без слов. Заклинание — Alohomora с усиленной волей. Кандалы щелкнули, замки распались, металл ослаб и, рассыпался — чёрным пеплом, что осел на пол. Годрик упал на колени. Тело дрожало, как лист на ветру. Слёзы — горькие, солёные — текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. — Ты… не знаешь… — прошептал он, голос слабый, полный стыда. — Что они… сделали. — Они… взяли… — Всё. — Я… не муж более. — Не... маг. — Я… ничто. — Убей меня… — Прошу. Гарри опустился перед ним на колени. Руки — дрожащие, но твёрдые — легли на плечи Годрика. Осторожно. Как будто тот был из стекла. — Ты жив, — сказал он, голос дрожал от ярости и боли. — Это уже кое-что. — Пойдём. Годрик заплакал. Горько... Беззвучно... Тело содрогалось, плечи тряслись, руки вцепились в пол, ногти скребли камень. — Я… не могу… — выдохнул он не поднимая головы. — Я… недостоин… Оставь меня… Убей. Гарри подобрал кусок старой ткани с пола — грубый, пыльный, но целый. Трансфигурировал его в простую накидку из той же ткани — тёмную, плотную, прикрывающую тело. Накинул её на плечи Годрика — осторожно, прикрывая синяки, рубцы, и то... что было ниже. — Вставай, — сказал он, голос твёрдый, но спокойный. — Надо уходить. Годрик отшатнулся. Руки — в крови, дрожащие — упёрлись в пол. — Нет… — прошептал он, слёзы текли рекой. — Я… не могу ходить… — Я… грязен… — Я… опорочен… — Оставь меня… — Прошу… Гарри взял его лицо. Осторожно. Пальцы — под подбородок, поднимая. Глаза — зелёные, горящие — в глаза Годрика. — Слушай, — сказал он, голос твёрдый, но без пафоса. — Я знаю, кто ты. — И я не оставлю тебя здесь. — Даже если ты этого хочешь. — Пойдём. Годрик заплакал сильнее. Тело обмякло, как марионетка с обрезанными нитями. — Ты… не понимаешь… — прошептал он, голос слабый, как дыхание умирающего. — Ты… не видел… — Что они… сделали… — Я… не стою… — Ты дышишь, — сказал Гарри, голос спокойный, но твёрдый. — Это уже начало. — Я унесу тебя. Гарри поднял его на руки. Годрик — тяжелый, как мешок с камнями, но живой. Тело — холодное, дрожащее. — Держись, — сказал Гарри, шагая к лестнице. — Мы уходим. Годрик вцепился в накидку. Пальцы — слабые отчаянно сжали ткань. Слёзы — горячие — падали на грудь Гарри. — Я… грязен… — прошептал он в последний раз. — Я… не маг… — Ты жив, — сказал Гарри, выходя из подвала. — И этого хватит. — Пока. Гарри вышел из монастыря прямиком в лес. В 990 год. Маховик — в кармане. Песок — чёрный. Но сердце Годрика — билось. Слабо. Но билось. Гарри пробирался сквозь лес, прижимая Годрика к груди. Каждый шаг отдавался болью в спине — пленник был тяжёлым, несмотря на истощение, и мышцы Гарри уже ныли от напряжения. Дождь моросил мелко, упорно, просачиваясь под воротник рубашки, стекая холодными дорожками по коже. Накидка, которую он трансфигурировал из куска старой мешковины, намокла и прилипла к телу Годрика, но хотя бы скрывала самые страшные следы. Дыхание пленника обжигало шею — прерывистое, горячее, с хриплым свистом на выдохе. — Держись, — прошептал Гарри, перехватывая ношу поудобнее, чтобы не задеть раны на спине. Пальцы Годрика слабо сжали край накидки, но сил на большее не хватало. Лес закончился так же внезапно, как начался. Перед ними открылся склон холма, усеянный валунами, поросшими мхом и лишайником. В одном из камней, почти у подножия, зияла трещина — узкая, но достаточно широкая, чтобы протиснуться человеку. Внутри веяло сухостью, и Гарри, не раздумывая, направился туда. — Здесь переждём, пока дождь не утихнет, — сказал он, опускаясь на колени у входа и осторожно протискиваясь боком, чтобы не ударить Годрика о камень. Пещера оказалась глубже, чем казалось снаружи: стены были гладкими, вымытыми веками подземных вод, пол устлан мелким песком, без луж и грязи. В дальнем углу обнаружилось естественное углубление — идеальное место для костра, где дым мог уходить вверх через трещины в потолке. Гарри опустил Годрика на песок, стараясь сделать это как можно мягче. Тот сразу свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и накидка соскользнула с плеча, обнажив свежий рубец — багровый, воспалённый. Гарри отвернулся, не желая пялиться, и занялся делом: собрал сухие ветки, валявшиеся у входа — сосновые, с трещинами от жары прошлых лет, — и сложил их аккуратной пирамидкой в нише. Достал палочку, шепнул "Incendio", и пламя вспыхнуло, осветив пещеру тёплым золотом. Тени заплясали по стенам, отбрасывая длинные силуэты. Сел рядом с костром, прислонившись спиной к камню, и только тогда позволил себе выдохнуть. Руки дрожали — от усталости, от ярости, от всего сразу. — Нужно обработать раны, — сказал он, роясь в кармане и доставая маленький флакон с экстрактом бадьяна. Остатки, но хватит на самое необходимое. — У меня есть зелье. Не много, но поможет. Годрик вздрогнул, словно от удара, и отполз к стене, прижимаясь к ней спиной. Глаза — серые, затуманенные болью — расширились. — Не касайся, — прохрипел он, голос срывался на хрип. — Я… грязен. Не трогай. Гарри замер, держа флакон в руке. В пещере повисла тишина, прерываемая лишь треском костра. — Я не они, — сказал он тихо, но твёрдо, глядя Годрику в глаза. — Это просто раны. Нужно, чтобы они не загноились. Молчание тянулось долго. Годрик опустил голову, рыжие волосы упали на лицо, скрывая выражение. Наконец кивнул — едва заметно, но достаточно. Гарри придвинулся ближе, откупорил флакон и смочил кусок чистой ткани — трансфигурировал из обрывка своей рубашки. Руки двигались осторожно: сначала запястья, где двемерит оставил чёрные ожоги, потом рёбра, где синяки переходили в багровые подтёки. Годрик не стонал — только вздрагивал при каждом прикосновении, сжимая кулаки до побеления костяшек. — Почему? — прошептал он, когда Гарри бинтовал запястье, обматывая аккуратными витками. — Ты… не знаешь меня. Зачем? Гарри усмехнулся — криво, устало, завязывая узел. — Знаю. Годрик Гриффиндор. Основатель Хогвартса. Лев на гербе. — Он поднял глаза глядя на едва живую легенду. Годрик медленно поднял голову. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня — измождённое, но с проблеском чего-то нового. Удивления? Недоверия? — Ты… из будущего? — спросил он, голос всё ещё хриплый, но уже без прежней пустоты. — 2030-й, — ответил Гарри, откладывая флакон и вытирая руки о штаны. — Маховик… сломался и перенёс сюда. Годрик закрыл глаза, откинув голову к стене. Дождь за входом усилился, барабаня по камням. — Тогда… вернись, — сказал он тихо. — Оставь меня. Я… не стою твоего времени. Гарри покачал головой, подбрасывая в костёр ещё одну ветку. Пламя взметнулось выше, осветив пещеру. — Не оставлю. Ты выживешь. Магия вернётся. Я это знаю. Годрик не ответил. Только прижался к стене крепче, словно хотел слиться с камнем. Гарри поднялся, нашёл у входа пучок трав — горьких, но с целебным запахом, — и сварил их в котелке, трансфигурированном из камня. Отвар получился тёмным, пахнущим землёй и мятой. Подал Годрику. — Пей. Медленно. Годрик взял чашу дрожащими руками, поднёс к губам. Пил маленькими глотками, морщась от горечи. Когда допил, поставил чашу на песок и уставился в огонь. — Я… больше не маг, — прошептал он, голос ломался. — Кандалы… выжгли всё. Гарри сел напротив, обхватив колени руками. Костёр потрескивал, отбрасывая искры. — Вернётся, — сказал он уверенно. — Я видел, как это бывает. Дай время. Годрик не ответил. Только закрыл глаза. Ночь опустилась на холмы. Дождь утих, оставив после себя влажный холод. Костёр тлел, угли светились рубиновым. Гарри сидел напротив, не спал — прислушивался к дыханию Годрика, к шороху ветра у входа. Шрам-молния на лбу пульсировал, напоминая о другом времени, другой боли. Годрик уснул. Впервые за месяц. Дыхание стало ровным, глубоким. Гарри смотрел в огонь, подбрасывая ветки. — Мы выберемся, — прошептал он в тишину. — Оба.