Огни над Рейном

LIX

В санчасти царила такая тишина, что было слышно, как со стрехи капает вода, разбиваясь о подоконник. Дождь кончился, но тучи не утихли: они по-прежнему жались к горизонту, словно свинцовый заслон, встречая порывы холодного ветра. Альбус прикрыл глаза ладонями и с легким усилием надавил на веки, помассировал и вздохнул. Из-за непогоды у него болела голова, особенно за правым ухом у основания черепа — так напоминала о себе недолеченная контузия. Он сидел за столом, стащив в спальню счетную книгу и медицинские записи, и тщательно заполнял и сверял табели. Ждал, на самом деле, просто дожидался, когда Поппи придет сменить его, чтобы отправиться наконец спать. Забытая Гриндевальдом книга пряталась под подушкой. По ощущениям прошла целая вечность, а Дамблдор так и не нашел повода вернуть. Он перечитал ее от корки до корки не менее трех раз, трепетно замирая на вымаранной алыми чернилами странице. Гадал: что бы это значило? Языка он не знал, а спросить, не привлекая ненужного внимания, было не у кого. С каждым днем фотография, надежно запертая в нижнем ящике письменного стола, вызывала у Альбуса всё больше беспокойства. Несколько раз он доставал её, обыскивая глазами лица людей, запечатленных на снимке, но затем решительно откладывал, прятал, мучаясь от тоски и стыда. Причины их он не искал — тех не было. Просто так вышло, что он волей случая очередной раз проник в чужие тайны и мучился тихими угрызениями совести. Однако, если с письмами у него был выбор, и он сделал его — отдающий подлостью, то теперь Альбус не знал, как выйти из сложившейся ситуации если не победителем, то хотя бы не проигравшим. Разозлится ли господин оберштурмбаннфюрер, когда узнает? Дамблдор не мог предсказать его реакцию, и эта неизвестность мучила, изводя тревогой. Прокручивая в голове тот вечер, Альбус пытался успокоить себя, что Гриндевальд сам принес книгу и не мог не знать о спрятанной среди её страниц фотографии. То есть сделал это нарочно, но для чего? Дамблдор сомневался, что оберштурмбаннфюрер решил поделиться с ним чем-то личным, не такой он был человек. В стиле Гриндевальда было сказать все в глаза, а не кормить намеками. Насколько Альбус успел его узнать, оберштурмбаннфюрер либо молчал до последнего, ведя свою игру, как это было с Генри Поттером и тайным сопротивлением, либо говорил напрямую, сыпля язвительными комментариями о чужой глупости. А еще, фотография напоминала о доме. Семья Гриндевальда разительно отличалась от его собственной. Если подумать, у Дамблдоров не было ни одного совместного снимка. Фотокарточек, расставленных вокруг камина в тяжёлых рамках, было немного: снимок родителей, где Кендра держала на руках совсем маленького Альбуса, и ещё один, уже без отца, когда родилась Ариана, а Аберфорт чуть-чуть подрос и перестал цепляться за мамину юбку. Он стоял, сунув большой палец в рот, и зверовато пялился в объектив фотокамеры. Альбус помнил, как долго Кендра уговаривала брата, объясняя, что не стоит бояться, что огромная штука на треноге не причинит никому из них вреда. Аберфорт и подросши терпеть не мог фотографироваться, а вот Ариана любила, но из-за слабого здоровья возможность посетить фотоателье выдавалась нечасто. Персиваль привез несколько военных фотокарточек из прифронтовой зоны, но их Кендра спрятала в ящик секретера и доставала редко. Дамблдор даже сомневался, что Энни или Эйб вообще о них помнят. У них не было совместных снимков и из-за разницы в возрасте. Когда младшие подросли, Альбус уже прочно обосновался в медицинской школе и наносил домой краткие визиты на Рождество и Пасху, а остальные не ездили к нему в город, хотя поезд до Лондона ходил дважды в день. И все же Альбус скучал по тем временам с неистовой силой. Тогда жизнь казалась ему яркой и полной возможностей, а будущее манило великими свершениями. Тропа виделась прямой и просторной, не легкой, нет, но с трудностями на пути Дамблдор мог справиться без посторонней помощи. Иногда он думал, что, если бы не война, кем бы он стал? Оставил бы попроще практической медицины ради научных изысканий и преподавания? Последнее всегда его привлекало. Короткий стук в дверь вырвал Альбуса из задумчивости. Он вскинул голову, моргнул и негромко произнес: — Войдите. Поппи несмело заглянула в комнату, вытягивая шею как нашкодивший школяр. После признания она явно испытывала неловкость в компании Альбуса и не знала, как себя вести. Дамблдора это задевало больше, чем он готов был показать. Его расстраивал даже не факт изменившихся отношений, а то, что Помфри так долго таилась, допуская мысль, что Альбус в чем-то ее упрекнет. Хотя, возможно, стоило бы, но время было безвозвратно упущено. — Привет, — слабо улыбнулась подруга, — я так и думала, что ты у себя. Заполняешь отчёты? Альбус кивнул, стягивая очки. Поднялся и подошел, опираясь ладонью о дверную створку с другой стороны. Так они и разговаривали — сквозь узкую щель преграды. Поппи избегала прямого контакта взглядов. — Решил посмотреть все от начала. Там такая путаница! А меня раздражает неупорядоченность. Да и время есть… — Хотела сказать, что пришла сегодня пораньше, так что можешь отдыхать, — она бросила взгляд за плечо Альбуса на укрытый документами стол. Угол губ дрогнул в болезненной усмешке. — Иногда я думаю, что все это бессмысленно. — Что именно? — Дамблдор обернулся в одном лишь желании скрыть гримасу раздражения, рассекшую лицо. Он подошел к столу и принялся неторопливо собирать медицинские карты в большие картонные папки. — Наша работа? — Нет. Нет, я не об этом, — Поппи осторожно вошла, словно в усилии переступив незримую черту, и стала нагребать папки в одну большую, слегка неровную стопку. — Вот это… Попытки наладить документооборот, создать картотеку, — она стукнула костяшками пальцев по верхней и, наконец, обратила лицо к Альбусу. — Зачем? — Немцы обожают документы, они без ума от заполнения формуляров. Если подумать, их дотошность напоминает мне муравьиную суету, — мрачновато пошутил Дамблдор, но Поппи на это лишь покривилась и опустила глаза. Альбус вздохнул, затягивая завязки последней из папок и откладывая в сторону. — Чтобы помнить, Поппи. Женщина нахмурилась, потеребила хлопковую ленту. — Память — странная штука, Ал, — заметила она после долгого молчания. — Мы помним мелочи, но забываем важное. Или искажаем события так, как нам бы хотелось. — Разве это плохо? Хорошего всегда больше, чем плохого, — пожал плечами Альбус, не горя желанием развивать эту тему. Его снова захлестнуло волной стыда, взгляд против воли соскальзывал к кровати, где под подушкой лежала книга сказок. — Ты правда думаешь, что, выбравшись отсюда, будешь вспоминать о прошлом с улыбкой? — со странной злостью спросила Поппи, упрямо вскидывая подбородок. Альбус вздохнул, устало потирая кончик носа. Перепады настроения Помфри легко объяснялись, но всегда приходили ужасно не вовремя, изматывая досуха. Дамблдор устал постоянно быть начеку. Ему нужно было иногда снимать маску в короткой передышке. — Что ты хочешь услышать? — честно спросил он. Поппи замерла. Она, видимо, ожидала, что он будет спорить и убеждать, говорить, что все изменится, сложится наилучшим образом. Что они смогут забыть случившееся здесь как страшный сон. Что обязательно выберутся живыми и невредимыми… Но Альбус устал лгать во благо, у него просто не осталось на это сил. — Правду, — после изнурительной паузы едва слышно прошептала Помфри. — Западный фронт открыт, но это ничего не значит. Нужно надеяться только на себя, понимаешь? Возможно, нас освободят, а возможно, при приближении армии, господин оберштурмбаннфюрер отдаст приказ сравнять тут все с землей. И мы строем пойдем копать собственные могилы. Поппи побледнела и отшатнулась, уставившись на него в истовом ужасе. — А если мы все же выберемся, если чудо случится и нам повезет, то годами будем спать с включенным светом и дергаться от каждого шороха, потому что везде будут мерещиться черные шинели и звук взводимого курка. — Альбус скривился, подхватил стопку папок — она была легкой, но объемной и неудобной, — и сунул подруге в руки так яростно, что та покачнулась. — Мы никогда не оправимся, но каждый будет страдать по-своему. И если тебе хватило глупости зачать ребенка, то сделай так, чтобы ему не пришлось вздрагивать и заливаться истерикой при звуке немецкой речи. Возьми себя в руки, черт тебя дери! И добавил без перехода совсем иным, истощенным и тихим тоном: — Это ты хотела услышать?.. Поппи побледнела, подбородок ее задрожал, а губы переломились подступающей истерикой. Альбус обхватил ее за плечи, мягко развернул и подтолкнул к двери, не испытывая ни жалости, ни сочувствия. Внутри разлилась абсолютная пустота, поглощающая все эмоции одну за другой. Осталась лишь мысль: сколько это продлится? Сколько они смогут скрывать положение Помфри и что делать потом? И когда закончатся чертовы слезы? Иные, сталкиваясь с трудностями, ожесточаются, закаляются страданиями. Но Поппи, наоборот, размякла, словно скинув доспех отстраненности как старый заношенный плащ, не способный больше согреть выстывшие кости. Альбус не единожды жалел о принятом решении. О том времени, когда взял ее под крыло, ограждая от проблем и защищая, сколько мог. Помфри, казалось, и теперь ожидала, что он решит все ее трудности по щелчку пальцев. Но Дамблдор не мог разобраться даже со своими. — Иди, пожалуйста, — безучастно попросил он, распахивая дверь. — Просто подумай над тем, что я тебе сказал, хорошо? Мы тебе не враги, Поппи, но сейчас ты сама себе враг. Себе и ребенку. Помфри переступила порог, обернулась, намереваясь что-то сказать, но Альбус покачал головой и мягко притворил за ней дверную створку. Прислонился к ней лбом, опуская ресницы. Он слышал, как подруга переминается с ноги на ногу там, в коридоре, но отмечал это с ленивым отупением, не способный сейчас даже на крохотный проблеск эмпатии. В глубине души он был разочарован. Поппи казалась ему здравомыслящей и умной, он признавал за ней силу не поддаться чувствам, и ужасно огорчился узнав, что ошибался. Разочарование хуже предательства. Когда шаги Помфри угасли в тишине, Альбус насилу отлепился от двери, добрел до кровати и упал поверх тонкого матраса. В шею больно впился выглянувший из-под подушки уголок переплета. Дамблдор потянул книгу на себя, помедлил, словно решаясь, и со стоном поднялся. Он достал фотографию, вложил картонку между страниц и выглянул в окно, прикидывая, сколько сейчас должно быть времени? Он надеялся, что господин оберштурмбаннфюрер еще не ложился. Пора было заканчивать этот фарс.

LX

Едва оказавшись на территории фрицев, Альбус, повинуясь внутреннему чутью, не стал следовать в сторону Шухауза, а сразу свернул к белой вилле. Отчего-то он не сомневался, что найдет оберштурмбаннфюрера именно там. Охрана на проходке даже не взглянула на него, привыкнув, что он частенько мелькает здесь с короткими визитами. Дамблдор отстраненно отметил, как легко оказалось усыпить чужую бдительность. Впрочем, если бы не оберштурмбаннфюрер и его постоянные вызовы, на Альбуса бы так и продолжили поглядывать с презрительным неудовольствием. Окна дома были черны, казалось, внутри ни души. Дамблдор упрямо обошел виллу и вытянул шею, вглядываясь в вечно забранные шторами зеницы спальни. Из-за щели портьер пробивался тусклый, едва уловимый отблеск, заметный если смотреть искоса. Альбус слабо улыбнулся, и быстрым шагом пересек палисадник: промедление могло истощить с таким трудом скопленную решимость. Пройдя через пустой и темный холл, Дамблдор птицей взлетел на второй этаж, гадая, в каком настроении застанет оберштурмбаннфюрера сегодня. Книжный переплет, спрятанный под рубашкой, нагрелся от тепла его тела и неприятно лип к коже; уголок болезненно впивался под ребра при каждом шаге, и этот легкий дискомфорт неожиданно вернул Альбусу острое ощущение самой жизни. Он вдохнул полной грудью как перед прыжком в ледяную воду, и постучав, но не дождавшись ответа, толкнул дверь спальни. — Господин оберштурмбан… — начал Альбус, но, услышав тяжелый вздох, умолк. Он нерешительно переступил порог, щурясь от тусклого света прикроватной лампы. Гриндевальд лежал в постели, укутавшись в шерстяное одеяло, наполовину выволоченное из накрахмаленного пододеяльника, по самый нос. Копна спутанных золотистых волос рассыпалась по смятой подушке. В комнате было душно и едва заметно пахло полынью; язык защекотал привкус соли, как бывает, когда всей грудью вдыхаешь скользкий морской воздух. Альбус знал этот запах — так пахло в спальне Арианы в детстве, когда её сваливала с ног очередная простуда. Он стремительно приблизился к кровати и склонился над изголовьем, бесцеремонно запуская пальцы под густую, слипшуюся от пота светлую челку, и ощупал обжигающий лоб. Кожа Гриндевальда горела и была влажна от проступившей испарины. Альбус бездумно провел пальцами от переносицы до виска, отметая локон в сторону, и опустился на корточки. — Герр Гриндевальд? — тихо позвал он, слегка встряхнув мужчину за плечо. Оберштурмбаннфюрер не проснулся, лишь повел плечом и тихо страдающе вздохнул-застонал. Альбус тряхнул его сильнее, пытаясь пробудить, но добился лишь того, что оберштурмбаннфюрер зашевелился в своем коконе, перевернулся на спину, и, раскинувшись по постели, тяжело задышал приоткрытым ртом. Губы успело обнести болезненной коростой; казалось, за те дни, что Дамблдор его не видел, мужчина еще больше похудел. Скулы заострились, обросли нездоровыми тенями, а и без того глубоко посаженные глаза запали ярче, обведенные синеватыми кругами. В желтоватом свете лампы было видно, сколь нездорова его бледность. Это был нехороший жар, иссушающий. Проще было бы, если бы Гриндевальд метался в лихорадке, бредил, алея скулами. То было бы понятное течение болезни, обычная простуда, запущенная, но легко поддающаяся корректировке. Но, кажется, оберштурмбаннфюрер ничего не умел делать как все и даже простыть умудрился с размахом. Альбус вновь погладил его по виску, словно успокаивал ребенка, и поднялся. Достал книгу и поискал, куда бы ее пристроить. Он окинул взглядом беспорядок на тумбочке, где в первозданном хаосе лежали книги, записная книжка, брошенные запонки и единственное кольцо с тусклой монограммой, которое Гриндевальд на памяти Дамблдора никогда не снимал. Рядом стоял графин, валялся опрокинутый стакан и варварски распотрошенные пакетики из-под парацетамола. Сизая крошка лекарств усыпала пол и край придвинутого стула. Пытался сбить приступ, но не вышло, и лихорадка взяла свое. Первым делом Альбус распахнул оконные ставни, но опустил шторы так, чтобы льющийся снаружи прохладный воздух наполнял спальню медленно, не создавая сквозняк. Возвращаться в лазарет за лекарствами не имело никакого смысла — сначала нужно было привести Гриндевальда в чувство и понять, сколько доз порошка он принял. Дамблдор спустился вниз, наполнил водой первую попавшуюся миску и сдернул с крючка в ванной чистое полотенце. Вернувшись в комнату, он смахнул со стула белесые крупинки и пристроил миску на его край. Тщательно обмочив и выжав полотенце, Альбус опустил его на горячий лоб Гриндевальда, мягко прижимая. Оберштурмбаннфюрер наморщил нос, весь сжался от прохлады как ребенок; веки его задрожали, но сон и не думал разжимать цепкую хватку. Альбус машинально убрал за ухо прядь его волос, поймал каплю прохладной воды, скатившуюся на скулу, и мазнул подушечкой большого пальца по белесой полоске ресниц. Длинные, густо загнутые кверху, они слиплись от соли и шероховато щекотали пальцы. Как только компресс нагрелся, Альбус поспешил его сменить, вновь смачивая ткань. Стянув шерстяное одеяло к бедрам, Дамблдор сначала обтер шею Гриндевальда, смывая липкую пленку пота. А затем, вновь прополоскав полотенце, задрал рукава его свободной рубахи, ведя влажной тканью от запястий до локтевых впадин. Кожа мгновенно покрылась мурашками, тонкие светлые волоски встали дыбом. Альбус вернул полотенце в миску, перехватил чужую ладонь и смерил пульс, беззвучно считая про себя. С досадой отметив аритмические скачки, он наклонился, прижался ухом к груди, вслушиваясь в хриплое дыхание. Сердце Гриндевальда тяжело ухало за реберной клетью — ритмично и часто. Дамблдор накрыл его ладонью, словно боялся, что оно выскочит из груди и звоном набатного колокола перебудит округу, что кто-то услышит, придет на этот зов. Пальцы скользнули по гладкой коже в вырезе рубахи, невольно обводя горячее плетение мышц. Альбус замер, пораженный откровением их неожиданной близости, осознав, насколько слаб сейчас господин оберштурмбаннфюрер. Подобно недотопленному котенку, он не мог сопротивляться не то, что в полную силу — даже в ее четверть. Вздумай Дамблдор его убить, у Гриндевальда не было бы и шанса. Мысль мигнула и погасла. Альбус отшатнулся, отдергивая руку. Ощутив, как загораются скулы, он часто заморгал, прогоняя противную слабость в пальцах. Качнулся за полотенцем, но в неловкости задел локтем тумбочку. Бокал, лежащий на боку, вздрогнул, скатился и с грохотом упал на пол, разлетаясь на осколки. Альбус тихо чертыхнулся и подскочил, когда горячие пальцы Гриндевальда вдруг окольцевали его предплечье. Полотенце влажным комом шлепнулось под ноги. Дамблдор резко повернул голову, всматриваясь в бледный абрис чужого лица. — Ты… Что ты тут?.. — прохрипел оберштурмбаннфюрер, щурясь на свет. Глаза у него слезились, веки так и норовили опуститься. Гриндевальд с трудом вздохнул и попытался сесть, но локти подломились. Альбус встрепенулся, выплывая из оцепенения мимолетного испуга, и потянулся ему помочь. — У вас сильный жар, и мне не нравится ваш пульс, — прошептал Дамблдор. — Сколько лекарства вы выпили и с какой периодичностью? Это очень важно. Гриндевальд повел пустыми глазами, виляя взглядом по комнате точно пьяный. Зачем-то потянулся к Дамблдору вновь, пытаясь ухватить за его плечо, но не окончил движения и густо выдохнул, запрокидывая голову. Жилы горла натянулись, кадык дрогнул под тонкой кожей в сухом спазме глотки. — Жжется, — едва слышно прошептал он сквозь стиснутые зубы; голос его звучал измученно и глухо. — Ужасно жжется… Альбус осторожно разжал его пальцы, опуская скованную судорогой ладонь на покрывало. Придвинулся, обхватил лицо оберштурмбаннфюрера ладонями, обращая к свету. Успокаивающе провел под скулами, и Гриндевальд рвано задышал, точно после долгого бега на износе сил, опуская ресницы, и тяжело, словно нехотя подался навстречу его прохладным касаниям. — Где? — шепотом спросил Альбус, но мужчина лишь качнул головой, вновь уплывая за пелену жаркого безумия. Дамблдор легонько его встряхнул, надавил под ушными впадинами. Гриндевальд застонал, но глаз не открыл. — Господин оберштурмбаннфюрер! Герр Гринде… Геллерт! Гриндевальд резко поднял веки, и Альбус испуганно замер, но взгляд оберштурмбаннфюрера затягивала пелена бессмысленности — ничего и никого он перед собой не видел. Весь он был таким напряженным, каменно-скованным, словно манекен, выставленный в зеркальной витрине. Альбус, осененный мрачным прозрением, провел костяшками пальцев по затвердевшей шее, ощущая, как под кожей перекатываются тугие узлы мышц. Оберштурмбаннфюрер в ответ на это дернулся, как от удара, едва не заваливаясь набок. Дамблдор резко отпустил и вскочил на ноги. Он слетел по ступеням, выскочил за порог, не подумав прикрыть за собой дверь. Оказавшись за оградой палисадника, Альбус бешено повел глазами, отыскивая караульного, и окликнул того в полный голос. Солдат, неторопливо смолящий вечернюю сигарету, вздрогнул и уставился на него в немом изумлении. — Куинни Голдштейн, — рявкнул Альбус, — Найдите ее, срочно! — Ты совсем охренел?.. — начал было караульный, но у Дамблдора не было на это времени. — Я начальник лазарета, Альбус Дамблдор. Найдите фройляйн Голдштейн как можно скорее. Это вопрос жизни и смерти! Охранник вытаращился на него, явно размышляя, что за душевнобольной ему попался и как его вообще пропустили на территорию. В его молчаливом оцепенении Дамблдор, потерявший всякое терпение, шагнул ближе и бесстрашно ткнул эсэсовца в грудь. — Пока ты тут глазами хлопаешь, человек умирает. Бегом! Он и сам не заметил, как невольно до тоновых перепадов скопировал интонации оберштурмбаннфюрера. Должно быть, именно это привело караульного в чувства. — А что… Что передать-то? — заблеял он, неловко отступая. Альбус на миг задумался, качнул головой и сухо выдохнул: — Рецидивный менингит. Она поймет, — Дамблдор надеялся, что не ошибся. Охранник кивнул и развернулся — каблуки чавкнули в сырой земле, — и опрометью припустил в сторону укрытых россыпью ночных огней жилых корпусов. Дамблдор не стал дожидаться, когда он потеряется из виду. На бегу, не обращая внимания на то, куда ступает, и поднимая за собой клубы брызг, Альбус лихорадочно размышлял о том, есть ли у них в запасе нужный антибиотик. И ещё о том, что, вероятно, придётся взять с собой Кохена вместо Поппи.

LXI

— Подвижки? — негромко поинтересовался Кохен, когда Альбус заглянул в лазарет пополнить запасы жаропонижающего. Дамблдор остановился у распахнутого ящика с препаратами, закусил губу и коротко мотнул головой. — Никаких, — невыразительно признал он. — Все еще пытается сдохнуть, значит, — подвел итог Йозеф, грузно опускаясь на табурет и вытягивая гудящие ноги. — Может, сделать-таки люмбальную пункцию? — Это бесполезно, я уверен в диагнозе, — заметил Альбус. Он и сам не переставал думать о возможных вариантах лечения, когда понял, что антибиотики почти не имеют эффекта, лишь немного притушая лихорадку. Гриндевальд угасал на их глазах, почти не приходя в сознание, а редкие проблески бодрствования не слишком вязались с привычной живостью его нрава. Когда оберштурмбаннфюрер приходил в себя, ему даже удавалось выпить несколько ложек крепкого бульона, но эти периоды становились все короче, а лихорадочное оцепенение все крепче сжимало удушающие объятия. За последние полтора суток Гриндевальд выплывал из температурного дурмана от силы раза три, и каждый раз вел себя при этом как сомнамбула, не вполне очнувшаяся ото сна. Все это время Альбус дежурил у него, притащив одно из кресел гостиной и поставив у постели. Забывался коротким сном сидя, чтобы очнуться от очередного приступа, в котором оберштурмбаннфюрер начинал метаться по постели и что-то неразборчиво шептать на смеси языков. — Это венгерский, — с легким удивлением заметил Кохен, застав один из припадков. — То, что он говорит сейчас… На венгерском. Дамблдору было все равно, на каком языке бредит Гриндевальд, он лишь хотел, чтобы оберштурмбаннфюрер, наконец, очнулся. Это была новая и поражающая своей силой мысль, но Альбус слишком устал, чтобы отмахнуться от нее усилием воли. Ему было небезразлично, что станет с господином оберштурмбаннфюрером. Он не хотел его смерти, только не такой. И даже не пытался оправдывать себя законами рационального прагматизма. Кого бы ни поставили Гриндевальду на смену, лагерникам придется трудно, но для самого Дамблдора вряд ли поменяет хоть что-то. Нет, он не хотел, чтобы болезнь забрала оберштурмбаннфюрера по иной причине, но все еще с трудом признавал, что искренне привязался к этому жестокому и расчетливому человеку. Особенно после побега Генри. — Возможно, ты ошибся, — заметил Йозеф, растирая больную ногу. Альбус бросил на него почти ненавидящий взгляд, возвращаясь к отбору лекарств. — Нет, не ошибся, — холодно отрезал он. — Изначально ты решил, что это и вовсе простуда, — подернул худыми плечами старик. Дамблдор досадливо поджал губы: напоминания о собственной ошибке ему не требовалось, он и без того корил себя за упущенное время. Возможно, если бы он понял раньше, лечение было бы более эффективно. — У него менингит, Йозеф, и лечить его мы будем от менингита, — с нажимом произнес Альбус. На Кохена он не смотрел, но слышал, как тот подавился хриплым смешком и коротко покашлял. Это немного успокоило Дамблдора, неся собой волну малодушного мстительного удовольствия. — Менингит так менингит, ты здесь главный. Препараты, что тебе привезла эта девица, все равно не работают, — хрипло заметил старик. — Но, Альбус, послушай моего совета: немчика надо бы в госпиталь. Без нормального лечения он сдохнет тут, а обвинят нас. Альбус с грохотом захлопнул стальную дверцу и обернулся, впиваясь взглядом в расслабленное лицо Кохена. — Как прикажете перевозить его в таком состоянии? И куда? Мы даже не знаем, остались ли в городе квалифицированные врачи! — воскликнул он. Йозеф склонил голову к плечу, глядя исподлобья тяжело и пронзительно, словно видел Дамблдора насквозь. Альбусу стало неуютно под этим прожигающим взглядом, и он поспешил скрестить руки на груди, отгораживаясь. В лице Кохена не было сочувствия, зато читалась оценивающая насмешка, от которой все внутри закручивалось ледяным узлом. — Голдштейн попроси, у нее должны быть какие-то связи, — наконец произнес старик, с усилием поднимаясь на ноги. — Лекарства же достала. Дамблдор смотрел, как он, прихрамывая, подходит к двери. — И все ж я думаю, что ты идиот. Я за тебя, коли что, заступаться не стану, — сказал и вышел, оставив Дамблдора одного в давящей, уничижительной тишине. Альбус прислонился спиной к металлической двери, глубоко вздохнул и закрыл лицо руками, стягивая очки на лоб. Если к вечеру не станет лучше, хотя бы немного, но лучше, решил он, я попробую договориться с Куинни. Понимая, что эта отсрочка лишь уступка собственной гордыне, Альбус схватил сумку и принялся набивать в нее лекарства.

LXII

Впервые Альбус просто не знал, что делать. И дело было даже не в недостатке знаний — они с Поппи и Кохеном обсудили все возможные варианты ещё в первый час, едва вколов Гриндевальду дозу антибиотика. Проблема заключалась в ином — у Дамблдора не осталось внутренней уверенности, да и силы были на исходе. Обычно он о подобном не задумывался. Оперировал — руки знали; ставил диагнозы — разум ведал; сходу находил проблему и цепко подмечал детали — опыт не давал пропасть, а его у Альбуса было с избытком. Но теперь… терялся. Возможно, в этом и заключалась истина, поведанная ему в начале обучения одним из профессоров: «Не доведись тебе, старина, вытаскивать родных с того света, упаси Бог!» Непонятная до поры, теперь она предстала перед Дамблдором в своем раболепном величии, а он уже не смог ее отринуть. Вынесенная за скобки, упрямо маячила на границе осознанного, и стоило лишь на мгновение отпустить контроль — подворачивалась под руку, как глупая дворовая кошка в поисках ласки. Но Гриндевальд не был ему дорог, и разум Альбуса всеми силами противился этому. А сердце внутри уже примирилось. Он весь день пытался припомнить что-то, что охладило бы его страх и сравняло с землей топкий росток бесплодной надежды, но на ум лезли совсем иные мысли. Не слова, но поступки. То, что действительно наполняет человека внутренней сутью, в обход наносной шелухи. С оберштурмбаннфюрером было сложно и чертовски просто одновременно. Альбус запоздало открыл для себя, что Гриндевальда изначально не стоило пытаться понять, — вряд ли кому-то это оказалось бы под силу. Нет, его нужно было просто принять как неизбежность, как мощную слепую волю, которой невозможно противостоять на равных. И лишь с принятием открывалась новая возможность — возможность укротить эту бурю, сгладить последствия все же была, но пряталась она в бархате, а не стали. Альбус помассировал переносицу и поправил очки. Глаза покраснели и нещадно слезились. Время подходило к девяти, а Дамблдор продолжал торговаться с собой, раз за разом гоняя мысли по кругу. Гриндевальд спал, вытянувшись на постели словно мертвец. Дышал тихо, так что приходилось прислушиваться, следить — поднимется ли грудь на очередном неглубоком вдохе? Но на удивление мирно, словно не пытался все это время отдать богу душу. Альбус дал ему лекарство, и жар отступил, затаился, готовый вернуться в любой момент. Дамблдор медленно отсчитывал минуты: пять, десять, двадцать, зарекшись, что если лихорадка вернется через час, он пойдет к Куинни. Краткая передышка между приступами не влекла за собой ничего, кроме усталости и беспрерывного беспокойства. Болезнь была затяжной войной, а полководцем Альбус всегда был неважным. Он думал, вперив невидящий взгляд в стену, думал о том, как же легко было отпускать за край тех, кто не оставил в его жизни след. А еще, вновь вспоминал о доме, о брате и сестре, об их мирной (он надеялся на это!) жизни, не искалеченных войной душах. Время от времени он брался за оставленные возле кровати книги, пытаясь отрешиться от мыслей, но тревога будто стерла в нем умения понимать человеческую речь. Альбус скользил глазами по строчкам, с усилием продираясь через завитки готической печати, хмурился и сдавался. Откладывал книгу, поднимался и ходил из угла в угол, печатая шаг. Если обойти кровать, расстояние от двери до окна составляло ровно десять шагов. Поперек комната была и того меньше. Удивительно, как аскетично устроился господин оберштурмбаннфюрер, вольный требовать все самое лучшее. В очередной раз обессиленно упав в кресло, Альбус слепо потянулся через подлокотник и обнаружил, что на тумбочке осталась последняя книга. Книга сказок, та, что он принес, намереваясь вернуть. Все остальные покоились у ножки кресла, опасно балансируя в кривой стопке. Нерешительно коснувшись темного корешка кончиками пальцев, он потянул книгу на себя и вздрогнул от тихого стука. На полу у ног лежала записная книжка. Дамблдор несмело ее поднял, подержал в ладонях, поглаживая шероховатый бок, словно робкого зверька. Он ведь зарекся совать нос в чужую приватность, но упрямо нарушал свое же слово. А теперь Гриндевальд медленно умирал у него на глазах, а он опять… Альбус прижал кончики пальцев к лицу, пережидая колкую резь в набрякших веках. Желание присвоить себе хоть частичку чужой души накатило на него с невыразимой силой. Это был почти суеверный приступ — так старухи, благонравно ходящие по воскресеньям в церковь, упрямо чертили отвращающие знаки и зарывали иглы под порогом дома. Между желтоватых страниц кротовника виднелся растрепавшийся от времени кончик ляссе. Альбус осторожно снял резинку, потянул за ленточку и раскрыл блокнот на коленях. Он даже не пытался читать, просто смотрел на знакомый почерк, а перед глазами все плыло, сливаясь в единую черную линию. Крупная капля упала на край страницы, быстро впитываясь в бумагу. Дамблдор вздрогнул, попытался смахнуть ее, боясь, что чернила подплывут, и только тогда осознал, что беззвучно плачет от невыразимых бессилия и усталости. Сдавленно всхлипнув, он поднес блокнот к глазам, сделал глубокий вдох. Гриндевальд, должно быть, часто носил записную книжку с собой во внутреннем кармане кителя, потому что к запаху чернил и бумаги примешивался едва заметный аромат его одеколона. Альбус аккуратно разгладил листы, вгляделся в резкий, наклонный почерк. Забавно, закладка раскрывала блокнот ровнехонько на середине, но записи внутри убегали в разные стороны. Дамблдор не знал, что надеялся найти. Счета? Тайные мысли? Количество убитых еврейских младенцев с именами и датами, записанные в строгие столбики? Но Гриндевальд писал обо всем и сразу. Это было одновременно и личным дневником, и бухгалтерским гроссбухом, тетрадью для цитат и альбомом для на первый взгляд абсолютно непонятных схем. Альбус решил знакомиться как выпало — с середины, хотя любопытство подмывало пролистать блокнот до первых страниц. От мысли о том, что он еще успеет сделать это, когда Гриндевальд умрет, Дамблдора передернуло. Он опустил глаза, стараясь вникнуть в извилистую немецкую речь: Они строят дворец фюреру? По первым подсчетам, он будет в десять раза больше собора Святого Петра. Даже после победы Германия никогда не перестанет страдать от собственной неполноценности… Маленький, уродливый последыш, нелюбимый, но очень старательный ребёнок. Дальше шли какие-то числа с короткими пометками, Альбус не смог в них разобраться, лишь уловил знакомые названия германских истребителей, и решил, что все они относятся к техническим характеристикам самолетов. Детали его не слишком интересовали, и он продолжил чтение. И даже те, кто сомневался, начинают не то, чтобы соглашаться с режимом, но примиряться с его существованием в стране. Высокопарно до одури. Вас не любят, не потому что вы немцы. Вас не любят, потому что вы заражены… Вымарано, неразборчиво. Несколько строк оказались вычеркнуты с таким яростным нажимом, что бумага просела насквозь. Достань Кориолана. Надо! 16.07? Уточни, Гел. Эта запись, одна из немногих, имела дату, но не год. Альбус нахмурился: чье-то прозвище или Гриндевальд действительно писал о Шекспире? С равным успехом это могло быть и то, и другое. Поколебавшись, Дамблдор перевернул страницу. Доспехи власти закаляют в крови дракона. Дракона, (слово это было подчеркнуто несколько раз жирной настойчивой линией) а не голубя. И ниже светилась приписка, но цвет чернил был уже другой, более блеклый: У рейхстагского орла, как известно, две… Затем шли быстрые зарисовки каких-то механизмов и, кажется, фюзеляжа. Похоже, оберштурмбаннфюрер всерьёз интересовался авиастроением. Подписи были на незнакомом Альбусу языке, но про себя он решил, что это венгерский, потому что уже видел такие засечки раньше. На глаза ему попался список имен, но знакомых среди них не было. Дамблдор скользнул глазами ниже, зацепившись за выведенное внизу страницы: Потсдамерплац, 18:00 Писалось, вероятно, на бегу, да к тому же карандашом: буквы уходили вниз и вправо, а цифры скакали вразнобой. Последний ноль почти стерся. Следующая страница озаглавливалась цитатой, знакомой Альбусу не понаслышке: Отныне я — первый солдат германского Рейха. Зачем Гриндевальд ее вписал и что хотел этим сказать? Неужели речь фюрера настолько его позабавила или впечатлила? Верить в подобное не хотелось. Несколько названий, из которых Альбус узнал только Равенсбрюк, обведенный и жирной чертой. Рядом стояла цифра три. А короткое: убью. Кого Гриндевальд хотел лишить жизни? Равенсбрюк считался женским лагерем, насколько Дамблдор помнил. Рядом с Берлином, если он еще не забыл уроки географии. Что понадобилось там оберштурмбаннфюреру? Записи не давали ответов, хотя Дамблдор тщательно изучил страницу. Следующие четыре были пусты, лишь измараны наискось жирным карандашом. Частички переломанного грифеля так и остались в швах. Альбус осторожно встряхнул блокнот, попытался сдуть засохшую крошку, но не добился успеха. Он было решил, что записей больше не будет, но пролистав вперед, обнаружил обрывок листа и выведенное наискось: Ни о чем не жалею, чтобы бы там Герман ни говорил, я бы… Дальше шли три вертикальных креста и одна пустая черта. Дамблдор с тревогой вгляделся в рисунок, абсолютно не понятный без контекста, но вызывающий приступ беспокойства именно его отсутствием. Потом еще пустая страница, а на следующей, в самом низу — слабо проступающий отпечаток пальца. Папиллярные линии закручивались по спирали и исчезали в пустоте истаявших чернил. Закоренелые преступники могут быть арестованы по подозрению. По подозрению — так гласят новые законы. Подозрений теперь хоть отбавляй, только они боятся связываться. Есть плюсы смотреть на мир его глазами. Крипо или сразу гестапо? Я подожду. Терпением я не отличаюсь, но теперь мне даже любопытно. Дрогнувшими пальцами Альбус перевернул страницу и наткнулся на конец, вырезанного из газеты и заботливо вклеенного в блокнот, некролога. Имени усопшего не было, а оттого запись смотрелась инородно и жутко. Гриндевальд сохранил память, но не сохранил имени, отказав безымянному мертвецу в такой малости, обезличив его, унизив. …останется в памяти как преданный национал-социалистическому делу член партии… Ниже шла приписка: Ха! Как забавно они все вывернули, да? Гори в аду! А я выпью за твои страдания, пусть даже в тюрьме. Прозит, пес, прозит! Альбус замер, коснувшись подушечками пальцев чернильных строк. Очертил ребром ногтя это мрачное, наполненное яростью «прозит». Опустил глаза и нахмурился: ниже шли короткие, казалось бы, не связные друг с другом записи (последняя была написана от руки, но печатным шрифтом под готику): Гейдрих — пес. Остланд! Остланд! Кто не веселится — будет расстрелян! С трудом сглотнув от жестокости, ставшей обыденностью, Альбус перевернул с десяток страниц. Он будто разом утратил всякий интерес к написанному, листая записную книжку как скучный учебник. Схемы, даты, имена, короткие цитаты — всё это слилось для него в один сплошной поток, потеряв смысл. Внизу ожили старинные часы, и их раскатистый бой, словно раскаленная стрела, пронзил дом, тяжело отдаваясь в груди Альбуса. Дрожащая внутри струна натянулась до боли и щелкнула на разрыв. Дамблдор, захлебнувшись приступом удушающей злости, захлопнул блокнот и с досадой швырнул его на пол. Вскочил и заходил по комнате, вскидывая и роняя руки. Молчаливый спор с самим собой ни к чему не привел. Вот и вышел отмеренный срок, подумал Дамблдор с усталым отупением. На очередном нервенном рывке под каблуком ботинка сухо хрустнуло. Дамблдор тревожно замер, обращая взгляд к постели, но Гриндевальд оставался мертвенно недвижим. Опустив глаза, Альбус удивленно вскинул брови: на полу лежал свернутый вдвое лист бумаги. Он медленно наклонился, чтобы поднять его, и, развернув, ощутил беспокойство. Чернила были совсем свежими, пахли остро и терпко, а почерк — танцующе неровным, словно Гриндевальд писал через силу. Или боль. Сначала Альбус решил, что держит в руках распоряжение, которое оберштурмбаннфюрер не успел отдать, и уже хотел свернуть и вложить обратно, но взгляд зацепился за первую строчку. «Мам, Голова болит невыносимо. Темнота — мой друг, даже моргать больно. Зрение то совсем угасает, и тогда я пишу ощупью, то вновь проясняется, и даже тусклый свет лампы становится для меня наказанием. Это конец. Кажется. Мысль с точным знанием. В детстве я говорил: «Завтра будет дождь». И дождь шел, хоть Рихт и не верил. Так что… конец. Всегда думал, что смерть выберу сам, а теперь понимаю, каким идиотом был. Мне не хотелось жить, но и умереть я не могу — пробовал, не вышло. Надеюсь, ты не в обиде. Я просто больше не мог — так. Знаешь, когда тебя вытаскивают из петли, это вовсе не стыдно. Злобно очень. И едва продышавшись, конечно, попробовал бы снова, но он запер меня в пустой комнате, отобрав пистолет. И две недели прятал за обедом ножи и вилки. Приставил соглядатаев, послал в Берлин за каким-то известным докторишкой. Вот так страшно боялся меня потерять. А Дитер сказал, что я трус и слабак. Что никогда не стану достойным его рода и племени. Что я позорю его, и война — единственный шанс доказать, что я на что-то способен. Единственный шанс стать человеком. Если быть человеком — значит стать таким, как он, то я хочу быть животным или не быть вовсе. Никогда не рождаться на свет. Тогда я хотел убить его, мама. Ты станешь настоящим мальчиком, Пиноккио! И потом, когда мы снова встретимся, смог бы заглянуть в твои глаза без стыда и страха, зная, что ты примешь меня и таким: убийцей и смертником. Скучаю по тому, как ты читала мне вслух, а я дрожал от боли, сжимая подушку. Искал книгу, не мог вспомнить… Надо было сдохнуть тогда. Зачем?.. Винда мертва. Еще один крест. Может, поэтому я… Да нет же. Я едва начал понимать, чего на самом деле стоит просыпаться по утрам и дышать, хватая солнце. Но все обречены… Помнишь, Грет говорила так про Дитера? Теперь это я. Я — разносчик заразы. Голову как будто прострелили, как болит надо лбом, что едва могу держать ручку. Несколько раз тянулся за пистолетом, но не смог. Теперь не могу. Этот чертов взгляд станет мне погибелью! Вся жизнь — это потуги дотронуться до неба, когда время упрямо тянет к земле. Ты простишь меня, мама, если я не выберусь?..» Дамблдор сгорбился, плечи его поникли, а пальцы, словно налитые тяжестью, отказывались разжиматься. Казалось, будто прямо перед ним, изнывающим в нетерпении, отдернули алый занавес театральной сцены. Но вместо ярких костюмов актёров там ждала жадная засасывающая пустота — и ничего больше. Он ощутил, что задыхается. На долгий миг Дамблдор словно забыл, кто он и где находится. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове билось: «…по тому, как ты читала мне вслух, а я дрожал от боли…». Стоило отыскать фройляйн Голдштейн и вызвать машину до города, но вместо этого Дамблдор убрал письмо, схватил книгу сказок и приблизился к кровати. Усевшись на стул, Альбус запустил пятерню в волосы, до боли натягивая пряди. Чертыхнувшись, он, не давая себе времени передумать, раскрыл переплет. Во внутреннем сумраке души Альбус качнулся навстречу и начал читать. Сначала монотонно, он почти шептал слова, точно боялся развеять странное наваждение поднявшимся тоном, но спустя десяток страниц речь его окрепла и налилась жизнью. Дамблдор и сам не заметил, как начал легонько подражать сказочным персонажам, перекраивая их на свой лад. Истории все еще казались ему странными, чуждыми, и даже просто составленные, они отнимали значительно усилий, в попытке пробраться сквозь утекающий смысл. Сказки и легенды его родины были другими — не лучше, не хуже, просто иные. Альбус читал, а в голове его в ритме с текстом вспыхивали и гасли длиннохвостыми кометами мысли. Они сгорали, охваченные пламенем сожаления, и рассыпались на липкий жирный пепел. Он не знал, сколько времени провёл, кропотливо нанизывая на нитку бусины-слова, но голос успел сесть, а горло першило, но Альбус ни на секунду не позволил себе прерваться. Очередной рад подняв глаза от книги, он вздрогнул, встретив тёмный взгляд цепко следящего за ним Гриндевальда. В чужих зрачках отражались блики от прикроватной лампы, но оберштурмбаннфюрер смотрел куда-то чуть в сторону и словно бы сквозь, будто не до конца понимал, кто перед ним. Дамблдор замолчал, прихватывая страницу, и шевельнулся, сбрасывая оцепенение. Лихорадка вернулась и Гриндевальд пришел в себя, мучимый жаром? Но оберштурмбаннфюрер вдруг зашевелился, приподнялся на локтях и сел. С губ его сорвался усталый вздох. — Герр Гриндевальд? — тихо позвал Альбус. Оберштурмбаннфюрер слабо повел головой, поморщился и едва заметно шевельнул лежащей поверх покрывала ладонью, что-то беззвучно шепнув. Дамблдор не расслышал, придвинулся ближе и виновато спросил: — Что вы сказали? — Воды… Дай. Не слова, а намек. Альбус поспешил подняться и наполнить стакан. Вернувшись к постели, помог Гриндевальду напиться. Тот сделал несколько коротких, но жадных глотков и отстранился, облизывая обернутые сухой коркой губы. — Который… час? — спросил он, глядя куда-то в сторону комода. Дамблдор убрал стакан и пересел на край кровати, вскользь коснувшись чужих пальцев — ладонь оберштурмбаннфюрера была прохладной и сухой. — Почти десять, — шепнул Альбус, — Позвольте вас осмотреть? Кажется, жар утих и… Но Гриндевальд перебил его, качнув встрепанной головой: — Где Сара? — Сара?.. Какая Сара? — недоумевающе переспросил Альбус, — Я не… — Разве она не собиралась… — оберштурмбаннфюрер тяжело сглотнул, на миг опуская ресницы, — собиралась прийти? И только теперь Дамблдор понял, что он, кажется, все еще бредит, приняв его за кого-то другого. Полумрак комнаты скрадывал черты, но Гриндевальд на него почти не смотрел, увязнув в иной реальности. Альбус понятия не имел, кем могла быть эта таинственная Сара, и не мог припомнить никого из знакомых, кто носил бы такое имя. Кто-то из прошлого? — Нет, — помедлив, слабо улыбнулся Дамблдор, — Она передумала. Зайдет, э, завтра. Казалось, оберштурмбаннфюрера вполне удовлетворил его ответ. Он закинул голову, упираясь затылком в спинку кровати, и тяжело моргнул. — Герр Грин… — Альбус сбился, закусив готовые сорваться с губ слова, и начал снова, подстраиваясь под их странную игру, — Геллерт, голова все еще болит? Было странно называть его по имени, хотя Дамблдор уже позволил себе это однажды. Но теперь, в окутывающем сумраке спальни, сидя так близко, что их ладони почти соприкасались, переступить через себя и назвать оберштурмбаннфюрера по имени оказалось сложно. И странно. Под ложечкой затянуло от незнакомой тревоги, тревоги иного плана, совсем не похожей на то, что Альбус доселе испытывал рядом с ним. — Правый висок… давит, — прошептал мужчина, поморщившись, и добавил невпопад, явно продолжая какую-то свою мысль, — Хорошо… Терпеть ее не могу… Альбус несмело придвинулся и вскинул руку — тень от ладони упала Гриндевальду на лицо, и он резко распахнул глаза, с усилием фокусируя взгляд на чужих пальцах. Нахмурился, сводя на переносице светлые брови, повел глазами, пытаясь зацепиться за лицо Дамблдора, понять, но взгляд соскальзывал. — Я проверю температуру, — пояснил Альбус, не уверенный, как взаимодействовать с оберштурмбаннфюрером в таком состоянии. Решил, что тактика, которая сработала с Клаусом, подойдет и сейчас. В конце концов, Гриндевальд в болезни все равно, что ребенок: упрямый, неуступчивый, тревожный до одури, как будто внутренняя суть лишь заострялась под гнетом страданий. Кожа была теплой, но не обжигала. Антибиотики наконец помогли или Гриндевальд оказался крепче, чем они думали? Альбус припомнил, что оберштурмбаннфюрер рассказывал о первой вспышке болезни, скосившей его в детстве. Тогда следовало бы расспросить его более подробно, но Дамблдор и подумать не мог, что когда-нибудь это пригодится. Опомнившись, Альбус осознал, что должно быть с минуту просто поглаживает Гриндевальда по изогнутой линии светлых бровей, словно утешая, а сам оберштурмбаннфюрер, прикрыв глаза, дышит тихо, подставляясь ласке. Все равно он ничего не вспомнит, подумал Дамблдор, и решил не отдергивать руку. К тому же, это было почти приятно. Осмелев, он запустил пятерню в слипшиеся от пота пряди, разбирая их на локоны, мягко прочесывая пальцами. Гриндевальд склонил голову, опуская веки. — Книга? — едва шевельнув губами, спросил он, и Альбус решил, что ослышался. — Книга?.. — Королевич Мирко, — слабо улыбнулся оберштурмбаннфюрер, а Дамблдор понял, что он говорит о сказках. — Она в самом конце, мы еще не дошли, — заметил он с тихим смешком, стараясь задавить глупую надежду. Он знал, что неизлечимо больным часто становилось лучше перед смертью. Что-то внутри понимало, что конец близок, и обвально отрубало сопротивление, освобождая скрытые резервы. Пациенты приходили в себя, просили есть, улыбались, смеялись даже, сообщая, что боли утихли и теперь-то они пойдут на поправку. А через пару часов переставали дышать. Липкий холод ужаса стискивал сердце, когда Дамблдор думал о том, что Гриндевальд не доживет до утра. — Геллерт, тебе нужно в госпиталь, в город, — начал он, и Гриндевальд распахнул глаза, уставившись на него исподлобья. Сначала Альбусу показалось, что тот просто не понимает, и тогда он попытался объяснить, напомнить о болезни, но оберштурмбаннфюрер прервал его коротким кивком головы. — Плевать. Не поеду. — Каждое слово давалось ему через силу и оттого звучало рублено, бесстрастным механическим речитативом. — Но ты можешь… — Альбус задохнулся тем, что не мог произнести вслух, непроизвольно сжимая пальцы в светлых волосах до боли. Гриндевальд поморщился, тяжело вскинул руку и выпутал чужую ладонь, опуская себе на колени. Дамблдор сидел недвижимо, пытаясь сглотнуть вставший в горле ком, пока оберштурмбаннфюрер легкомысленно изучал его кисть, трогая и поглаживая пальцы. — Книга, — напомнил он с тихой настойчивостью. Альбус рвано кивнул, перелистывая страницы. Сделать это одной рукой оказалось непросто, но Гриндевальд и не думал отпускать его из слабой хватки. Сглотнув горькую слюну, Дамблдор вернулся к началу и заговорил. Губы Гриндевальда слегка подергивались, словно он изо всех сил старался сдержать улыбку. Время от времени Альбус отрывался от текста и бросал на него быстрые взгляды. Оберштурмбаннфюрер, наигравшись, накрыл его ладонь своей, и тот не стал отнимать руку — так было проще следить за температурой. Конечно, это было глупым оправданием, на деле же Альбусу хотелось ощутить биение чужой жизни, убедиться, что все это ему не мерещится. Сказка была не очень длинной и не слишком поучительной, но, кажется, любимой у Гриндевальда. Альбус не брался представить, сколько раз оберштурмбаннфюрер ее читал. Сколько раз настойчиво просил маму читать себе на ночь. Должно быть, он знал текст наизусть, но все равно вслушивался в негромкий хрипловатый голос Дамблдора. Альбус поймал себя на том, что не помнит, чтобы кто-то когда-то так внимательно его слушал. Даже на университетских лекциях, куда его изредка звали, он не получал столько безраздельного, вкрадчивого внимания. Это теплом дрожало внутри, задевало струны давно угасшей гордости, хотя его заслуги в том было лишь чуть. Альбус так увлекся, что пропустил момент, когда Гриндевальд задышал ровнее и обмяк; ладонь, накрывшая руку Дамблдора, потяжелела, а пальцы разжались. Альбус застыл, испытав мимолетный ужас от мысли, что Гриндевальд не дышит. Дернулся навстречу, едва не роняя книгу на пол, и успокоился, лишь различив в полутьме, что грудь оберштурмбаннфюрера вздымается мерно и плавно. Мужчина уснул, убаюканный его голосом. Несмотря на боль в горле, он упрямо продолжал читать, хотя каждое слово давалось с трудом, а горло перехватывало болезненными спазмами. Оставшуюся треть книги он почти шептал, задыхаясь, словно молитву, чувствуя, как силы покидают его, но свято уверенный, что стоит лишь на мгновение прерваться, и тихий ток чужой жизни оборвется вместе с последним отзвуком голоса. Навсегда. Альбус никогда не был суеверным, он и в Бога-то верил постольку-поскольку, лишь потому, что так поступали все вокруг, а Кендра с детства водила их в церковь. Слова молитвы он вспоминал в моменты безысходности и невыносимой душевной боли, но после сегодняшней ночи не был уверен, что вместо «Отче наш» не начнёт цитировать на память сказку про храброго и хитрого Мирко. Будто именно ее слова помогли вытянуть Гриндевальда с того света. Часы медлительно отсчитали полночь, но Дамблдор их уже не слышал. Он спал, привалившись плечом к чужим коленям, но даже во сне бережно придерживал книгу, не давая ей упасть на пол. Очки больно впивались в переносицу, и Альбус морщился, но подобный дискомфорт не способен был выдрать его из объятий усталости. Бессонные двое суток не прошли для Дамблдора даром. И лишь под утро, когда солнце опасливо протиснулось в щель между плотными портьерами, из объятий Морфея Альбуса выдернул хриплый насмешливый голос. — Пятьсот восемьдесят пятый? Какого черта? Просыпайся, ты за ночь отдавил мне колени…