Огни над Рейном

LXVIII

Альбус ждал, что за ним придут весь остаток ночи и добрую половину утра. В камере, несмотря на стоявшую снаружи теплую погоду, было холодно и сыро. Когда звезды окончательно погасли, а небо прояснилось, разливаясь персиковой свежестью, бетонные стены заплакали мелкими каплями конденсата. Дамблдор, кажется, все-таки задремал, потому что проснулся от того, что спина затекла, превратившись в ледяную доску, а задняя часть форменной куртки пропиталась влагой, прилипнув к телу, как вторая кожа. Он кое-как разогнулся — за долгие часы сидения тело затекло от неудобной позы, а все члены окоченели, — и поднялся на ноги. Шатался от окна к двери, как маятник, туда-сюда, сначала неуверенно, разминая пекущие мышцы, а потом даже немного попрыгал на месте, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. От долгих размышлений не было толку. Альбус понял лишь одно, что никогда не угадает, почем здесь оказался, пока ему не объявят вину на допросе. Что ж, оставалось лишь ждать, когда за ним явятся. Да только за ним не спешили приходить. Об Альбусе Дамблдоре как будто все забыли. Часов у него, конечно, не было, солнца из его камеры было не видно, а определить время по пересменке охраны не выходило — ближайшая вышка находилась слишком далеко от бункера. Но по внутренним ощущениям Альбуса прошло примерно пять-шесть часов, прежде чем в коридоре раздались отчетливые шаги, а дверь его камеры вновь лязгнула засовом. Дамблдор встрепенулся и замер, тревожно уставившись на вошедшего. Уж кого он точно не ожидал увидеть на пороге своей тюрьмы, так это Куинни. Она, часто-часто моргая, не привычная к царящему в камере полумраку, заозиралась по сторонам, не сразу различив его забившуюся в угол фигуру. — Герр Дамблдор, — позвала женщина негромко, — Пойдемте скорее. Альбус, ничего не спрашивая, шагнул ей навстречу. Фройляйн Голдштейн сопровождал молодой конвойный, Дамблдор с удивлением узнал его лицо. Он часто видел его в Шухаузе или курящим на пороге. Именно с ним фройляйн Куинни ездила в город, когда господину Гриндевальду понадобились лекарства. Альбус помнил его совсем юное, гладкое, бронзовое от загара лицо, помнил упрямую складку между кустистых светлых бровей, но осознал, что не может вспомнить имени. Оно просто выскользнуло из памяти. Да и нужно ли простому заключенному помнить имена своих надзирателей? Но он зачем-то все равно ему кивнул, забывшись. Юнец, явно удивленный, растерянно кивнул в ответ. Втроем они вышли из камеры в коридор. Свет здесь резал глаза после камерного мрака, и Куинни, заметив, как сильно Альбус дрожит, спохватилась и развернула принесенное с собой шерстяное одеяло, накидывая его на чужие плечи. — Ничего-ничего, сейчас горячего чаю попьете, и все будет хорошо, — прошептала она, слабо улыбнувшись. Альбус уставился на нее как на сумасшедшую. Он никак не мог взять в толк, зачем его будили среди ночи, тащили полуголого через весь лагерь, запирали в каменном мешке, чтобы теперь прийти высвобождать с теплым одеялом и горячим чаем. Это был какой-то новый вид пытки, о котором Дамблдор не знал? Новый способ сломать человека?.. Он уже открыл было рот, чтобы спросить, но фройляйн Голдштейн прижала тонкий палец к губам. — Я все вам объясню, но не здесь. Пожалуйста, помолчите пока, милый, нам нужно как можно скорее покинуть бункер. Альбус не стал с ней спорить: их желания совпадали. Переступив порог бункера, Дамблдор едва не упал, ослепнув от яркого солнечного света, ножом полоснувшего сетчатку. Мир превратился в белую вспышку. Охранник вовремя подхватил его под локоть, удержав на месте. Пробормотав скомканное «спасибо», Альбус выпрямился и заслонился ладонью, опуская голову. Куинни выскочила последней, огляделась по сторонам. Её ладонь мелькнула — «быстрее». Дамблдор думал, что они сразу повернут к лазарету — серому, пропахшему карболкой убежищу. Вместо этого фройляйн Голдштейн повела его за угол вдоль длинной стены, где солнце оставляло узкую полосу тени; передвигались гуськом, а охранник замыкал их маленькое шествие. Альбус, уже окончательно потерявшись в происходящем, молился лишь о том, чтобы кто-нибудь по прибытии плеснул ему кипятку и оставил подремать на пару часов — голова отказывалась соображать. Мозг был похож на перегоревшую лампу. Солнце припекало правое плечо, шерсть одеяла кусала шею. Альбус поглубже натянул его на плечи, съёжился, как больная птица. Они пробрались мимо складских помещений, мимо арсенала, смотреть на который без содрогания Дамблдор не мог, и остановились у небольшой дверцы. Здесь рабица перетекала в кирпичную стену, густо беленую серой штукатуркой. Дверь была неприметная, крашенная, но сквозь сколы проглядывали листы утолщенной стали. В противоударную дверцу было вмонтировано крохотное жало замка, блестящее, как зрачок. Куинни позвенела ключами, отыскала нужный и повернула его в скважине. Петли открылись бесшумно. Фройляйн Голдштейн отступила в сторону, первой пропуская Альбуса, потом вошла сама, но охранника не пустила. — Спасибо, Райнер, дальше мы сами. Вот, — она сунула руку за пазуху и достала оттуда пухлый сверток, который тут же перекочевал под мундир эсэсовцу, — как договаривались. Беззвучно прикрыв дверь, Куинни тщательно заперла ее на три оборота с другой стороны — щёлк, щёлк, щёлк — спрятала ключи и лишь после этого подхватила Альбуса под руку. — Вот теперь точно можно выдохнуть, милый, — прошептала она, надтреснуто улыбнувшись. — Идемте скорее. Альбус шел за ней как привязанный, чувствуя все нарастающую растерянность. Его слегка знобило, но это был не лихорадочный, а тот, что бывает, когда нервы натянуты до предела. Он шел, едва переставляя ноги, чувствуя себя стариком, не понимающим куда и зачем его ведут. И лишь перед дверьми одного из беленых домишек остановился. — А это… — Входите же! — поторопила его Куинни, стремительно оглядываясь по сторонам. — Нет нужды, чтобы нас увидели. Дамблдор понятливо кивнул — хотя ни черта он не понимал в самом деле, — и шагнул на выложенную плиткой дорожку. Задняя дверь вела на крохотную, слабо оборудованную кухню. Даже на неискушенный взгляд Альбуса было ясно, что здесь никогда не готовили, скорее использовали для чего угодно, кроме. На широком подоконнике громоздилось переносное трюмо, на разделочном столе рядом лежала пудреница с отбитым уголком, несколько тюбиков и помад, упакованных в жестяные футляры, развернутая переплетом вверх книга, шелковая лента для волос, видимо служившая ей закладкой, и небрежно брошенная рядом стопка постельного белья. От белья пахло лавандой. Запах стоял такой, что у Альбуса закружилась голова, и он тихонько чихнул, уткнувшись носом в край одеяла. — Проходите, милый, присаживайтесь, — велела Куинни, заперев за ними дверь и тут же засуетившись вокруг Альбуса как крохотный золотой вихрь. — Я сейчас налью вам чаю. Дамблдор лишь теперь осознал, что оказался в ее доме. Точнее, в том месте, где жила фройляйн Голдштейн, пока несла службу в лагере подле Гриндевальда. Альбус огляделся в поисках стула, доковылял до него и присел. Куинни наполнила водой чайник, зажгла плитку и поставила воду греться, а сама полезла в шкаф за чашками. Достала отчего-то четыре. Дамблдор слабо моргал, наблюдая за ее манипуляциями, но помалкивал, решив приберечь вопросы и комментарии. Внезапно раздался стук в дверь. Это была не та дверь, в которую Куинни ввела Альбуса, а главная. Женщина вздрогнула, осторожно поставила чашку на стол и, одернув юбку, вышла в коридор. Дамблдор приподнялся на локте, вытягивая шею, но не решился выглянуть, чтобы посмотреть, кто пришёл. — Да-да? — донесся до него слегка взволнованный голос Куинни. — Таблетки, фройляйн, как и просили. Альбус с удивлением узнал низкий хрипловатый голос Кохена. — О, благодарю. Заходите скорее, герр доктор, — пропела женщина, и Альбус различил в ее тоне облегчение. — Расскажите, как их принимать, а то я такая дурочка, еще запутаюсь… Хлопнула дверь, раздались тяжелые шаги. Йозеф показался на кухне и рыскнул глазами по Альбусу. Он нисколько не удивился, увидев его здесь. — Живой? — спросил он сухо. — Живой, живой, — ответила Куинни, — Что с ним за ночь сделается? Садитесь, сейчас чай будем пить. Дамблдор поморщился, прикладывая пальцы к пульсирующему лбу. Он ничего не понимал. Альбус с силой сжал виски: мир плыл перед глазами, как плохо проявленная фотография. Куинни сняла чайник с плиты, запарила индийский лист в изящном фарфоровом заварнике, украшенном расписными цветами. Поставила на стол и сняла полотенце с серебряного подноса, открыв взору молочник, баночку джема, элегантную сахарницу и вазочку с хрустким масляным печеньем. Все это выглядело абсурдно в лагерных стенах, как декорация к забытой пьесе. Кохен зря времени не терял и тоже подтащил себе стул, устроился на нем, опершись локтем о край стола. Он уставился на Альбуса, не моргая. — Как чувствуешь себя? — спросил Йозеф после некоторого молчания, придвигая кружку с душистым чаем и засыпая туда сразу четыре кубика рафинада. Помешал, тонко звякая ложечкой по стенкам. Альбус скривился от звука и покачал головой. — Ни черта не понимаю, что происходит, — прошептал он, чувствуя, как одеяло сползает с плеч. — Скоро поймете, Альбус, — виновато улыбнулась Куинни, пристраиваясь на подоконник боком и тоже беря чашку. Но пить не стала, замерла напряженно, держа тонкий фарфор за ручку на уровне колен; ладони слегка дрожали. Некоторое время они сидели в тишине. Альбус, выпутав руку из одеяла, тоже потянулся за чаем. Подумал и по примеру Кохена добавил туда пару кубиков сахара. Чай был превосходен, а главное — горяч. Хотя Дамблдор был бы рад и кипятку, но уже давно не пил ничего подобного. У Гриндевальда угощали в основном кофе, видимо, чай герр начальник не жаловал, и Альбус отвык — вернее, привык к тому, что давали. Он едва успел сделать глоток, обжигая язык, как дверь снова распахнулась. Куинни вздрогнула, но осталась сидеть, едва удержав чашку на коленях. Чай слегка плеснул за край, ржавыми каплями пачкая белую плитку пола, но фройляйн Голдштейн не обратила на то никакого внимания. — О, вся редколлегия в сборе? — на кухню ворвался Гриндевальд. Ворвался так стремительно, что Альбус дернулся, поперхнулся и закашлялся. Оберштурмбаннфюрер окинул его насмешливым взглядом и похлопал по спине. — Не смотри на меня так, это была их идея — сунуть тебя в трупоприемник. Теперь вину заглаживают. Кохен скривился, но не произнес ни слова, уткнувшись в чашку. Куинни заерзала на своем месте, чуть переменив позу. — Мы хотели как лучше… — начала она, но Гриндевальд прервал ее резким движением ладони. — Не о том сейчас, Квинс, у нас есть дела поважнее. — Оберштурмбаннфюрер шлепнул на стол стопку листов, подколотых обычной скрепкой, а сам сцапал из вазочки печенье, сунув целиком в рот. — Все, что удалось достать. Ознакомьтесь. — Негусто, — подал голос Йозеф, отодвигая чашку. Гриндевальд бросил на него острый взгляд. — Уж простите, блять, сколько смог, — проворчал он, разгрызая печенье. — Особо было не разгуляться. Хорошо, что имена заранее достал. Кохен хмуро пожевал губами, но первым потянулся к документам. Аккуратно сняв скрепку, он принялся перебирать бумаги, раскладывая их по разным стопкам. Получилось и впрямь негусто: по паре листов в каждой. Самая толстая вышла та, что посередине. Альбус, ведомый любопытством, поднялся на ноги и подошел к столу, заглядывая в верхний лист. — Юлиус Раске, — негромко прочитал он. — Двадцать шесть лет… — Выпускник Академии ЭсЭс в Бад-Тельце, протеже Освальда Поля. Карьерист, фанатик расовой гигиены, — заученно и нараспев произнес Гриндевальд, потянувшись за вторым печеньицем. Но есть не стал, принялся крошить его в пальцах, глядя куда-то в сторону окна. — Считает, что лагеря должны не просто изолировать врагов, но и максимально использовать их труд перед уничтожением. Обожает вести личный дневник, где записывает все, даже сколько раз он отбегал поссать… Куинни сморщила нос, делая крохотный глоток из чашки. Альбус покосился на Гриндевальда, но ничего не сказал, вчитываясь в написанное. — Оберштурмфюрер, референт Управления Дэ. Управление Дэ? — SS-Wirtschafts— und Verwaltungshauptamt, — сквозь зубы протянул Кохен, — Хозяйственник. — И очень идейный! — невесело хмыкнул Гриндевальд, слизывая крошки с большого пальца, — Если узники умирают слишком быстро — это расточительство, герр Гриндевальд! — процитировал он, явно пародируя чей-то высоковатый, чуть дрожащий голос. — Мелкий въедливый засранец, — скривился Йозеф. — Наплачемся с ним. — С ним, пожалуй, и пронесло бы, а вот с Гюнтером так просто не проскочим, — заметил оберштурмбаннфюрер, перегнувшись через стол, и подхватывая самую тонкую стопку, состоявшую всего из одного листа и того заполненного не полностью. Он встряхнул документ, чуть сощурился и прочитал: — Лотар Гюнтер, тридцать пять лет. Гауптштурмфюрер ЭсЭс, сотрудник гестапо. Бывший криминальный комиссар, специалист по «политическим врагам». Переведен в Берлин за успехи в подавлении сопротивления. Гриндевальд оскалился так неприязненно, что Альбус сразу понял: этот человек знаком ему лично. — Холодный, циничный, ненавидит хаос и излишний гуманизм. Зато бреется чисто, вот ведь таланты у человека… Фройляйн Голдштейн нервно хихикнула, но удачно замаскировала смешок под кашель. — Простите, — шепнула она, прикрывая рот узкой ладонью. Альбус перевел взгляд с Гриндевальда на Кохена и обратно. Отложил бумаги и потянулся к следующей стопке. Голова все еще плохо соображала, но хотя бы озноб отступил. Он нахмурился, вчитываясь в мелкий убористый почерк, не узнавая. — Герберт Майндхарт, врач, представитель института «Аненербе», — Дамблдор запнулся, сглотнул вязкую слюну и на мгновение поднял взгляд на оберштурмбаннфюрера, но тот лишь кивнул, мол, читай дальше, — Ученый-расист, верит в эксперименты над «недочеловеками». Курирует медицинские отборы и научное использование узников… — Ага, — дернул плечом Гриндевальд, опираясь локтями о стол и запуская ладонь в растрепанные волосы, — Приехал оценить, сколько бесполезных едоков можно ликвидировать, чтобы сэкономить ресурсы. Но этот — трус каких поискать, без свистка не вскочит… К тому же педик. — Откуда информация? — уточнил Кохен цепко. — Учились вместе, — пожал плечами Гриндевальд. — А я такие вещи сразу отличаю. Альбуса незаметно передернуло, он осторожно отложил документ, опуская взгляд в пол. Йозеф не заметил его замешательства. — На это можно надавить? — Попробуем, — уклончиво ответил оберштурмбаннфюрер. — А что нам, черт возьми, остается? В шашки с ним играть? — В шашки не шашки, но можно посвистеть в городе, — медленно произнес Кохен, потянувшись к одной из трех последних стопок. — Посвистеть в городе? Интересно ты это придумал, старик, — хмыкнул Гриндевальд, подпирая щеку кулаком. — Думаешь, там в хороший год мальчика для утех можно было вот так днем с огнем найти? А сейчас они все и подавно разбежались, после нового призыва… — Разве что совсем малолетки, — заметил Йозеф, ничуть не смущенный. — Разве что, — кивнул Гриндевальд, серьезнея. — Но это совсем уж гадость… — На не гадость размениваться у нас времени нет, — строго заметил Кохен. Альбус переводил взгляд с одного на другого, кажется, окончательно утеряв нить разговора. Что-то не складывалось, не желало соотноситься с привычными величинами. Возможно, дело было в том, что Йозеф, обычно столь категоричный в своих высказываниях в адрес Гриндевальда, непримиримый и принципиальный во всём, что касалось нацистской идеологии, так легко обсуждал на чужой кухне план, который мог привести к гибели человека. А может, дело было в ужасе формулировок, которые никак не желали укладываться у Дамблдора в голове. — Вы хотите… Мальчишку под него… — Ну не тебя же, — резонно заметил Гриндевальд, уставившись на Альбуса прямо. Дамблдор моргнул, чувствуя как загораются щеки. — Вы с ума сошли?! — воскликнул он. — О, смотри, какой чистоплюй выискался! — хмыкнул оберштурмбаннфюрер, непонятно чему вдруг развеселившись, — Нам бы тут самим не полечь, а ты за какую-то шлюху, которой к тому же заплатят, грудью встаешь? — Альбус, милый… — начала было Куинни, отставляя остывший чай и грациозно спрыгивая с подоконника. — Ничего подобного! Это же… ребенок! Гриндевальд прицыкнул. Развел руками и уставился на Кохена. С полминуты между ними происходил безмолвный диалог, пока Альбус сидел и ярился, а потом Йозеф вздохнул, качнувшись Дамблдору навстречу. — Давайте сначала ознакомимся с остальными, а потом будем решать, что делать. Гриндевальд скупо кивнул. Вырвал из рук Альбуса документы и отложил в стопку прочитанных, а в его разжавшиеся пальцы сунул новую карточку. — Читай давай. — Аннегрет Харттман, тридцать один год, — как завороженный произнес Дамблдор, так крепко сжимая бумагу, что края пошли рябью, — Оберауфсеерин. Оберауф… что? — Бывшая надзирательница. Инспектор женских блоков, — пояснил Гриндевальд, склонившись над плечом Альбуса. — Бывшая учительница, вступила в НСДАП ради карьеры. Работала в Равенсбрюке, известна жестокостью к узницам. — Равенсбрюк, — с ненавистью протянул Кохен. — Вот же мерзавка! — Думаю, на ее руках крови больше, чем у Майндхарта, — заметил оберштурмбаннфюрер рассеянно. Альбус едва заметно вздрогнул, ощутив горячую ладонь у себя между лопаток. Гриндевальд погладил едва ощутимо и почти сразу отдернул руку, но это прикосновение, призванное успокоить, напротив, взволновало Альбуса, словно пробудив ото сна. Он отодвинулся, на мгновение встретился взглядом с оберштурмбаннфюрером. Гриндевальд смотрел на него, склонив голову к плечу, и на дне разноцветных глаз мерцало что-то более всего напоминавшее тревогу. Дамблдор поджал губы и отвернулся. — С ней все просто, — неожиданно подала голос фройляйн Голдштейн. — Терпеть не может женщин, но обожает мужчин. Побольше вина, поменьше запретов. Более-менее симпатичных узниц убрать с глаз подальше. Гриндевальд насмешливо фыркнул, одобрительно качнув головой. — Кто у нас остался? — спросил он. — Диттмар и этот, Шульц, — подсказал Кохен, постучав суставчатым пальцем сначала по одной карточке, потом по другой. — Диттмар самый возрастной… — Но не самый опасный, — заметил оберштурмбаннфюрер, — Однако единственный, равный мне по званию. — Почему не он начальник комиссии? — спросил Йозеф. Гриндевальд неоднозначно повел ладонью, поджимая губы. — Про него мало что знаю. Тюфяк и слабак, вроде как не выносит вида крови… Старый кадр, работал еще в Дахау в тридцатых. У него связи с промышленниками, потому и держат, — произнес он медленно, чуть хмуря брови. — Этот считает, что лагерь — это фабрика, а не просто тюрьма. С ним можно будет договориться… Или хотя бы попытаться. Деньги любит, что твой кот — сливки. А вот Шульц… — Да, с Шульцем будет сложно, — вздохнула Куинни, передернув плечами. Кохен и Гриндевальд замолчали. Альбус поднял глаза, оценил обстановку и нахмурился. Что-то произошло, пока он прятался сначала в лазарете, затем в бункере. Что-то, о чем он еще не знал. — Кто такой этот Шульц? Вы, Йозеф, говорили, что никогда не слышали этого имени?.. — негромко спросил он. Гриндевальд выразительно покосился на Кохена, но промолчал. Вместо этого смел все остальные документы, оставив на столе одну единственную карточку. Все столпились вокруг, уставившись на нее, словно на сеансе спиритизма. — Альберт Шульц, сорок один год, — прочитал оберштурмбаннфюрер лишенным интонаций голосом. — Штурмбаннфюрер ЭсЭс, идеологический референт НСДАП. Партийный чиновник, курирует воспитательные меры и пропаганду. Убежден, что охрана должна ненавидеть узников, а не воспринимать их как «рабочий скот». Вот этот — настоящий зверь и убийца. Еще и на кривой козе к нему не подъедешь. — Взяток не берет ни пиздой, ни деньгами? — заметил Кохен, вызвав у Куинни гримасу. — За одно упоминание подобного можно угодить под расстрел, — серьезно ответил Гриндевальд. — Так что при нем — тише воды, ниже травы. А то попадете под «политико-воспитательные меры». — А сами-то сможете? — хмыкнул Кохен. Оберштурмбаннфюрер смерил его тяжелым взглядом и старик неожиданно попятился, кряхтя, и опустился на стул. — Что мы имеем по итогу? — вклинилась в повисшую паузу Куинни, натянуто улыбаясь. — Один хочет экономической эффективности, второй — тотального контроля. Майндхарт требует больше узников для опытов, но Гюнтер против — это снизит число рабочих. Харттман и Шульц настаивают на «идейной чистоте», тогда как остальные думают только о цифрах. И никто из них не хочет уезжать без своей доли. — А их доля — это ваша голова, — прошептал Альбус. Гриндевальд над его плечом презрительно хмыкнул, но не стал возражать. Все они понимали, что стоит разыграть лишь одну неверную карту, и все полетит коту под хвост. Не только их жизни, но и все вокруг. Куинни тяжко вздохнула, на мгновение опустив подкрашенные ресницы: — Предлагаю заварить ещё чаю и подумать, как нам со всем этим разобраться, хорошо? Гриндевальд вскинул голову, тревожно моргнул и с опозданием кивнул.

LXIX

Йозеф давно вернулся в лазарет, а Куинни упорхнула по начальственным поручениям. Однако Гриндевальд отчего-то остался. Он сидел в кресле с книгой, закинул ногу на ногу, и читал, лениво перелистывая страницы. Альбус не знал, что он здесь делает, откуда у него вообще взялось свободное время вот так рассиживаться в компании заключенного. Но вопрос задать не решался. Дамблдор сидел на диване в гостиной, вновь закутавшись в одеяло — легкий озноб вернулся, — бесцельно бродил взглядом по светлым стенам, наблюдая за игрой солнечных зайчиков, отражающихся от пузатого бока графина. Богемское стекло ловило свет, переливаясь, как слеза. Мысли в голове вились тягучие, как патока, и тяжелые, словно гранитная масса. Обрывки их плана никак не желали укладываться в голове, всплывая сквозь толщу сознания вместе с фрагментами каких-то незначительных разговоров, давно оставшихся в прошлом. Он то проваливался в неглубокую дрему, то вновь выплывал из нее под тихое шуршание страниц и тиканье часов на стене. Время от времени он скользил по стрелкам взглядом, но казалось, их положение не менялось, застыв в янтаре. Гриндевальд потянулся в своем кресле, закидывая руки с книгой за голову; сухожилия красиво напряглись. Альбус вздрогнул, очередной раз выныривая из зыбкой дремы, и уставился на него, часто моргая. Только теперь он заметил густые тени вокруг глазниц оберштурмбаннфюрера, легкую скованность движений, и на мгновение испугался, что болезнь вернулась. Но стоило сморгнуть, и ощущение развеялось, а в кресле перед Альбусом остался сидеть до смерти усталый человек. — Сколько вы не спали? — тихо спросил Дамблдор. Оберштурмбаннфюрер удивленно выгнул брови, будто забыл, что здесь кто-то есть. Заломив уголок, он отложил книгу, подался вперед и упер локти в колени. Провел ладонями по лицу, зачесывая волосы ото лба. — Недостаточно, чтобы валиться с ног и потерять способность соображать, — ответил оберштурмбаннфюрер в своей неподражаемой манере. Альбус тяжело вздохнул и выпростал руку из-под одеяла — она была бледной, худой, с отчетливо проступившими венами. — Подойдите, я вас осмотрю, — попросил он. Гриндевальд несколько долгих мгновений мерил его взглядом, а потом усмехнулся и оттолкнулся ладонью от спинки кресла, поднимаясь на ноги. Слишком плавно, слишком рассчитанно. Эта непринужденная легкость могла обмануть кого угодно, но не Альбуса; Дамблдор читал между строк и видел — в посадке головы, в осанистом полупрофиле, скрытом за рассыпавшимися золочеными волосами, в наклоне плеч — видел, сколь тяжело двигается герр Гриндевальд по сравнению с собой обычным. — Ты засыпаешь, пятьсот восемьдесят пятый, — почти ласково заметил оберштурмбаннфюрер, но подошел ближе и неожиданно опустился перед Альбусом на колени как на исповеди. Дамблдор уставился на него сверху вниз, не мигая. Гриндевальд, казалось, обыскивал его глазами, изучал с хищной внимательностью, точно пытался заглянуть под кожу, кровь и мышцы, понять, что Альбус таит внутри. Он молчал, чуть склонив голову; на губах играла спокойная улыбка. Альбус выпутался из колючего одеяльного кокона и сел ровнее. Придвинулся к оберштурмбаннфюреру и аккуратно коснулся сколов его челюсти сразу с двух сторон. Гриндевальд едва заметно вздрогнул и опустил ресницы; с губ его сорвался тихий вздох. Он привычно откинул голову назад, позволяя Дамблдору прощупать подчелюстные узлы, спуститься по горлу до самых ключиц и вновь подняться, заводя чуткие, лишь слегка отогревшиеся ладони, за уши. Альбус почувствовал под пальцами пульс — быстрый, как крылья птицы. — У вас волосы отросли, — неожиданно для себя самого сказал он. Гриндевальд невесомо кивнул. — У тебя тоже, — парировал он безразличным тоном, словно это ничего не значило. Дамблдор поразился его равнодушию — и мягкости щекочущих ладони светлых прядей. — Зачем меня увели в бункер? — решился спросить он. Гриндевальд не стал лгать: — Майндхарту приспичило заглянуть в лазарет, там он еще не был. Ощущение было такое, словно он прицельно кого-то ищет, — ответил оберштурмбаннфюрер. Его голос был ровным, но мышцы под ладонями Альбуса напряглись. — Нужно было куда-то тебя спрятать. Срочно. Поэтому твой еврей и пришел ко мне с предложением… — Йозеф сам пришел? — слабо удивился Альбус. Гриндевальд невыразительно кивнул; кажется, его успокаивали прикосновения к задней части шеи. Дамблдор и сам не заметил, как принялся просто поглаживать его, почти лаская. Мышцы под пальцами были тугие, но не воспаленные. Мышцы человека, который перетрудился, но пока не намерен отдавать богу душу. На контрасте с воспоминаниями это ощущалось как чудесное благословение, и Альбус никак не мог заставить себя одернуть руки. — Что ты вообще о нем знаешь? — вдруг спросил оберштурмбаннфюрер. Альбус задумался, осторожно подбирая слова. — У него вся семья погибла в лагере. А еще, он бывший ДАПовец, кажется. Гриндевальд кивнул, словно в забытьи — медленно и плавно. — Он один из подпольщиков, — буднично заметил он, — Те, что оппозиция к оппозиции. Их твой Поттер пытался вывести, как крыс, но не вышло. Старые хитрецы надежно укрылись в своих норах. Сидят, много не болтают, ждут, когда власть снова сменится… Это они умеют. Альбус замешкался, хмурясь. Что-то подобное он предполагал. Начал сомневаться еще с момента заключения Криденса, когда Кохена пропустили к нему без вопросов, а теперь лишь укрепился в своих подозрениях. Но пока Йозеф оставался на его — их общей стороне, — ему было плевать, какими способами он завоевывает авторитет. Гриндевальд, казалось, разделял его мнение. — Вам разве не нужно быть с комиссией? — вырвалось у Альбуса. Этот вопрос мучил его все утро, но он держал язык за зубами, а теперь не выдержал. Гриндевальд распахнул отяжелевшие веки. Рассмеялся — коротко, беззвучно. Перехватил запястья Дамблдора и снял со своей шеи, позволив ладоням безвольно упасть вдоль тела. Альбус только теперь осознал, что в течение долгих минут они сидели в недообъятии, касаясь друг друга… Щеки против воли вспыхнули жаром. — Основная часть уехала в город. Захотели посмотреть на разбомбленный завод. Мало ли, я вру. В лагере сейчас только Раске, но и тот копошится в крематории, я отрядил ему сопроводителей, — произнес оберштурмбаннфюрер. — Приедут после обеда, тогда и пойду встречать. С цветами и оркестром. Альбус отвернулся, устремив тяжелый взгляд в стену. — У вас же нет оркестра, — пробормотал он скомканно. — Все-то ты знаешь, пятьсот восемьдесят пятый, — заметил Гриндевальд, присаживаясь на краешек дивана рядом с ним. Пружины тихо заскрипели. — Придется завести, значит. Они помолчали. Альбус зацепился взглядом за тень от дерева, мигающую на фоне светлой стены. Солнце пробивалось сквозь листья, сквозь ажурный тюль, мерцая и посверкивая. Часы на стене тихонько тикали, не давая забыться: тик-так. Гриндевальд сидел рядом тихо-тихо, словно и не дышал вовсе, а у Дамблдора не хватало сил обернуться и проверить — так ли это? Быть может, тот просто спит. — Знаешь, о чем я думаю? — неожиданно нарушил сгустившуюся тишину вопрос оберштурмбаннфюрера. Альбус вздрогнул и невольно обернулся через плечо. — Если честно, понятия не имею, — признался он, понижая голос. Гриндевальд на него не смотрел. Он сидел, откинувшись на высокую спинку и закрыв глаза. По губам блуждала рассеянная улыбка. Косой солнечный луч бил в левый висок, вспыхивая в спутанных кудрях, подкрашивая скулы и веки теплым персиковым цветом. Он выглядел почти мирным — если не знать, что скрывается за этим спокойствием. Дамблдор сглотнул, затаив дыхание. — Что каждому нужен человек, к которому хочется вернуться, — проговорил Гриндевальд после долгой паузы, когда Альбус уже и вовсе решил, что он не ответит. Решил, что вопрос ему померещился. Дамблдор сглотнул и медленно развернулся к нему всем телом. — У вас есть такой человек? Там, на… — он чуть не сказал «на воле», но вовремя прикусил язык. Однако этот невозможный человек, казалось, вновь понял его без слов. — Неа, никого. — ответил Гриндевальд, приоткрыв один глаз. — Ни брата, ни друга, ни возлюбленной. Даже собаки нет, можешь себе представить? — Собака — не человек, — слабо улыбнулся Альбус, засмотревшись на его расслабленный полупрофиль. Гриндевальд вдруг вскинул ресницы и взглянул на него очень серьезно, ловя взгляд в ловушку своего. — Ты ужасно ошибаешься, пятьсот восемьдесят пятый! — возмутился он. Альбус облизнул губы, не уверенный, серьезно ли воспринимать его слова. Но все равно улыбнулся — эта внезапная горячность казалась забавной. — Вы говорили о брате однажды. Помните, когда та женщина, Клара, прижгла мне руку, — припомнил он осторожно. Лицо Гриндевальда переменилось: из него разом ушла вся мягкость и спокойствие. Черты окостенели, заломы у губ стали резче, а веки опустились, скрывая потемневший взгляд. — Мой брат давно умер, — с восковым безразличием заметил он. Альбус неправильно истолковал его гримасу. — Мне жаль, простите. Оберштурмбаннфюрер смерил его тяжелым взглядом и покачал головой. Он оттолкнулся от спинки и поднялся на ноги, выпрямившись во весь рост. Потянулся, хрустнул плечами, и произнес, больше не глядя на Дамблдора. — Не жаль, не ври мне. Никогда мне не ври, это понятно? — Альбус поспешно кивнул, на что Гриндевальд продолжил — нетерпеливо и раздраженно. — Мне пора. Сам отсюда не выходи, дождись возвращения Куинни, она тебя проведет. И пока здесь… Можешь принять душ. Скажи, что я разрешил. Тут хотя бы есть горячая вода.

LXX

Альбус не стал подрезать волосы. Бросил взгляд на ножницы, но передумал. Самому без зеркала это сделать было непросто, а Кохен куда-то отлучился. Поппи же в санчасти не появлялась, что им с Йозефом было только на руку. Не хватало еще сажать ее под замок, чтобы не натворила дел. Поразмыслив, Дамблдор оторвал кусок мешковины и обмотал им голову на манер тех повязок, что носили лагерницы вместо платков. Заправил волосы за уши, скрывая рыжеватые завитки надо лбом. Оценить результат было не с чем, разве что в отражении алюминиевой миски, но оттуда на него глянул, расплываясь, какой-то чудовищный набросок человека. Альбус отшатнулся, спрятал концы ткани под платок и подхватил ведро. Прятаться можно было сколько угодно, но работу никто не отменял. Он как раз заканчивал срезать увядшие травы, размышляя, высушить их на солнце или развесить в кухне под притолокой, когда двери крематория распахнулись и из его недр высыпала группа людей. Альбус пригнулся и посмотрел через плечо. С такого расстояния и без очков лица слегка расплывались, но, судя по фигуре в распахнутом мундире, которая выступала вперёд, это был кто-то из комиссии. Всего вместе с ним было человек восемь-девять. Трое таких же, как Альбус узников, в застиранных робах, пара охранников и кто-то из штабных. У одного при себе был небольшой кейс на широком кожаном ремне. Дамблдор сместился так, чтобы незаметно наблюдать за собравшимися, оставаясь при этом в тени насыпи. Оберштурмбаннфюрер упомянул, что все, за исключением Раске, уехали в город. Последний же решил лично осмотреть крематорий. Но Альбус и представить не мог, что это займет несколько часов. Трубы печей коптили с самого утра, поджирая то, что осталось от ночных мертвецов. Дамблдор подозревал, что их запустили специально, на потеху приехавшим. Обычно трупы с крестов так быстро не убирали, но Кохен сказал, что сегодня их сняли в череде прочих, собирая обход. — Ох и духота, — донесся до Альбуса обрывок чужой речи. Раске (Дамблдор решил называть его так) достал платок, обтер худую шею под воротничком рубашки, и принялся обмахиваться им, запрокинув лицо к небу. Солнце нещадно пекло ему волосы. Заключенные мялись чуть в стороне, но молчали, лишь обменивались тревожными взглядами, пытаясь предугадать, что взбредет в голову высокому начальству. — Сколько, говорите, у вас тут крематориев? — осведомился Раске, оборачиваясь через плечо. — Один, — ответил Абернети. — Да и печь у нас старая, образца Krema II. Всего один муфель, это, значится, восемь топок. Альбус едва не подпрыгнул на месте, узнав голос. Рядом с Раске возник Абернети, обмахивая бумажной папкой. Он едва доставал рослому немцу до плеча и вид имел ошарашенный, если не сказать испуганный. Дамблдор ничуть не удивился: вряд ли комендант частенько выбирался куда-то дальше своего штабного блока, и уж точно не бывал в крематории. Забавно, что Гриндевальд решил послать на экскурсию именно его. — А пропускная способность какая? — полюбопытствовал Юлиус с таким видом, будто интересовался погодой. Абернети замялся, с досадой качая головой. — Всего восемьсот тел в сутки. Но это по документам, господин оберштурмфюрер, а так редко когда набирается столько… Вот после аварии — тогда, конечно, много пришлось поработать, а так… Уголь экономим. Раске взглянул на него из-под ресниц, а когда заговорил вновь, в его голосе звучало снисхождение и какая-то нездоровая брезгливость. — Плохо работаете, голубчики. Так и запишем. Альбус успел заметить, как белая ладонь нырнула во внутренний карман мундира и достала записную книжку, похожую на ту, что носил Гриндевальд. Раске распахнул ее на середине, достал карандаш, заткнутый между страницами, и вывел несколько строк. Абернети нервно переминался с ноги на ногу подле его правого бока, но не решался заглядывать через локоть. — Так у нас же трудовой лагерь… — пробормотал он. — Это я уже запомнил, — усмехнулся Раске, — вот в Аушвице иногда ждут по три-четыре дня, если крематории не справляются. Может, вам их трупы пересылать? Юлиус улыбнулся. Стоящие рядом солдаты громко загоготали, обменявшись сальными репликами, даже герр Абернети выдавил из себя слабое подобие улыбки. — Так по такой жаре-то… — Это умозрительно, — заметил Раске, снова что-то черкая в блокноте. Голос у него и правда был высоковат, но юнец старательно его занижал, — А расстрельные рвы? — Так кого ж у нас расстреливать, господин оберштурмфюрер! — всплеснул руками Рихард, — если кто провинится, то господин Гриндевальд велит его повесить остальным в назидание. Но это случается редко, мало у нас, с вашего позволения сказать, эксцессов. — Мало, не мало, а недавний вот случай? — Раске неожиданно посерьезнел. Было видно, что страсть как хочется ему поговорить и выспросить о недавнем прорыве, да все не знает как подступиться, юлит вокруг да около, словно лиса вокруг заячьей норы. Альбус стиснул зубы, низко склоняя голову. Затылок пекло даже сквозь платок, но он упрямо копался в земле, делая вид, что пропалывает грядку. Кто знает, что еще удастся услышать? — Так это недоразумение, господин оберштурмфюрер! — зачастил Абернети, — Это пока герра Гриндевальда в лагере не было. Случайность. Единичные побеги. Ну, с кем не бывает? — Единичные, значит, — с явным недоверием протянул Раске, — А по нашим данным, у заключенных было оружие. — Да какое оружие, что вы! — фыркнул Рихард, давясь нервным смешком, — Голенькие побежали, воспользовавшись суматохой. Просто тогда как раз бомбежка была, потом еще эта авария на заводе, но вам-то должно быть известно, ваши коллеги как раз туда и поехали с утра. — Да, Альберт изъявил желание, — пробормотал Юлиус словно бы самому себе, но Альбус различил в голосе сталь. Видимо, не все так гладко было внутри сплоченного коллектива. Стоило обязательно сообщить об этом оберштурмбаннфюреру. Раске обернулся через плечо и окинул замерших чуть поодаль лагерников тяжелым взглядом. Что-то записал в блокнот. Карандаш царапнул по бумаге — коротко, точно. Альбус встал на колени, смахнул пот со лба, из-под ладони облив оберштурмфюрера оценивающим взглядом. Тот стоял, вытянувшись в струнку — длинный, тощий, тщательно выбритый. Всеми силами старающийся казаться более взрослым и статусным, чем есть на самом деле, он производил двойственное впечатление. У Юлиуса Раске было вытянутое бледное лицо, словно маска с неправильными углами: тяжёлая, но слегка скошенная челюсть, впалые щеки, длинный нос. Глубоко посаженные светлые глаза — с такого расстояния они казались просто смутно серыми, как стекляшки, но Альбус поспорил бы, что на деле они кристально голубые, — в оплетке белых ресниц и таких же теряющихся в общей массе бровей. Если золотистая масть Гриндевальда выделялась своим яростным изяществом, почти вызовом, так позолоченный клинок сверкает даже в ножнах, то при взгляде на Юлиуса Раске на ум приходило только одно — бесцветный. Бесформенный и невнятный, лишённый даже оттенка. Парадный мундир болтался на его узких плечах, хотя покрой был безупречен. Возможно, он сбросил вес после болезни. Или просто оказался одним из тех людей, кого природа слепила наспех — кости да кожа, без намёка на плоть. Весь он был такой нескладный и пауковатый по природе своей от рождения. Паук в мундире, подумал Альбус. Паук, ткущий нити отчётов в берлинские папки. — А органики что? — вдруг спросил Раске, вновь обращая взгляд к Абернети. Он щелкнул блокнотом: звук был похож на стук костяшек в детской игре. Тот нахмурился, не вполне понимая вопрос. — Как часто меняете? — почти по слогам уточнил надменный немец. — Ах, это, — Рихард кривовато улыбнулся, — Обычно раз в два-три месяца. Сами понимаете… Юлиус, конечно, понимал. Все вокруг понимали. Правда если в иных лагерях лагерников, работающих в зондеркоманде, ждала очередь за такими же трупами. Здесь же они просто сменяли друг друга, как шахтёры в забое. Никто этого не скрывал, а потому желающих поработать в печах всегда находилось вдосталь: двойной паек, крыша над головой, работа чище, чем в каменоломнях. Но вслух об этом не говорили. Особенно перед комиссией. Альбус знал почему. — Что ж, отлично, я увидел все, что мне было нужно, — подытожил Раске, захлопывая книжечку. Обложка мелькнула кожей, скрылась во внутреннем кармане. Абернети широко, совершенно искренне ему улыбнулся. — Ульрих, пару кадров на память. Альбус нахмурился, глядя как от толпы отделяется эсэсовец с кейсом. Значит, правда — фотоаппарат. Снимают, фиксируют, документируют. Берлин любит отчеты с картинками. Пока все вставали поближе, пока Раске приводил себя в порядок, тщательно застегиваясь и оправляя ремни, Альбус не двигался с места. Смотрел, застыв, точно хищник в засаде. Никак не мог взять в толк, как можно так нетленно улыбаться на фоне коптящего крематория, в который с самого утра свезли тела. Наблюдал, как они улыбаются на фоне чёрного неба. Как их зубы белеют в дыму, который всё утро пожирал тела с крестов. Это не укладывалось у него в голове, просто не укладывалось, как бы он ни пытался собирать из ледяных букв слово «вечность». Щелкнул затвор. Звук был негромкий, совсем не похожий на выстрел, но плечи Альбуса все равно дернулись. Раске, раскрасневшийся, но явно довольный, подошел к Ульриху и хлопнул того по плечу. — Ну, а теперь, господа, пойдемте пить шнапс. А то я уже насквозь провонял этим копченым дымом, — весело заметил он. Дым висел над ними, густой и сладковатый. Он въелся в сукно мундиров, в кожу ладоней, в лёгкие. Альбус решил дождаться, когда они уйдут, но Раске все стоял на месте, озирался по сторонам, словно не до конца понимая, что вообще здесь забыл. Он сунул руку в карман, достал портсигар и закурил. Со своего места Дамблдор видел, что сигарету Абернети не предложили. Юлиус топтался на месте, выпуская сизые кольца дыма, то поднимая глаза к небу, то вновь оборачиваясь к закопченным стенам крематория. Дамблдор уже сожалел о своей выходке. Ничего не узнал, только зря время потратил. А теперь — жди, пока важные господа в своих лакированных сапогах соизволят удалиться. Зондергруппа переминалась на месте, не зная: вернуться к работе или остаться стоять под палящим солнцем? Их никто не отпускал, на счастье про них просто забыли. Дамблдор окинул глазами огородик. Если пробраться по восточной стене, обогнуть лазарет, то можно незаметно скользнуть мимо глаз проверяющих по ступенькам. Или дождаться, пока кто-то пойдет? Но санчасть была пустынна. Ни души. Ни шанса затеряться в толпе. Он осторожно выпрямился, свернул мешочек с травами и поднял забитое компостом ведро. Тень от ближайшей вышки ложилась косой линией сквозь посевы, края ее слегка расплывались. Альбус зыркнул из-под сползшего на лоб платка и осторожно, крадучись, стараясь издавать как можно меньше шума, шагнул к лазарету. — А там — что? — донесся вопрос в спину. Дамблдор споткнулся, повел лопатками и еще ниже опустил голову. — Санчасть, господин оберштурмфюрер, — доложил Абернети. — Герр Майндхарт вчера заглядывал с проверкой и остался доволен. — Он вечно всем доволен, — прошипел Раске, — Сколько в распоряжении человек? Голоса приближались. Альбус с ужасом осознал, что улизнуть не получится. Если он сейчас поспешит, то привлечет ненужное внимание и тогда его точно остановят. Мелькнув глазами по рабице, Альбус опустил взгляд на свои руки — грязные, в земле, словно уже наполовину закопанные и, не давая себе времени передумать, решительно мазнул по влажному от пота лицу. Потом развернулся на каблуках и пошел через огород, низко пригнув голову. Заметили его не сразу. Дамблдору даже показалось, что самоубийственный план сработал и он просто тихо пройдет мимо чужих взглядов, но не тут-то было. Первым его увидел фотограф, этот ловец теней. Раске, стоящий в десятке шагов от крыльца, повинуясь едва заметному жесту, повернул голову и взглянул на Альбуса с высоты своего роста. Альбус лишь мельком заглянул ему в лицо. Светлые волосы господина оберштурмфюрера пылали на солнце словно свечной огарок. — Стоять, — приказал Раске холодно. Дамблдор остановился, развернулся в полушаге, но взгляд его так и не поднялся выше пыльных сапог. Прижимая к себе ведро с компостом, он уставился на мыски потрепанных башмаков так, словно вообще не подозревал, что можно смотреть кому-то в глаза при разговоре. Кажется, даже Абернети узнал его не сразу. Его взгляд, мутный и нерешительный, скользил по лицу Альбуса, будто пытался вспомнить сон, уже ускользающий из памяти. Дамблдор понадеялся, что его перепачканное землей лицо и примечательный цвет волос, спрятанных под повязкой, сольются для Раске в один сплошной образ затравленных узников, на которых он успел насмотреться. — Это еще кто таков? — требовательно спросил Юлиус, вальяжно подходя ближе. Рихард помедлил, близоруко сощурился, вглядываясь в лицо Дамблдора. Сглотнул и вяло улыбнулся. — Один из лагерников, подрядили помогать в лазарете. Ничего необычного, там всегда не хватает рук, — нарочито бодро ответил он. Казалось, Раске почувствовал ложь в его словах, подбираясь, как лисица. Он подошел к Альбусу вплотную, щелкнул пальцами у его лица. Дальше прикидываться тупым было себе дороже, и Дамблдор поднял голову, заморгал, ослепленный солнцем. — Номер? — Пятьсот восемьдесят пятый, господин, — негромко произнес Альбус. Раске швырнул сигарету на землю, раздавил каблуком — медленно, с наслаждением, будто давил жука, и достал свою книжечку. Маленький, аккуратный инструмент учета, в котором люди были лишь цифрами. — Сколько лет в лагере? — зачем-то уточнил он, окинув Дамблдора презрительным взглядом, словно оценивая товар на рынке. — Меньше года, — без запинки ответил тот. Раске кивнул и сделал пометку. Дамблдор припомнил, как Гриндевальд говорил о личном дневнике, который герр оберштурмфюрер вел то ли от скуки, то ли в тщетной надежде, что история когда-нибудь склонится перед его записями, как перед священным текстом. Зачем ему понадобился номер и срок какого-то жалкого узника, Альбус не знал. Возможно, это была лишь еще одна строчка в бесконечном перечне, еще одна капля в море цифр. Попытка выдать желаемое за действительно, добавить себе статуса. А может, Раске пытался собрать как можно больше информации — любого толка, — чтобы дополнить отчет. Никогда не знаешь, что в итоге пригодится. — Каков штат лазаретной команды? — спросил Юлиус, щуря глаза. Вблизи они действительно отливали холодной озерной прохладой. Говорил так уверенно, будто и правда что-то в этом понимал, но Альбус сильно сомневался. Такие, как Раске, лишь делали вид, не желая вникать в скучные для себя области. Но делали вид тщательно, со всей педантичностью, на которую только были способны. — Думаю… — Дамблдор запнулся, вроде припоминая, — Человека три-четыре. По крайней мере, стольких я видел… — Так три или четыре? — требовательно спросил Раске, занося карандаш над бумагой. Альбус притворно замялся. На помощь ему пришел герр Абернети, выступая вперед. — Думаю, лучше вам спросить об этом у господина Гриндевальда. Недавно у нас кое-что произошло и… — Опять у вас что-то произошло, — неприязненно хмыкнул Раске, захлопывая записную книжку. — И это вы называете образцово-показательным лагерем? Бедлам какой-то! Куда только берлинское начальство смотрит! Его взгляд, острый, как лезвие, вновь впился в Альбуса. — Откуда он вообще и почему свободно разгуливает по территории? — Не свободно, что вы! — ломко улыбнулся Рихард, — Но лазаретным разрешили разбить лекарский огородик, они поднимают его своими силами. Сами понимаете, земля тут плодородная. Раске хмыкнул, но кажется немного успокоился. Альбус перехватил ведро одной рукой, метнул взгляд сначала на Абернети, потом на конвойных, которые топтались поодаль, как стадо неуклюжих журавлей, изнывая от жары. — Значит, и огород, и банька, — тонко улыбнулся Юлиус, и Дамблдор едва удержал себя от судороги. — Прямо не лагерь, а курорт какой-то… Надо будет все тщательно сфотографировать. Ульрих?.. Эсэсовец с камерой тут же шагнул вперед, словно вышколенная собака прибилась к ноге хозяина. Раске что-то негромко сказал ему, склоняясь к самому плечу, Альбус не расслышал. Абернети замер как соляной истукан, не зная, что предпринять. Глаза его налились кровью, веки испуганно подрагивали. Дамблдор не без удивления отметил, что он совсем не подходил для подобной работы, не умел держать лицо. По бедному Рихарду все читалось как на страницах открытой книги. — Значит, идем проверять ваш огородик! — не без злорадного удовольствия провозгласил Раске, потирая мосластые руки. — А ты… Альбус уже приготовился к новому унизительному допросу, когда вдруг… — Пятьсот восемьдесят пятый, можете быть свободны, — неожиданно выпалил Абернети, и голос его прозвучал так резко, будто он сам испугался собственных слов. Альбусу показалось, что он ослышался. Кажется, комендант и сам от себя подобного не ожидал, но сказанного не воротишь. Он застыл на месте, пуча свои огромные и влажные, как у пойманной рыбы, глаза; желваки остро обозначились под скулами, закопошились; кадык дрогнул на худом горле. Дамблдор не стал терять времени, поклонился и развернулся на каблуках, спеша убраться подальше. В спину ему донеслось недовольное: — Вы зачем его отослали? А кто теперь проведет нам экскурсию? — судя по голосу, Раске был без малого в бешенстве, но все еще старался держать себя в руках. — Ну, что вы, господин оберштурмфюрер, тут совсем недалеко, а я и сам могу… — залепетал Абернети. Дальше Альбус не слушал. Быстрым шагом поднявшись по ступенькам, он на подгибающихся ногах переступил порог. Хлопнула дверь. В предбаннике было прохладно — не освежающе, а зловеще, как в склепе. Дамблдору эта прохлада показалась яростнее всех январских морозов. По спине лился пот. Альбус сдернул с головы платок, широким мазком обтер лицо и испуганно прислушался, но голоса снаружи как будто удалялись. Бросив ведро прямо у порога, Дамблдор заглянул на кухню — выложить травы, и осторожно подобрался к маленькому затененному окошку. Отсюда было мало что видно, лишь самый угол, где к небу тянулась двужильная мята. Длинно выдохнув, Альбус опустился на скрипнувший табурет и закрыл лицо дрожащими руками. Кажется, сидеть тихо и не попадаться на глаза он просто не умел.