Огни над Рейном

LXIII

— Вам нужно принять лекарства. Оберштурмбаннфюрер выразительно подкатил глаза, делая глоток из изящной фарфоровой чашки. Солнечный свет заливал комнату, сочась сквозь раздернутые шторы за его спиной; в парящих лучах танцевали пылинки. Альбус нахмурился, недовольно оглядывая беспорядок. Стоило только Гриндевальду подняться на ноги, и его лечение превратилось в полный хаос; как и окружающая действительность. Конечно, они старались скрыть подробности болезни, но слухи всё равно просочились за пределы узкого круга доверенных лиц. За время отсутствия господина оберштурмбаннфюрера, половина заключенных успела злорадно его похоронить и поплевать на могилу, а охрана решила, что может сама устанавливать новые порядки. Герр Гриндевальд, похудевший и бледный до синевы, как восставший из той самый могилы мертвец, первым делом приказал коменданту канцелярии, начальникам взводных и секретариату явиться к нему. Короткое совещание растянулось на три часа. Альбус на нем не присутствовал, но дежурил неподалеку, чтобы в случае чего иметь возможность подхватить свалившегося от слабости оберштурмбаннфюрера и насильно втолкнуть в него пару ложек бульона. Прогнозы не оправдались. Герр Гриндевальд, осипший до хрипоты, злой, как все демоны преисподней, но твердо стоящий на ногах, появился сам, вдоволь попугав подчиненных. Он решительно уклонился от протянутой руки, попытки измерить пульс и стакана воды, раздраженно выругался сквозь зубы и тяжело опустился в кресло. Альбус распахнул окно, впуская в кабинет свежий воздух. Погода наконец успокоилась и принялась набирать мягкий летний жар. В полдень над лагерем стояло густое марево, а цветы в палисадниках медленно увядали, склоняя тяжёлые головки к земле. В траве трещали кузнечики, а к ночи к их пению присоединялся целый хор цикад. Это было первое лето Альбуса в лагере, и томная пасторальность картинки остро резонировала внутри, никак не желая накладываться на реальность. Гриндевальд, несмотря на бледность и явную слабость, выглядел непреклонным. Его глаза, обведенные густыми тенями, горели привычным холодным огнем, а пальцы нервно постукивали по ручке кресла, отсчитывая время, которое он считал безвозвратно утерянным. Оберштурмбаннфюрер откинулся на спинку, прикрыв глаза, но сейчас Альбус знал точно, что это не признак усталости, а попытка собраться с мыслями. — Лекарства, — повторил Дамблдор, на этот раз более настойчиво, пододвигая к столу небольшой серебряный поднос с пузырьками и ложкой. — Вы не можете их игнорировать. Гриндевальд приоткрыл один глаз, бросив на Альбуса взгляд, исполненный раздражения. — Ты слишком много о себе возомнил, пятьсот восемьдесят пятый, — хрипло промолвил он. — Я не нуждаюсь в твоей опеке. — Возможно, — спокойно ответил тот, — Но вы нуждаетесь в лечении. Если вы продолжите пренебрегать предписаниями врача, то снова свалитесь. И тогда кто будет управлять этим… хаосом? — Он жестом указал на дверь, за которой слышались отдаленные голоса и шаги. Гриндевальд усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли тепла. — Хаос? — переспросил он, медленно поднимаясь из кресла. Движения были излишне резкими, но более уверенными, чем утром. — Это не хаос, это порядок. Тот самый порядок, который я создал. И он будет существовать, пока я жив. Он сделал шаг к окну, опираясь о стол, и устремил взгляд на лагерь. Взору его предстали пылающее зарево катящегося к горизонту солнца, мутная рябь над бараками, изможденные фигуры заключенных, охрана, которая, казалось, только ждала его возвращения. Альбус молча наблюдал за ним, ощущая, как в воздухе плещется недосказанное. Он знал, что Гриндевальд не остановится. Ни перед болезнью, ни перед слабостью, ни перед чем. О той страшной ночи они не говорили. Дамблдор не признался бы, что читал чужие записи, и под дулом пистолета. Но в этом не было нужды. Конечно, Гриндевальд догадывался, но доказательств у него не было. Прямых доказательств. Первое время Альбус всякий раз замирал, когда оберштурмбаннфюрер заговаривал с ним, словно продолжал ждать приговора. Что вот-вот с чужих губ сорвутся заветные слова; но дни шли, ничего не происходило. Дамблдор наконец смог вздохнуть полной грудью, пытаясь забыть о том, чему стал свидетелем. Но строки из прощального письма сами поднимались из пучины памяти, стоило ему оказаться наедине с собой. — Лекарства, — повторил он, на сей раз тише, но с несокрушимой твердостью. Гриндевальд обернулся, кривя губы. — Хорошо, — резко сказал он, протягивая руку к подносу. — Давай свои снадобья. Но только потому, что у меня нет времени на нравоучения. Альбус кивнул, подавая ему пузырек. Гриндевальд быстро проглотил содержимое и запил кофе, который уже успел остыть. — Доволен? — спросил он, вновь откидываясь в кресло. — Почти, — ответил Альбус, убирая поднос. — Вечером я снова зайду. — В таком случае, может тебе и вовсе здесь поселиться, пятьсот восемьдесят пятый? Будешь моей личной сиделкой, — фыркнул оберштурмбаннфюрер, разминая шею. Альбус знал, что плечи у него все еще болят, и боли усиливаются под вечер. Знал, но не лез. Хватало, что Гриндевальд покорно позволяет себя осматривать, не пытаясь отстрелить ему голову. — Хотя нет, — добавил тот после выразительной паузы, — Передник тебе не пойдет. Альбус с шумом втянул воздух. Должно быть, нужно было быть настоящим святым, чтобы не раздражаться на этого человека. После выздоровления Гриндевальд, казалось, задался целью свести его с ума. — Садись, — вдруг велел оберштурмбаннфюрер, разом меняясь в интонациях и небрежно указывая на соседнее кресло. Дамблдор помедлил, но шагнул к столу. Гриндевальд стукнул выдвижным ящиком и достал из его недр пачку конвертов. С нескрываемым раздражением бросил на стол и потянулся за ножом для писем. Изящную серебреную ручку его обвивал сложивший крылья дракон, и Альбус вновь вспомнил о портсигаре и часах с похожей гравировкой. Писчий набор ведь тоже был подарком. Интересно, от кого? Не от того ли неназванного, что вытащил Гриндевальда из петли?.. Оберштурмбаннфюрер уже успел взрезать один из конвертов и достать послание. Быстро пробежав глазами по написанному, он неожиданно протянул бумагу Альбусу через стол. Тот лишь удивленно приподнял брови. Гриндевальд нетерпеливо встряхнул письмом. — Да бери же, это от Клауса. Вернее, от фрау Канцелахт, — коротко пояснил он. Альбус осторожно взял бумагу, поправил очки и вчитался в убористый мелкий почерк. Письмо было написано аккуратно, но с явной спешкой. Строки слегка съезжали вниз, а чернила кое-где размазались, словно рука писавшего дрожала. Альбус медленно читал, полностью погрузившись в содержание. Гриндевальд изредка поглядывал на него, перебирая корреспонденцию. Взгляд его был темен, а губы беззвучно кривились. Он касался конвертов так, словно те были скользкими морскими гадами — почти с отвращением. Альбус дочитал письмо, свернул его и отложил на стол. — Я рад, что они с Клаусом добрались и с мальчиком все хорошо, — произнес он тихо, тщательно выверяя каждое слово. Гриндевальд скупо кивнул, протянул руку и взял лист. Сложил обратно в конверт и убрал в сторону. Альбус стянул очки на кончик носа и растер переносицу. Фрау Марта писала не только о воспитаннике, и герр Гриндевальд знал об этом, но все равно позволил прочесть письмо. «Всё больше мужчин призывают…» «Дороги разрушены, еды и лекарств не хватает. Люди в бедственном положении…» И это, последнее, «Их отношения, и раньше напряженные, окончательно испортились…» Альбус не знал, о ком конкретно говорит фрау Канцелахт, но кое-какие подозрения на этот счет у него имелись. Шепоток тут, шепоток там. Картина была раздробленной, но постепенно обрастала подробностями. Спросить напрямую Дамблдор не решался, хотя что-то подсказывало, что сейчас оберштурмбаннфюрер не стал бы юлить. — Вот же сучьи дети! — неожиданно выругался Гриндевальд, хлопая ладонью по столу. Альбус вздрогнул и выпрямился, невольно расправляя плечи. Стекла едва не свалились с носа, но он успел их подхватить, сжимая в кулаке. — Ч-что?.. Оберштурмбаннфюрер брезгливо поджал губы, опустив тяжелые веки все в голубых прожилках капилляров. В пальцах дрожала мятая телеграмма. Он осторожно, словно хрупкую стекляшку, положил ее на стол, разгладил и откинулся на спинку кресла, запуская пятерню в изрядно отросшие за последние месяцы волосы. Дамблдор наклонился вперед, тихо уточнив: — Можно? — Нельзя, — буркнул Гриндевальд, проводя ладонями по лицу. — Ты там все равно ничего не поймешь. Он указал пальцем на телеграмму и мрачно посмотрел на Альбуса. — Это — из Берлина. Предупреждение. Выслали комиссию, и скоро они будут у нас, если, конечно, железную дорогу не разбомбят. Черт бы их побрал! Оберштурмбаннфюрер поднялся на ноги и заходил по кабинету: от окна до двери и обратно. В его размеренных, как маятник, и столь же механических движениях крылась не тревога, а лихорадочное размышление слишком долго бездействующего человека. Альбус понаблюдал за ним какое-то время. Потом осторожно взял телеграмму, несмотря на слова Гриндевальда, и пробежался глазами по тексту. Сообщение было диковато-вычурным, бессвязным и кратким: «Выслали шесть алых гвоздик, в память Розье. В Берлине пасмурно, но к концу недели обещают солнце. Отец волнуется. Не отвечай» Отец? Дамблдор вновь перечитал отбивку, но, как и предрекал Гриндевальд, понял все через слово. — Комиссия… Шесть гвоздик — шесть человек, верно? — тихо спросил он, откладывая бумагу. — Хотят убедиться, что все под контролем? Гриндевальд резко остановился, ссутулив плечи. Он не ответил сразу, лишь сжал кулаки, словно пытаясь сдержать гнев, но тот упрямо рвался сквозь выстроенную плотину. — Ты не понимаешь, пятьсот восемьдесят пятый, — наконец выдохнул оберштурмбаннфюрер. Альбус упрямо мотнул головой: он прекрасно понимал, что комиссия — не просто рутинная проверка. Это сигнал: если Гриндевальд не сможет доказать свою состоятельность, его отстранят. А в условиях войны, нацистского режима и всё более накаляющейся атмосферы внутри страны это означало только одно — неизбежный конец. Возможно, для них всех. Гриндевальд тонко усмехнулся. — Нужно быть осторожными? — неуверенно предложил Дамблдор. Это могло быть связано со слухами о состоянии здоровья оберштурмбаннфюрер и общим положением дел, но одно было ясно, действовать стоило быстро. И тихо. — Осторожность — роскошь, которую я не могу себе позволить, — хмыкнул Гриндевальд, — Только не сейчас, не когда все так усложнилось. Думаешь, зачем они едут? Вернее, из-за чего? — Клауберг? — предположил очевидное Дамблдор, припоминая их прошлый разговор. Оберштурмбаннфюрер скупо кивнул. — Возможно, но не только. Беременные лагерницы, саботаж, прорыв периметра… И все это за каких-то пару месяцев, — перечислил он, вперив взгляд за окно во внутренний двор, где сновали рабочие, — Ты приносишь одни неудачи, если подумать. — Но как они узнали?! — встревоженно спросил Альбус. Гриндевальд подкатил глаза и вяло махнул рукой. — Какая разница? Методов хватает, — он вернулся к столу, опустился в кресло и, опершись локтями о столешницу, запустил руки в спутанные волосы. — В моих компетенциях давно сомневаются. Показательных расстрелов не устраиваю, еврейских младенцев на обед не жру. Тревожные звоночки. Альбус опустил глаза, чувствуя, как мысли скачут, обгоняя друг друга. Он понимал, что Гриндевальд прав, но также знал, что любые поспешные решения приведут к ещё большей катастрофе. Действовать нужно было аккуратно, но момент был до ужаса неподходящим. — Тогда что я могу сделать? — спросил он, поднимая взгляд. Гриндевальд замер, его глаза сузились. Он некоторое время пристально изучал Альбуса, словно пытаясь понять, насколько тот искренен. — То, что делал всегда, — наконец сказал он. — Следить за порядком. Убедиться, что всё выглядит должным образом. И… — он сделал паузу, — держаться подальше от их глаз. Ты не должен привлекать внимание. Совсем. Испарись, понял, пятьсот восемьдесят пятый? Даже если на улице собаки будут заживо рвать человека, ты не должен и носа казать из своего лазарета. Это понятно? Альбус замер, скованный по рукам и ногам плеснувшим ужасом, накрепко смешанным с упрямым непринятием. Он уставился на оберштурмбаннфюрера, понимая, что в этой игре ставки слишком высоки, чтобы сейчас лезть в бутылку. И что финал может быть куда более страшным, чем они оба предполагали. — Они приедут к концу недели, — повторил Гриндевальд. — У нас есть два, максимум три дня, чтобы всё подготовить. Не подведи меня, Альбус. Дамблдор вышел из кабинета, чувствуя, как прохладный воздух коридора обволакивает его, остужая пылающее лицо. Впереди их ждало целое множество трудных разговоров. И каждый из них будет шагом на краю пропасти. Но он также знал, что отступать нельзя. Ни перед Гриндевальдом, ни перед собой. А за окном, под пылающим солнцем, лагерь ждал.

LXIV

— Что там за шум? — спросил Кохен, отрываясь от перевязки. Альбус пожал плечами, сдернул маску, оставив ее болтаться под подбородком, и шагнул в коридор. По случаю жары дверь в ревире была распахнута настежь. Из аптекарского огорода тянуло прелым запахом чахнущих на солнце трав. Поппи, игнорируя все наставления Альбуса, по три раза на день бегала с ведрами, поливать посевы, но солнце жарило их нещадно и уже к вечеру земля пересыхала вновь. Помфри и сейчас возилась там. Дамблдор вышел на крыльцо, поймал ее серую фигурку краем глаза и прищурился, прикладывая ладонь козырьком ко лбу. Неужели комиссия? — подумалось ему с тревогой. Да нет, слишком рано. Оберштурмбаннфюрер уверил, что об их прибытии сообщат со станции. В ворота лагеря, покачиваясь и проседая на наскоро засыпанных песком колдобинах, вполз грузовичок. С этого расстояния Альбус видел только головы стоящих в кузове солдат, но сосчитать их разом не смог. Машина остановилась возле будки; ворота со скрежетом закрылись. Солдатики повспрыгивали на землю, не выпуская из рук винтовок. Альбус нахмурился, спустился с крыльца и сделал шаг ко внутренним воротам. — Что такое? — Поппи неслышно подошла и встала рядом, обтирая перепачканные в земле руки о застиранный передник. Дамблдор окинул ее опасливым взглядом. Они с Йозефом негласно условились ничем ее не волновать, но выходило плохо. Помфри то и дело срывалась на пустяковые истерики и работать с ней стало невыносимо. Однажды за ужином Кохен предложил не нагружать ее в лазарете, а позволить заниматься садом, и Альбус согласно кивнул: это было лучше, чем каждый раз гадать, чем закончится очередная операция. Признаться честно, он скучал по времени, когда почти безвылазно жил на вилле начальника лагеря. Это были тревожные дни, но возвращался Альбус в санчасть с тяжелым сердцем. Плевать на мягкую перину и полноценное питание, он скучал по уединению, которое в лазарете было никому из них недоступно. Но хорошего понемногу. — Не знаю, — честно признался он, — Пойду посмотрю. — Вы там закончили? — остановила его Поппи, шагнув ближе. Альбус замялся, бросил быстрый взгляд на распахнутую дверь. Кохен справится сам, осталось только обработать и перевязать, его помощь не требовалась, но Дамблдор чувствовал стыд, что вот так сбегает, оставляя старика разбираться. Мелькнула мысль отправить Поппи помочь, но Альбус не успел и рта раскрыть… Подруга тонко испуганно вскрикнула, прижимая ладони к груди. Лицо ее стремительно заволокла мучнистая бледность. Альбус на инстинктах шатнулся к ней, не сразу осознавая, что взгляд Поппи прикован к чему-то за его спиной. И лишь тогда обернулся. Из грузовика на землю тяжело и бесстрастно, как мешки с картошкой, по очереди выбросили троих. Даже с такого расстояния было понятно, что сами они не поднимутся — столь сильно были избиты. Двое остались лежать в пыли словно мертвые, не пытаясь пошевелиться, третий же слабо тянул вперед руки и шею, точно силясь уползти. — Альбус! — вскрикнула Поппи, хватая за рукав робы. — Это… Это… Из глаз ее текли слезы. Дамблдор мягко высвободил руку, обернулся и взял подругу за плечи, тихонько встряхивая. — Поппи, что случилось? — прошептал он в искаженное мукой лицо. — Антоль, — одними губами произнесла она. — Он… Мы с ним… Ладонь ее скользнула к животу, накрывая в извечном жесте материнской защиты, и Альбус ощутил, как холодеют кончики пальцев. Беглецов нашли. — Я сейчас, Поппи, — попытался улыбнуться он, растирая худенькие плечи подруги, — Сейчас все узнаю и верну… — Нет! — Помфри добела вцепилась в его предплечье, с нечеловеческой силой дернув к себе. — Нет, Альбус! Пожалуйста… Пожалуйста, ты должен его спасти! — Что? Ты с ума… Но как? — в ужасе выдохнул он. Поппи замотала головой. Платок сбился с волос, упал на землю. Прыгучие кудряшки рассыпались по лицу, вискам, обрамляя отекшие скулы. — Пожалуйста! Сходи к Гриндевальду! Я прошу тебя! Умоляю… Альбус чувствовал, как сердце сжимается от отчаяния в голосе Поппи. Ее глаза, полные слез, смотрели на него с такой мольбой, что он не мог отвернуться. Но мысль о том, чтобы обратиться к Гриндевальду, вызывала у него внутренний протест. Просить за беглеца? Это было равносильно тому, чтобы броситься в пасть к волку. — Поппи, — начал он осторожно, стараясь говорить как можно мягче, — Как ты себе это представляешь? Они спланировали вооруженный побег… — Но ты должен! — перебила она, голос дрожал, но в нем звучала непоколебимая решимость. — Альбус, я не могу просто стоять и смотреть, как его убьют! Он… он ведь не сделал ничего плохого! Они просто хотели свободы… Альбус на мгновение опустил ресницы, силясь собраться с мыслями. С одной стороны, Поппи была права — Антоль и другие не заслуживали такой участи. Все они просто хотели свободы. Но что он мог сделать? Он был всего лишь врачом, запертым в лагере, где каждый шаг контролировался. Обратиться к Гриндевальду — поставить на кон не только себя, но и всех, кто был с ним связан. К тому же, для оберштурмбаннфюрера это было личной драмой, как и для Альбуса. — Они убили Винду. Гриндевальд не станет меня даже слушать, — наконец сказал он, открывая глаза. — Хорошо, если не пристрелит на месте. Поппи сипло вздохнула, слезы продолжали катиться по ее щекам, но во взгляде зажглась упрямая искра. Она схватила его руку и крепко сжала. — Он отец моего ребенка! Я не могу просто стоять и смотреть, как его вешают! Дамблдор осторожно кивнул, чувствуя, как собственное сердце бьется с бешеной скоростью где-то в горле. — Милая моя Поппи, мы не можем ничего сделать. Я не могу… — Ты трус, Альбус Дамблдор! — вскрикнула Помфри, отшатываясь от него и закрывая лицо руками. — Сколько можно прятать голову в песок?! Альбус скусал с губ раздраженный ответ, понимая, что Поппи говорит на эмоциях. В любой другой ситуации она бы трижды подумала, прежде чем посылать его на верную смерть, но сейчас не способна была мыслить здраво. Дамблдор задавил поднявшее голову сочувствие, напоминая себе, что и сам стал пешкой в игре Генри Поттера. Что бы ни случилось, он не позволит себе об этом забыть. — Нет, — холодно ответил он, — Я не пойду к оберштурмбаннфюреру просить за тех, кто никогда не стал бы просить за нас. Поппи сморгнула соль с ресниц, шагнула навстречу и с отчаянием ударила его по щеке. Альбус опешил, в немом удивлении уставившись на нее. Боль запаздывала, хотя била Поппи со всей своей дури, смятенная неожиданностью. Альбус вскинул ладонь, потер горящую щеку. Помфри смотрела на него холодно, взбешенно. Скулы пылали лихорадочным румянцем. — Трус, — припечатала она. Альбус медленно кивнул. — Иди внутрь. — Если ты не хочешь мне помочь, то я сама… — Поппи, черт побери, иди внутрь! — рявкнул Альбус, толкая подругу в грудь. Помфри невольно отступила, прижимая ладонь к груди, неверяще глядя на Дамблдора. На пороге лазарета возникла кряжистая фигура Кохена; видимо старик вышел проверить, чего они там возятся, привлеченный звуком. Он медленно, слегка прихрамывая, спустился со ступеней и встал за спиной у Поппи. — Что случилось? — сипло спросил он. — Чего орете? — Уведите ее, Йозеф, пока она не кинулась под пули. Альбус стоял, чувствуя, как щека продолжает гореть от удара, но боль физическая была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. Он видел, как Поппи, дрожа всем телом, смотрит на него с ненавистью и разочарованием. Ее глаза, еще минуту назад полные слез и надежды, теперь горели лишь гневом. Она не понимала его, не хотела понять. Для нее он стал предателем, трусом, человеком, который отказался помочь тому, кого она любила. Да любила ли? Или это было минутное желание тепла и близости, тесно переплетенное с отчаянием. Кохен, стоявший за спиной Помфри, медленно положил руки ей на плечи, пытаясь успокоить. Его голос, хриплый и ровный, прозвучал как попытка вернуть всех к реальности. — Идем, милая, — сказал он мягко, но настойчиво, с привычной цепкостью ухватив суть произошедшего. — Ты не можешь ничего сделать сейчас. Давай обсудим это внутри. Поппи не сопротивлялась, но и не двигалась. Она продолжала смотреть на Альбуса, словно пытаясь понять, как человек, которого она считала другом, мог так поступить. Губы дрожали, но слов больше не было. Только тишина, тяжелая и гнетущая, висела между ними. Альбус почувствовал, как все в груди скручивается тугим узлом. Он хотел объяснить, что это не трусость, а здравый смысл. Что он не может броситься на амбразуру, зная, что это не спасет Антоля, а лишь погубит их всех. Но слова застряли в горле как рыбья кость. Он знал, что Поппи не услышит его. Не сейчас. — Иди, Поппи, — повторил он тихо, полностью опустошенный, — Пожалуйста, уходи. Кохен осторожно потянул ее за руку, и на этот раз женщина позволила себя увести. Альбус смотрел, как они удаляются, чувствуя, что тяжесть чужого разочарования давит, душит и гнет к земле. Когда дверь захлопнулась, Альбус опустил голову, ощущая, как усталость и отчаяние накрывают его с новой силой. Он знал, что поступил правильно, но это знание не приносило облегчения. Дамблдор чувствовал себя предателем, трусом. И, возможно, Поппи была права. Может быть, он действительно прятал голову в песок, боясь взглянуть правде в глаза. Альбус сдернул бесполезную маску и затолкал ее в карман. Решительно шагнул к воротам, кивая охранникам. Его пропустили, не задав ни единого вопроса. Широкими шагами Дамблдор пересек двор и едва нос к носу не столкнулся с вышедшим навстречу Гриндевальдом в сопровождении Абернети. — О, герр доктор, — усмехнулся последний, — А ваша помощь тут и не требуется. Дамблдор не ответил, безмолвно подстраиваясь под размашистый шаг спешащего оберштурмбаннфюрера. Гриндевальд притормозил, бросив на него быстрый взгляд. — Это не Поттер, пятьсот восемьдесят пятый, — предупредил он, — Не пытайся даже. Альбус хмуро кивнул, испытав укол раздражения даже при упоминании фамилии Генри. — Я знаю и не стану, — прошептал он, — Эти люди загубили множество невинных жизней. И убили Винду… И я просто… Хочу посмотреть. Гриндевальд помедлил, скользнув по Дамблдору цепким взглядом. Пока они замерли, обмениваясь молчанием, Абернети невольно вырвался вперед, прижимая к груди папку с документами, сделал пару шагов и недоуменно обернулся, взглянув на начальника. — Я рад, что ты это понимаешь, — холодно заметил оберштурмбаннфюрер, улыбнувшись тонко. Больше на Альбуса он не смотрел.

LXV

Рыдающую Поппи Кохен отвел в женские бараки и сдал с рук на руки товаркам, настрого наказав никуда сегодня не отпускать, а сам поспешил к аппельплацу. Его рвения увидеть экзекуцию Альбус не разделял — он уже видел достаточно, и остался в лазарете, отговорившись делами. Йозеф не настаивал. Он вообще был странно хмур после утренней сцены. Вернулся старик в странно приподнятом расположении духа. Заглянул в палату, проверил, все ли спокойно у оставшихся пациентов, и проковылял к Альбусу на кухню. Тот как раз заканчивал кипятить повязки. В распахнутые окна доносились окрики пересменки, в крохотной кухоньке стоял невыносимый жар от поднимающегося из ведра пара. Воздух был густым и почти осязаемо липким. — И когда ты собирался мне сказать? — первое, что спросил Кохен, водрузив свое тяжелое тело на один из стульев. Сиденье под ним надсадно скрипнуло; Йозеф сипло выдохнул, вытягивая больную ногу, и принялся широкими движениями растирать бедро. Дамблдор обернулся от плиты, сжимая в пальцах деревянные щипцы. — О чем? — непонимающе вскинул брови. — Альбус, я на этом свете поболее твоего прожил, — с нажимом произнес Йозеф, — и знаю, от чего бабы такими дурными становятся. Альбус отложил щипцы, выключил плитку и тяжело оперся о край стола. Устало вздохнул, ссутулив плечи. — Она просила молчать. А я что? — А ты — ничего. Дурак совсем, видимо, ты уж не обижайся, — отрезал Кохен, но в его голосе не было злобы. Скорее, что-то вроде старческой снисходительности, смешанной с легкой досадой. Дамблдор не стал с ним спорить. Кохен был по-своему прав, и такое прятать от него не стоило, но Поппи… Поппи просила Альбуса молчать, а ее психическое состояние и без того вызывало опасения. Он видел, как она медленно, но верно теряет себя, как трещины на ее душе становятся все глубже и шире. И он не знал, как ей помочь. Любое неосторожное действие могло только усугубить проблему. И усугубило. — Она должна избавиться от ребенка. Это глупость — его оставлять, — произнес Кохен раздельно и четко. Альбус промолчал, не в силах даже в должной мере ужаснуться прозвучавшим словам. Он не раз думал о том, что Поппи поступила неразумно. Надо было сразу скинуть плод, как только узнала. В лагере самому бы выжить, не говоря уже о ребенке. Но видимо подруга руководствовалась какими-то только ей понятными рассуждениями, раз столько прятала тайну и решила оставить дитя. — Вы можете попробовать ей об этом сказать, — равнодушно заметил Дамблдор, — Да только она не станет слушать. Уж не знаю, что у нее в голове, но она верит… — Что нас всех спасут? Что дитя — дар божий? — Йозеф неприязненно хмыкнул и вдруг посерьезнел, понижая голос, — Знаешь, о чем в лагере шепчутся? Альбус покачал головой. Он был потерян. Совсем. Заперт в лабиринте своих забот, как крыса в клетке с электродами. Сначала история с Генри, о которой он всеми силами старался забыть, Клаус, потом неожиданная болезнь Гриндевальда… Гриндевальда, который, кажется, стал его новой зависимостью. Он проводил больше времени по ту сторону забора, чем здесь, в лазарете. И не слишком об этом жалел, пусть это было неправильно. Потому что там, за забором, был он. А здесь — только боль, кровь и муки. Кохен правильно истолковал его молчание. Он знал. Конечно, знал. Он всегда догадывался, пусть и предпочитал не говорить об этом вслух. — Гриндевальду конец, вот что говорят. А вместе с ним в тартарары полетят все те, кто рядом. Альбус, подумай хорошенько… Дамблдор со злостью стукнул кулаком о столешницу. Сколько можно этих разговоров? Он ненавидел это, ненавидел, когда с ним говорили, как с ребенком. Как с идиотом. Как с тем, кто не может сам решить, что делать и которому нужно разжевывать каждое слово. — Хотите сказать, что я коллаборационист? — резко спросил он. Кохен нахмурился, но взгляда не отвел. Его лицо окостенело как маска: каменной статуи или трупа. — Я просто надеюсь, что следующим на крест поволокут не тебя, — заметил он. Альбус лишь хмыкнул, не заметив, как копирует чужую усмешку уже не задумываясь о том, где ее подцепил. Подцепил как заразную болезнь, и Йозеф понимал это отчетливей, чем он сам. — Тогда нам нужно успокоить Поппи, — сказал он. — Пока она на следующем смотре не кинулась душить Гриндевальда голыми руками. Йозеф вздохнул и качнул головой. На лысине блестел пот. Крохотные капли мерцали в лучах заходящего солнца словно бриллиантовая россыпь. В любой другой ситуации Альбуса бы это повеселило, но сейчас он был слишком взвинчен, чтобы хоть на мгновение отвлечься от собственного раздражения. Слишком зол и близок к краю. — Я поговорю с ней, обещаю. Просто хочу предостеречь тебя от ошибки… — он замолк, тяжело сглотнул и упрямо продолжал, — От ошибки, которую в свое время совершил сам. Альбус помедлил, шагнул навстречу и коснулся плеча старика: — Я помню. И спасибо, Йозеф, но у меня есть своя голова на плечах, я не буду дурить. — Очень на это надеюсь, — шепнул Кохен.

LXVI

В воскресенье утром в районе десяти в санчасть постучался один из комендантских. Альбусу передали записку от герра Гриндевальда. Лаконичная и четкая, она не оставляла простора воображению. Без лишних слов. Без эмоций. Как приказ: «Сиди тихо. На глаза не попадайся. Помни, о чем мы говорили. К тебе будут вопросы.» Ответ на это не требовался. Записку Альбус сжег. Пламя слизало бумагу, как голодный зверь, но это не помогло. Ах, если бы можно было так же сжечь все невзгоды, а пепел развеять по ветру. Дамблдор все утро не мог найти себе место, и в итоге заперся в спальне, проверять списки и расходные листы. Цифры, имена и даты, все что угодно, чтобы не думать. Йозеф, не скованный никакими обязательствами и любопытный как кот, первым высунул нос наружу, привлеченный всеобщим разлитым в воздухе возбуждением, но вскоре вернулся назад. Вернулся с пустыми руками, с пустыми глазами. Альбус сидел за столом. Он слышал шаги Кохена в коридоре и волевым усилием заставил себя остаться на месте; рука дрожала. Чернила растекались по бумаге. Дамблдор сжал кулак и закрыл глаза. Как будто он мог, мог просто сидеть и ждать. Ждать, пока все рухнет. Он взял другую карточку, сверил назначения, перепроверил и снова, и лишь тогда методично заполнил пустующие поля. Потом еще одну и еще. Работа как наркотик. Работа как побег, но даже в цифрах — везде был страх. От него никуда не деться. На кухне Альбус появился к обеду, привлеченный неожиданно обострившейся тишиной в ревире. Кохен ковылял вокруг стола, расставляя скудную посуду — алюминиевые чашки тихонько позвякивали. Дамблдор застыл на пороге, не зная, что сказать. Старик бросил на него нечитаемый взгляд и кивнул на кастрюлю. — Раздал, — зачем-то добавил он. Разумеется, речь шла о больных. Их было немного, но позволить Йозефу, страдавшему от боли в ногах, разносить еду… Обычно этим занималась Поппи. Дамблдор был настолько измотан своими переживаниями, что даже не ощутил укола вины. Альбус был ему благодарен, но язык словно примерз к небу: ни звука не вытолкнуть из пережатой глотки. — Садись, — велел Йозеф, придвигая табурет к столу. Альбус покорно сел, складывая руки. Кохен сунул ему вилку и принялся возиться с кривой крышкой. До Дамблдора донесся запах гуляша, но желудок заволновался, реагируя на знакомый аромат тошнотой. Йозеф как ни в чем ни бывало разложил остатки еды им в тарелки и с кряхтением опустился на стул. Щедро зачерпнув на ложку картофеля в густом темном соусе, старик отправил ее в рот, прожевал и запил кипятком. Взглянул на Альбуса поверх кружки. — Приехали шестеро, с ними, конечно, куча сопутствующего дерьма навроде фотографов и штабных, но главные — шестеро: пятеро мужиков, одна девка. Молодушка, а держится как королева, но главная не она. Некто Альберт Шульц. Знакомое имя? Дамблдор качнул головой. — Так и думал, — Йозеф кивнул собственным мыслям, — Вот и мне не знакомо, а я уж этих нациков повидал… Это-то и проблема, Альбус. Они — новая кровь, а значит в берлинской верхушке что-то нечисто. Ты ведь знал, что приедут? Удивленным не выглядишь. — Герр Гриндевальд сказал. Велел сидеть тихо, — ровно произнес Альбус, нервно поигрывая вилкой в пальцах. Металл холодный и совсем легкий, дешевка, как и все их жизни. — Правильно, — Йозеф хмыкнул. — Тут я с ним согласен. Наступила тишина, только звук ложки о тарелку: тошнотворный, скребущийся. Альбус смотрел на еду, но не ел. Его мутило: от запаха, от мыслей, от всего разом. — Ешь, — сказал старик. — Не выйдешь отсюда, пока не съешь. Альбус посмотрел на тарелку: картофель, соус, разваренные кусочки мяса, такие мелкие, что почти не различимы. Все уже успело остыть, липко сбиться в отвратительные комья. Он взял вилку, воткнул в картошку. Поднес ко рту. Прожевал и проглотил, привычная еда, за которую он месяц назад готов был вывернуться наизнанку, теперь была на вкус как будто глотал камни. Йозеф наблюдал за ним из-под нахмуренных бровей. Его лицо как маска: ни эмоций, ни сочувствия. Только холодная, жесткая расчетливость. Теперь Альбус понимал, как он выжил. Все погибли, а он выжил. — Они приехали не просто так, — сказал старик. — Шульц этот. Ищут кого-то, или что-то. И не уйдут, пока не найдут. Альбус ощутил холодную волну мурашек, прокатившихся по спине. Он отложил вилку, есть больше не мог. Желудок скрутило спазмом. Альбус закрыл глаза: в голове бились мысли, спутываясь в тошнотворный клубок. Гриндевальд: его слова, обещания, угрозы. «Сиди тихо. Не высовывайся». Дамблдор поднялся на ноги и опасливо задвинул занавеску, словно это действительно могло помочь. Тарелка перед ним так и осталась почти нетронутой. Под пристальным взглядом Йозефа, Альбус сгреб еду обратно в кастрюлю и собрал посуду. Подошел к раковине и отвернул вентиль. Вода потекла тонкой ледяной струйкой. Дамблдор какое-то время тупо смотрел на нее, не решаясь коснуться, а пальцы сводило от призрачного холода, словно уже окунул всю руку. Он просто стоял, уперевшись руками в край раковины. — Йозеф, — начал Альбус, но голос сорвался. Дамблдор сглотнул и попробовал снова. — Что, если я не смогу сидеть тихо? Что, если… — он замолчал. — Ничего, — ответил Кохен жестко. — Ты британец, с тобой разговор будет другим. У нас вашего брата в лагере немного, да и Гриндевальд если что тебя прикроет, если сам на месте усидит. А усидеть ему будет ой как непросто, — Йозеф помолчал, откладывая ложку, наморщил лицо, словно от боли, но Альбус знал это выражение: так пробивались сквозь старческие морщины похороненные воспоминания: — Я, юноша, уже такое видел и больше не хочу. И пляски на могиле, и когда баб свозили, а назад уже не возвращали. Да что там баб, детей… Хорошо, тут детей нет, — он сипло вздохнул, растер саднящую грудину — кашель перестал его мучить, но все еще давал о себе знать в моменты волнения или напряжения, — Наше дело — пересидеть, понял? Все, что мы можем. И сколь бы сильно ни хотелось всем помочь, ни черта у тебя не выйдет. Скорее сам поляжешь, чем хоть одно сердечко убережешь. Альбус, не оборачиваясь, кивнул и сунул ладони под воду. Как раз натекло достаточно. Кохен был прав со всех точек зрения, откуда ни взгляни, но Дамблдор никак не мог уложить его правоту в голове. Отскребая от миски прилипшую пленку тонкого жира, он думал о том, как все циклично в его жизни. И дело даже не в набившем оскомину принципе «победа-победа-беда». Он лицом к лицу сталкивался с первобытным страхом такой силы, который до этого за собой не знал, переживал его кое-как, чтобы выйти из этой схватки опустошенным, и лишь тогда все более-менее начинало налаживаться, а может, он просто привыкал. Люди ведь ко всему привыкают. Казалось, ничего дальше не сможет его тронуть — так, но вновь случалось что-то такое, что заставляло его вжимать голову в плечи, как запертого в клетке с хищниками, и страх возвращался с новой силой. Есть ли у этого конец? Альбус не брался судить. — Главное сейчас — это уберечь Поппи. Она в зоне повышенного риска, — заметил Кохен, заставив Дамблдора вздрогнуть и едва не выронить миску из скользких пальцев. — Ее бы и вовсе куда-нибудь удалить на время, — сглотнув, заметил Альбус. Йозеф прицыкнул, поднимаясь на ноги. Сунул в мойку свою тарелку и похлопал Альбуса по плечу. — Это, друг мой, затея из разряда невозможного. А как было бы легко, верно? Да, подумал Дамблдор, чувствуя, как мелкие ледяные брызги заливают ему край робы, как было бы хорошо.

LXVII

— Подъем! Сильные руки сдернули с Альбуса простыню и вместе с ней спихнули с кровати на узкий пятачок пола между столом и изголовьем. Приложившись бедром спросонья о ножку стула, Дамблдор зашипел, пытаясь проморгаться, и отдернулся, закрываясь ладонью — в лицо ему плеснули ярким пучком фонарного света. — Что… Что происходит? — прохрипел он, за что тут же получил увесистую оплеуху. — Рот закрой! — рявкнули на него, хватая за плечо и вздергивая на ноги. В лицо полетел ком смятой одежды. Альбус, кое-как поймал его в охапку, попытался разобраться, где куртка, а где штаны, но его снова ударили — не сильно, скорее подгоняя. — Пошел! Давай, скорее. — Стойте… Пожалуйста, что происход… — начал Дамблдор снова, но получил удар дубинкой под ребра и согнулся, цепляясь за край стола скрюченными пальцами. — Не болтай, свинья! — прикрикнул на него охранник. — Пошли, говорят тебе. Потом портки натянешь! Альбус сглотнул металлический привкус — от боли прикусил язык, — и слабо кивнул, хотя вряд ли это было кому-то нужно. Его выволокли в коридор, где в полумраке на них высунулся Кохен, но старика оттолкнули с дороги. Конвойных было трое, все эсэсовцы с оружием и дубинками. Альбус успел заметить выражение абсолютного непонимания, застывшее на лице Йозефа, пока его волокли по коридору, подгоняя крепким словцом. По ступенькам крыльца Альбуса буквально стащили. Прохладный по сравнению с жаром дня воздух ночи облизал полуобнаженное тело. Дамблдор на миг испуганно замер, прижимая к себе одежду, но его тут же толкнули в поясницу, заставляя шагать и не пиздеть, хотя он и не собирался. — Куда эт его? — с любопытством уточнил охранник на воротах. — Не твоего ума дело! — по-ухарски отозвался один из конвойных, мигнув перед носом заспанного будочника какой-то бумагой. Лагерь, по которому Альбуса проволокли, был тих и мрачен. Прожекторы не горели, лишь кое-где мигали бельма ручных фонарей охраны. Сначала Дамблдор не мог понять, куда его ведут, дорога казалась незнакомой, а под ноги то и дело подворачивались острые камни и рытвины, но стоило им свернуть за прачку… Его тащили в бункер. Осознание заставило его окончательно проснуться, пробудило дикий страх. Даже понимая, что ничего не объяснит тем, кому просто велели его привезти, Дамблдор зачем-то попытался объяснить, что это ошибка, за что и получил дубинкой по плечу. Короткая вспышка боли лишь подогрела разрастающийся за грудиной ужас. Альбус понял, что его колотит, и покрепче прижал к себе вещи. В бункере его затолкнули в одну из камер и закрыли. Засов звучно лязгнул, стихли шаги и стало невыносимо пусто. Альбус постоял посреди комнаты, тускло моргая и дрожа всем телом. Осторожно обернулся вокруг своей оси, лишь теперь заметив, что сунули его не в допросную, а куда-то вроде отдельной камеры. Голые нары, привинченные к стене и железное ведро под нужник — вот и все убранство. Сквозь узкое зарешеченное оконце струился сизый лунный свет. Альбус даже примерно не знал, сколько сейчас времени. У одного из пациентов лопнули швы, и они с Кохеном разошлись сильно за полночь, но сколько удалось проспать он судить не брался. Но небо постепенно начало светлеть, а значит, через пару часов должен быть рассвет. Он простоял на стылом бетонном полу пока окончательно не замерз и тогда понял, что наверное, может одеться. Кое-как расправив негнущимися от холода и страха пальцами одежду, Альбус натянул на себя сначала штаны, потом куртку, не с первого раза застегнул как правильно, и медленно прошелся по узкой камерке. Самое поганое было то, что он понятия не имел, за что здесь оказался. Чей был приказ? Гриндевальда? Неужели тот решил столь странным образом поквитаться с ним за… За что? За то, что Альбус читал его личные записи? Дамблдор издал тихий горловой смешок: нет, он и сам не верил в подобную мелочность господина оберштурмбаннфюрера. Тот скорее пустил бы ему пулю в лоб, чем запер в бункере ради устрашения. Тут было что-то другое, но Альбус был слишком испуган, чтобы думать здраво. И слишком замерз. Он забрался на нары и поджал под себя ноги, сунув ладони подмышки, в нелепой попытке согреться, нахохлился, как дурная птица. Не то, чтобы стало хоть чуточку лучше, но так Альбус хотя бы чувствовал себя немного защищенней. О том, чтобы вновь уснуть ни шло и речи. Дамблдор откинулся затылком на бетонную стену и вперил взгляд в тусклый кусочек неба. Очки, конечно, остались в спальне и без них видел он препаршиво, но так было даже лучше. Не дай бог, разбились бы во время этой возни, где бы он достал другие?.. Альбус нервно хмыкнул, вдруг осознав, что рассуждает так, словно уверен, что выберется из бункера, хотя все вокруг твердили, что это дорога в один конец. Но однажды он уже бывал здесь на допросе, может и в этот раз повезет? Понять бы, в чем его обвиняют.