Огни над Рейном

LV

Клаус Розье покинул лагерь спустя неполную неделю. Альбус, взявший ответственность за его наблюдение, строго следовал установленному графику: утренний и вечерний осмотр и краткий визит в обеденное время. Несмотря на напряженную первую встречу, отмеченную недоверием и осторожным взаимным изучением, мальчик быстро привык к установившемуся распорядку. Он терпеливо выдерживал чужое присутствие и делал все, что скажут, но сам инициативу не проявлял. Появление Альбуса в спальне неизменно вызывало одну и ту же реакцию: Клаус отрывался от своих созерцательных занятий — он частенько проводил время что-то рисуя в альбоме или без особого интереса разбирая и собирая железный конструктор, — поднимал голову и следил за доктором внимательным, совсем не детским, взглядом. Как только Дамблдор устраивался на стуле возле кровати и приветствовал его тихим, успокаивающим тоном, Клаус приближался; это было негласное начало одностороннего диалога, своеобразный ритуал, который они исполняли с точностью до нот. Поведение мальчика напоминало поведение напуганного дикого животного, принимающего помощь человека со смесью страха и вымученного смирения. В глазах читалось глубокое одиночество, но Клаус больше не позволял себе слез, по крайней мере, при Альбусе. Гриндевальд почти не появлялся на публике. Его отсутствие было особенно заметно на фоне царящей в лагере напряженной атмосферы, усилившейся после недавних чисток. Было это связано с племянником или у оберштурмбаннфюрера появились свои дела, Альбус не знал. В сложившихся обстоятельствах он не ждал ничего другого, но показное отшельничество Гриндевальда неизбежно порождало слухи и домыслы. Хорошей новостью последних дней стала выписка Якоба Ковальски из лазарета. Хотя к работе его пока не допустили, Альбус прогнозировал полное восстановление. Ковальски значительно потерял в весе, а после случившегося с Виндой стал совсем пасмурный, разом утратив живость нрава. Дамблдор связывал это изменение с влиянием фройляйн Голдштейн, которую видел несколько раз после выписки. Куинни выглядела бледной тенью себя настоящей, весь ее вид буквально кричал о глубоком душевном потрясении. Дамблдор не знал, что произошло между ней и Гриндевальдом, да было ли что-то, но фройляйн Голдштейн винила себя в смерти подруги. Удивительно, как чужая кончина тронула сердце каждого: кого-то по касательной, а кого-то прошила навылет. Смерть Винды пролила свет на хрупкость жизни, о которой все подзабыли, занятые своими мелочными проблемами, подчеркнув бесполезность интриг и военных кампаний перед лицом вечной тайны бытия. Если Куинни, казалось, потеряла расположение Гриндевальда, оказавшись затерта за плечи других, то отношения Альбуса с ним оставались сложными и неоднозначными. Дамблдор, все еще пытавшийся найти общий язык с этим могущественным, но до крайности непредсказуемым человеком, острее осознал тонкую грань, разделяющую сотрудничество и предательство. Он понимал, что Гриндевальд — фигура в некотором роде одиозная, чьи мотивы часто оставались за гранью понимания простых смертных, а цели — сомнительны. Однако в сложившейся ситуации Дамблдор был вынужден идти на компромиссы, стремясь избежать крушения всего, во что верил. Он чувствовал на себе тяжесть ответственности за жизни людей, и это чувство перевешивало любые личные беды. Кроме того, Альбуса терзали моральные сомнения. Работа в лагере и без того была непростой, но теперь и вовсе обернулась сонмом чудовищных выборов и моральных дилемм. Дамблдор вынужденно мирился с действиями режима, вызвавшими у него острое отторжение, понимая, что его молчание может спасти многие жизни. Это было нелегкое решение. Альбус боролся с сомнениями, стараясь сохранить верность принципам в условиях абсолютного бесправия и беспредела, но, кажется, эту битву он безвозвратно проигрывал. Не последнюю роль сыграло и то, что он ходил за Клаусом. Его подход основывался скорее на интуиции, чем опыте. Дамблдор всеми силами старался немного облегчить состояние мальчика. Конечно, чтобы полностью излечиться, тому потребуется длительное время и хороший врач — Альбус не обладал достаточной квалификацией в подобных вопросах. Он все больше времени проводил на вилле оберштурмбаннфюрера с Клаусом, рассказывая тому истории, сказки и легенды своей родины, или играя в тихие игры, стараясь отвлечь ребенка от мучительных воспоминаний. Он наблюдал за ним, замечая малейшие изменения в поведении и с облегчением следил за плодами своих трудов. Да, его метод работал, но несмотря на все усилия, Альбус все же не мог избавить Клауса от душевных шрамов. Впрочем, его задача заключалась в ином: пережить бы иссушающие дни до отъезда. По вечерам Альбус задерживался в доме оберштурмбаннфюрера, ужиная в компании фрау Марты. Их отношения оставались прохладными: старуха не потеплела к нему ни на йоту, но хотя бы перестала бросать косые взгляды вслед. Гриндевальд никогда не присоединялся к их трапезам, предпочитая уединение в кабинете на втором этаже, куда Альбусу хода не было. Этот кабинет, судя по всему, был не только местом работы, но и неким убежищем от всех его бед. Иногда по вечерам оберштурмбаннфюрер засиживался в гостиной с бокалом коньяка или шпанса, приканчивая сигарету за сигаретой. Изредка — читал. В один из дней Альбус отважился коснуться забытой на краю дивана книги и с удивлением обнаружил, что держит в руках томик стихов. То был Уайльд. Уголок одной из страниц оказался варварски заломлен. Эта небольшая мелочь — крохотный заломленный угол, — неожиданно подняла в душе Альбуса целую бурю щемящих чувств. Дамблдор пролистал сборник, испытывая невыразимое чувство терпкой причастности к чему-то большему, чем пустое существование, а потом с сожалением вернул книгу на место. Он знал, что Гриндевальд, несмотря на свою жестокость и даже безжалостность, был способен на глубокие чувства, которые упрямо скрывал за маской холодной расчетливости. Гриндевальд, конечно, заметил, что книга лежит не так, но не сказал ни слова. Он вообще был до ужаса молчалив все эти дни, что Клаус жил на вилле. Его привычная язвительность исчезла, сменившись отстраненностью и лаконичностью. Речь больше напоминала приказы и состояла из коротких, сжатых фраз, без обычных пространных рассуждений, от которых у Альбуса что-то свивалось тугим узлом под ребрами, вызывая желание спорить. Но и эти изменения Дамблдор напрямую связывал с состоянием Клауса, с тяжелым бременем свалившейся на плечи оберштурмбаннфюрера ответственности за племянника, и тоски за Винду. Его молчание, отсутствие обычной ядовитой иронии не было знаком слабости, а лишь способом справиться с внутренней бурей. Возможно, Гриндевальд просто не знал, как выразить чувства, как проявить заботу и поддержку, не нарушая привычной эмоциональной дистанции. Альбусу оставалось лишь наблюдать и ждать, надеясь, что его скромная помощь окажется достаточной, чтобы смягчить неумолимую жестокость войны в чужих сердцах. Не сразу, но Дамблдор осознал, что в компании оберштурмбаннфюрера молчать легко и приятно, гораздо свободнее, чем говорить. Гриндевальд наливал ему выпивку, а в один из дней, перед самым отъездом Клауса, и вовсе поставил на низкий кофейный столик тарелку с фруктами и шоколадные конфеты. На коробке цвели медоносные маки, клоня бархатные бутоны под порывами иллюзорного ветра; каждая конфета была обернута в тончайший слой хрусткой фольги, оттесненной цветочными лепестками. Поймав его непонимающий взгляд, оберштурмбаннфюрер неохотно пояснил: — Ты бледнее обычного, — и надолго замолчал, уткнувшись в книгу. Альбус запомнил вкус тех конфет: нежный, сливочно-приторный, с легкой горчинкой суховатого марципана. В другой жизни он предпочитал ореховым сладостям что-то более изысканное, фруктовое или ягодное, но теперь словно сошел с ума, разве что не видел эти чертовы конфеты во сне. Как легко было вспомнить и тут же забыть себя прошлого, переродиться совершенно новым человеком под влиянием обстоятельств. Даже такой простой штрих — шоколад, — теперь воспринимался Альбусом чем-то невозможно, невыносимо сокровенным, точно дар божественной руки. — Ты нравишься Клаусу, — больше часа понадобилось Гриндевальду, чтобы озвучить эту мысль. Сказано было без всякого чувства: простая констатация факта. Ни зависти, ни ревности, ни благодарности. Замечание в тишину безлюдной комнаты, которое не требовало ответа. Альбус к тому часу успел расправиться с третьей долей конфет, полакомиться свежими сливами и допить остывший кофе. Он совсем уже собирался уходить — приближалось время вечернего обхода, а в палате лазарета после взрыва на заводе оставались пациенты, требующие внимания, но… Он разжал сведенные на подлокотнике пальцы и откинулся на мягкую спинку, торгуясь с собой словно биржевой делец: от пары минут ничего не зависит, верно? — Детям несложно понравиться, — ответил Альбус. — Они не слишком разборчивы в привязанностях и их легко обмануть ласковым тоном. Оберштурмбаннфюрер поднял глаза от книги и устало моргнул. Синяк со скулы постепенно начал сходить, заплетаясь под бледной кожей гнойными оттенками желтого и охры. Гриндевальд чуть переменил позу, подтягивая под себя ногу, заложил пальцами страницу книги. — Кого, по-твоему, обмануть сложнее? — Сложнее? — Альбус позволил себе мягкую, едва заметную улыбку, — Женщин. Совсем невозможно — отъявленных лжецов. Они точно знают, куда смотреть. Оберштурмбаннфюрер задумчиво кивнул, потирая пальцами подбородок. Дамблдору стало до ужаса интересно, что же такого он там читает, но спросить не решился. — Интересно. Думаешь, я лжец? Альбус опешил, не ожидавший подобного вопроса. Он облизал все еще хранящие призрачную сладость шоколада губы и помедлил, подбирая слова, не уверенный, как оберштурмбаннфюрер отреагирует на правду. Но еще больше не уверенный, как тот воспримет ложь. — Нет, я так не думаю, — решив, что сегодняшний вечер слишком хорош, чтобы портить его полуправдой, признался он. — Но все-таки меня сложно обмануть, — на губах Гриндевальда расцвела тонкая, по-ребячески лукавая улыбка, а взгляд потеплел, заискрился хитрецой. — Не бьется твоя теория. Альбус сглотнул, ощутив липкий холодок не страха, но его предвестника — опаски, медленно стекающий по загривку. Что-то в выражении чужого лица его насторожило: незаметное глазу, но ощутимое на уровне первородных инстинктов выживания «бей или беги». Сглотнув мысль, что он не животное, Дамблдор решил выбрать третье: — Вы один из самых скрытных и подозрительных людей, что мне довелось видеть, — осторожно произнес он. — И, если говорить начистоту, вас невозможно причислить ни к одной знакомой мне категории, так что я сомневаюсь… — Редкая порода, — неясно чему развеселившись, хмыкнул Гриндевальд. Альбус слабо кивнул. Во рту, на смену сладости, разливалась вязкая горечь. Оберштурмбаннфюрер смотрел на него открыто, с мягкой улыбкой, но лицо его ничего не выражало, а улыбка, цветущая на губах, не касалась глаз, и от того их выражение казалось застывшим, мертвым, создавая зловещий эффект ожившей куклы. — У тебя навязчивое желание узнать меня получше? — Альбус спешно качнул головой, но Гриндевальд не стал его слушать. — Ну конечно, иначе ты бы не стал рыться в моих вещах, стоит отвернуться. Забавная привычка. Удивительно, как при своем природном любопытстве ты все еще не окончил жизнь на редкость трагичным образом. — Мое любопытство помогало в научных исследованиях, — прошептал Дамблдор лишь бы что-то сказать, прервать поток холодящих загривок слов. — И вас, уж простите за наглость, невозможно узнать или изучить. — Почему же? — с мрачноватым интересом уточнил оберштурмбаннфюрер, подбираясь. Он словно ждал чего-то, какого-то откровения, способного перевесить чашу весов. — Вы… Потому что вы… — Договори, будь любезен, — поторопил его Гриндевальд, делая едва заметный жест, будто подзывая к ноге опасливую собаку. Альбус уставился на его бледные тонкие пальцы, нахмурился и выдохнул быстрой скороговоркой: — Вы и сами себя не знаете. И едва удержал рвущееся с губ: ваша личность изменчива, а сами вы больны. — Любопытное заявление, — после полуминутного молчания заметил Гриндевальд. Он моментально поскучнел, возвращая взгляд к книге, без интереса перелистнул пару страниц и захлопнул ее. — Жаль, что в корне неверное. Он отложил книгу и поднялся, поводя затекшими от статичной позы плечами. — Можешь идти. И приготовь запасы успокоительного, завтра фрау Марта и мальчик отбывают вечерним поездом. Он так и сказал: мальчик. Альбуса внутренне передернуло, но он не подал виду, подхватываясь из успокаивающих объятий кресла и одергивая полы лагерной робы. — И да, Дамблдор, — негромкий оклик остановил его на пороге. — Ты и сам словно ребенок: тебя удивительно легко обвести вокруг пальца. Подумай над этим на досуге.

LVI

Медленно угасающий день сыпал противной моросящей крошкой на головы собравшихся у брамы людей. Лето было в самом разгаре, но вечер позаимствовали у осени: дождь был холодным и липким и слегка отдавал горечью дезинфицирующих порошков — так пахла мойка в первый день этапа. Альбус поднял воротник рабочей куртки и нахохлился, словно большая нескладная птица, стараясь забиться в самый угол навеса. Стоило остаться внутри, а не мерзнуть тут, на пронизывающем до костей ветру, глотая отдающую хлоркой сырость. Но Гриндевальд достал портсигар, подхватился на ноги с явным намерением выйти на улицу, и Дамблдор, как привязанный, потащился следом. Оберштурмбаннфюрер бросил на него удивленный взгляд, но ничего не сказал. Альбус, осознав себя лишь переступившим порог, понял, что не знает, под каким предлогом повернуть назад. Теперь оберштурмбаннфюрер молча курил, прислонившись лопатками к бетонной стене КПП. Ледяные капли дождевой воды то и дело срывались с короткого откоса и падали ему на плечи, бриллиантовой россыпью оседая на сукне мундира. Волосы Гриндевальда отяжелели от дождя и клонились на лицо крупными неаккуратными кудрями. Альбус украдкой изучал его из-под ресниц, глотая крепкий сигаретный дым; сегодня начальник лагеря и не предложить ему закурить, никого вокруг не замечая. — Отвратительная погода, — нарушил молчание Гриндевальд. Дамблдор от неожиданности крупно вздрогнул и обернулся, но оберштурмбаннфюрер смотрел вперед и вдаль поверх овитого колючей проволокой забора — туда, где лес расступался, а низкие свинцовые облака припадали к горизонту, как дурной щенок к ласковой руке хозяина. — Не летняя, — опасливо заметил Альбус, не зная, что еще сказать. Казалось, Гриндевальд всецело увлечен собственными мыслями, а вслух лишь подражает им словно ребенок в глухой игре. — Когда я уезжал, была точно такая же. Поганое было лето, — признался оберштурмбаннфюрер, лениво относя сигарету от губ и выпуская в набухший сыростью воздух клуб сизого дыма. — Ни одного приличного дня в учебке не припомню. Дамблдор помедлил, но сделал шаг ближе. Он встал рядом, стараясь не касаться оберштурмбаннфюрера даже краем рукава, и прижался лопатками к стене, обращая взгляд к небу. — В Британии грозы приходят в августе, зато льют так, что потом дизельные экипажи вязнут в распутицах, — поделился он и тут же укорил себя. Но было поздно, слова уже сказаны. — Знаю, — кивнул Гриндевальд, медленно, сонно моргая. — Бывал там в детстве. Альбус не знал, как реагировать на непрошенную откровенность. Гриндевальд редко говорил о себе. С одной стороны, с чего бы ему откровенничать с заключённым? С другой… Дамблдору все чаще стало казаться, что их отношения изменились и стали более, нет, не искренними, но доверительными. Вспомнился разговор накануне. Дамблдору вновь стало не по себе, он передернул плечами, стягивая пальцами воротник у горла, словно это могло помочь отбить, как приставший к каблуку лист, озноб тревоги. Пару раз, лежа в лазарете без сна, Альбус представлял, как встретил бы оберштурмбаннфюрера в других обстоятельствах. Подружились бы они, а может смогли беспрепятственно приятельствовать? Интуиция подсказывала, что не одна лишь война сделала Гриндевальда таким. Те обрывки информации, что Дамблдор сумел раздобыть, никак не желали складываться воедино, но и без того было ясно, что оберштурмбаннфюрер прожил непростую жизнь. Но кто из них прожил простую? Все они, как черепки разбитых горшков, сцеплялись подходящими гранями, чтобы потом, расходясь, отбить у соседа кусок помясистее. Иногда Альбусу казалось, что Гриндевальд вылеплен не из глины, а из стальной горной породы: хрупкой на излом, но способной выдержать жар сотен умирающих жизней и лишь закалиться в адском горниле. Он хотел спросить, когда и почему Гриндевальд бывал в Британии, но открыв рот, прошептал совсем иное: — Вы скучаете по небу?.. Оберштурмбаннфюрер очень медленно, словно борясь с собой, повернул голову и пристально взглянул в полупрофиль. Забытая сигарета тлела в пальцах, поднимаясь витым дымком к правому виску. — А ты скучаешь по запаху материнского хлеба, который она пекла ранним субботним утром? — спросил он ровно, но лицо его — спокойное, равнодушное даже, — подернулось как водная гладь от неосторожно брошенного камня. Губы закривились, веки дрогнули, приподнимаясь, а густые светлые брови, напротив, сошлись на переносице в незнакомой гримасе. Альбус отступил, опуская голову, словно провинившийся школяр, не сдавший урок. — Это был неуместный вопрос, — продолжил Гриндевальд все тем же невозмутимым тоном, откидывая в сторону дотлевшую сигарету. — Ты бы поучился следить за языком, не первый день живешь. Суть слов, интонация, с которой они были сказаны, не вязалась с содержанием, с тем, как и что, скрытое на дне, Альбус услышал. Как будто наизлет ударили ножом под ребра, приговаривая, что все хорошо и никакой боли не существует. Не сразу, но осознал, что его вопрос прозвучал таким же ударом, со свистом рассекшим воздух. — Простите. Это и впрямь было… Простите, — прошептал он едва слышно. Гриндевальд сухо кивнул и, наконец, отвернулся, перестав буравить его переносицу тяжелым взглядом. — Да где же машина? — досадливо выдохнул он, — Час назад как звонил. Пошли внутрь, нечего тут мокнуть. И Клаусу пора дать лекарство. Альбус не стал спорить и покорно поплелся за Гриндевальдом, взбираясь на скрипучее деревянное крыльцо. Внутри крохотного домика охраны пахло мастикой для полов и кислым духом тушеной капусты. Альбус украдкой смахнул с длинного носа дождевые капли, растер запотевшие стекла очков и вслед за оберштурмбаннфюрером вошел внутрь. Клаус сидел за небольшим столом в самом углу и что-то рисовал в альбоме. Дамблдор никогда не спрашивал, что он рисует и не просил показать, а мальчик явно не желал делиться. Фрау Канцелахт, чопорно прямя спину, ютилась на краю просевшего дивана и цепко следила за подопечным. Более всего она напоминала длинношеего поморника, высматривающего добычу, но взгляд из-под узкой щели пергаментных век теплился тревогой и нежностью. На вернувшихся она не повернула головы. У ножки дивана, возле колена старухи, стоял кожаный ридикюль и потрепанный чемодан, перемотанный ремнем на армейский манер. Гриндевальд подошел и опустил ладонь на макушку Клауса. Мальчик на мгновение замер, словно прислушиваясь к чему-то, а потом вернулся к недокрашенному рисунку, выбирая новый карандаш из коробки. Оберштурмбаннфюрер потрепал его по волосам и наклонился, коснувшись губами смолистого темени племянника. — Крольчонок, надо выпить лекарство, — негромко позвал он. Фрау Канцелахт тут же резво поднялась и наполнила стакан водой из графина. Обернулась к Альбусу и выжидающе уставилась на него своими выцветшими глазами. Дамблдор с тихим вздохом полез за успокоительным. Клаус покорно выпил растворенные в воде гранулы и привычно поморщился на их горьковатый вкус. Старуха, под пристальным взглядом Гриндевальда, осторожно погладила его по щеке. В дверь постучали. — Господин оберштурмбаннфюрер, машина прибыла! — возвестил один из охранников, отдав честь. Гриндевальд кивнул и помог Клаусу собрать рассыпанные по столешнице карандаши. Подхватив племянника на руки, он шагнул к двери, коротким кивком головы велев эсэсовцу заняться чемоданом. Фрау Канцелахт шагнула следом, на ходу накидывая на голову не по сезону плотную шерстяную шаль. Альбус вышел за ними, замирая чуть поодаль. Он рассчитывал, что Гриндевальд поедет до станции, но оберштурмбаннфюрер ссадил Клауса на землю и помог забраться на заднее сиденье авто. Пока загружали скудный багаж, он что-то тихо втолковывал мальчишку, опустившись на корточки перед распахнутой дверью. Потом поднялся, захлопнул створку и отошел в сторону. Дамблдор, опомнившись, тронул за плечо шагнувшую к машине фрау Канцелахт. — Вот, это для Клауса, — он достал из кармана сверток с лекарством и сложенный вдвое лист тетрадной бумаги, вкладывая их в сухонькие ладони старухи. — Там подробно расписано, что и как принимать. И сколько дать, если вдруг случится приступ. Я там указал несколько препаратов, если будет возможность достать… Но лучше покажите его хорошему врачу. Под пристальным вниманием Марты Альбус смутился и отвел взгляд, добавив невпопад: — В общем, легкой вам дороги. Старуха несколько мгновений вглядывалась в него, отыскивая что-то, а потом подалась навстречу и коротко сжала прохладную ладонь в своих. Отстранилась, спешно пряча сверток в карман пальто. Альбус отступил к стене охранного домика, наблюдая, как неприметный черный фольксваген выезжает за ворота. Он видел, как Гриндевальд шагнул за машиной, словно в последний момент вспомнил что-то важное или намеревался удержать, но… Оберштурмбаннфюрер вскинул руку и помахал уезжающим на прощанье. Они простояли несколько долгих минут — как почетный караул, — пока гул мотора окончательно не стих в густом воздухе. Гриндевальд развернулся на каблуках, тряхнул отяжелевшими волосами и направился к Дамблдору, вновь доставая из кармана кителя портсигар. Альбус опасливо понаблюдал за тем, как оберштурмбаннфюрер высекает огонек и закуривает, глубоко затягиваясь дымом. За их спинами охрана с лязгом заволакивала ворота. — Почему вы не оставили мальчика? Вы ведь явно к нему привязаны, а он привязан к вам, — наконец решился Альбус. Он озвучил то, что уже неделю крутилось в мыслях и постоянно лезло на язык. Ожидая вспышки гнева, Дамблдор притих, но Гриндевальд лишь бесхитростно пожал плечами, перекидывая сигарету из одного угла губ в другой. — Я не сумасшедший, пятьсот восемьдесят пятый. Детям тут не место. Как бы сильно я ни был привязан к Клаусу, я хочу для него лучшего, понимаешь? Лучшего из возможного. — Он взглянул на Альбуса из-под слипшихся от дождевой мороси стрелок ресниц и ухмыльнулся. — Так работает любовь, верно? Альбус поймал себя на том, что безмерно сильно хочет его ударить. Так загнанный в угол, насмерть перепуганный пес в последнем порыве бросается на обидчика, прежде чем получить пулю в покатый, залитый кровью лоб. — Мама никогда не пекла хлеба. У нее не было на это времени. Она много работала, а нас у нее было трое. Мы покупали хлеб на местном рынке по семь пенсов за фунт, — выдохнул Альбус сквозь зубы с густым отчаянием, задыхаясь от сдавившей грудь ярости. — Моя тоже ничего не пекла. Не умела готовить. Для этого у нас был целый штат прислуги, — ничуть не смутился Гриндевальд. Он щелкнул портсигаром, с вальяжной неторопливостью прикурил вторую от своей и протянул Альбусу на отлете. Дамблдор вцепился в подачку так, словно от нее зависела вся его жизнь. Смял фильтр, дрожащими пальцам поднес к губам и вдохнул дым, затягиваясь так крепко, что в нутро заскреб удушающий кашель. — Фрау Канцелахт о нем позаботится, — непонятно к кому обращаясь, шепнул оберштурмбаннфюрер. Альбус сдавленно хмыкнул, жмурясь так яростно, что под веками замерцали белесые мушки. — Вы сбегаете от ответственности? — выдохнул он хрипло. — Подумай еще раз, — спокойно велел Гриндевальд. Дамблдор покачал головой: нет, он устал думать. — Подумай еще раз, — настойчиво подсказал ему оберштурмбаннфюрер. — Что будет с Клаусом, когда война закончится. — Чьей победой? — не удержался Альбус, распахивая глаза и ловя бледное лицо Гриндевальда на перекрестье взгляда. Оберштурмбаннфюрер пожал плечами; улыбнулся тонко, подначивающе, вновь демонстрируя эту демоническую проказливость нрава в самый неподходящий момент. — Да какая, в общем-то, разница? Я желаю ему жизни, а не смерти. Даже если это означает, что мы никогда больше не увидимся. — Рядом с вами все обречены, — Альбус бил вслепую, но попал точно в цель. Лицо оберштурмбаннфюрера застыло, исказившись судорогой застарелой боли, которая вдруг пролилась наружу неудержимым потоком, протопив трещину в ледяной броне. Больше он не улыбался, не язвил и не лукавствовал, как дурной бес. Гриндевальд распахнул бескровные губы, но впервые на памяти Альбуса не нашелся с ответом, и просто захлопнул рот так, что зубы клацнули. Он резко отвернулся, выронил недокуренную и до половины сигарету, что сыпанув искрами, скрылась во влажной траве. Гриндевальд проследил за ней пустым взглядом, но не потянулся поднять. Альбус смотрел не мигая, как этот стальной безумец пытается справиться с собой, осознавая, на какой тонкой грани оба они держатся. В таком черном ужасе оберштурмбаннфюрера он еще не видел. Сейчас Альбус был гораздо ближе к смерти, чем тогда, у ворот арсенала. Теперь Гриндевальду не хватило бы сил, чтобы убрать палец с курка. Но о пистолете он не подумал. Словно целиком выпав из реальности, он застыл, как резко очнувшись от кошмара. Или осознавший себя в нем. Так ничего и не сказав, оберштурмбаннфюрер сделал шаг, потом другой, третий. Облепленные жирной глиной каблуки сапог глухо ударились о бетонированную площадку перед брамой. Дамблдор проводил взглядом его ссутуленную спину, облизнул горчащие губы и шумно выдохнул, осознав, что задержал дыхание и теперь легкие горят огнем. Дрожащей рукой донеся до губ сигарету, он затянулся, выкашлял дым с режущей грудь болью и бессильно растер лоб окостеневшими пальцами. Чужая жестокость оказалась заразней чумы.

LVII

Поппи он нашел в процедурной. Женщина сидела на полу, подогнув под себя ноги, и аккуратно складывала грязные простыни и наволочки, содранные с постелей. Альбус прикрыл дверь и опустился рядом, вытягивая из кома грязного белья простыню и складывая ее уголок к уголку. Некоторое время они работали в молчании. Стопка серого белья росла, опасно накренившись. Наконец, Дамблдор свернул последнюю, отбросил к остальным и заглянул Поппи в глаза. Подруга попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и нервной, будто сквозь боль. — Где Йозеф? — спросил Альбус, решившись начать издалека. — Пошел до кухни, — с облегчением ответила Помфри, явно рассчитывая на иное начало разговора. — Ты занят, а он уже всем примелькался. Заберет еду на нас и на госпитальных. Ох, надеюсь, будет тушеный картофель. Мне страшно хочется тушеного картофеля с луком, Ал. Альбус кивнул и отмел со лба влажную после короткой прогулки челку. — Устала? Поппи уставилась на него непонимающе, по-детски морща нос. Больных в лазарете осталось немного. Те, кто выжил после саботажа на заводе, либо уже поправились, либо отдали богу душу. Несколько парней с ожогами оставались на попечении санчасти, но эти не требовали постоянной бдительности, лишь контроля, чтобы в язвы не попало заражение. Работа не сложная, но утомительная: бесконечная обработка и перевязки. Альбус установил порядок дежурств и зорко следил, чтобы ни Кохен, ни уж тем более Поппи, не превышали нагрузку, спали и питались в достатке. В выдавшееся затишье стоило восстановить силы. Помфри разгладила невидимую складку на стопке наволочек и подняла на Альбуса беспокойный взгляд. — Этот мальчик, Клаус… Они уехали? Дамблдор вновь кивнул. Он поделился с подругой историей Клауса Розье лишь в общих чертах, предупредив, что станет отлучаться проверить состояние мальчишки в течение дня. Но куда собирается увезти племянника Гриндевальд не сказал. Это была не его тайна, и пусть искренней привязанности Альбус ни к Клаусу, ни к его крестному не питал, но отчего-то язык не повернулся выложить Поппи все. Тогда он не задумывался, что в будущем его откровенность может сыграть с бедным ребенком злую шутку, просто интуитивно решил не делиться, но сейчас, взглянув на ситуацию под иным углом, отметил, что решение его было правильным. — Да, полчаса назад. Поппи смотрела на него с немым ожиданием, но Альбус лишь виновато улыбнулся. Женщина вздохнула и опустила взгляд на свои руки, расслабленно лежащие на коленях. — И хорошо, — промолвила она со странной тоской, — Детям тут не место. — Говоришь в точности как Гриндевальд! — невесело усмехнулся Дамблдор. — Он умный человек, — неожиданно прошептала Поппи, — Умный и сострадательный, а еще — честный. Только ужасно одинокий. Альбус недоуменно прищурился. — Мы точно говорим о господине оберштурмбаннфюрере? — с неуверенной улыбкой переспросил он. Помфри нахмурилась. — Нет, что он умен, я не спорю, — фыркнул Альбус, испытывая легкую тревогу от того, что разговор свернул куда-то не туда. Он не раз замечал за Поппи странную симпатию к Гриндевальду, но и подумать не мог, что подруга может видеть оберштурмбаннфюрера рыцарем на белом коне. — Но все остальное… — Удивительно, как ты закрываешь глаза на очевидные вещи, Ал. А ведь проводишь с ним гораздо больше времени, чем все мы, — заметила Поппи. Пальцы ее сжались в замок, сцепились до побелевших костяшек. Дамблдор потянулся навстречу, желая коснуться, но Помфри оттолкнула его руку. — Будь он настолько сострадателен, разве отослал бы племянника? — с досадой буркнул Альбус, не успев прикусить язык. Поппи удивленно заморгала, беззвучно пошевелив губами. Дамблдор мысленно выругался, но как забрать случайно вырвавшиеся слова назад? — Только Кохену не говори, — попросил он. — Не скажу, — прошептала Поппи, кусая себя за губу. Ладони ее взлетели, впились в тугой узел платка и принялись распускать завязки. Помфри стянула его с головы, зарылась в отросшие волосы. Лицо исказилось горькой тенью, заставив Альбуса затихнуть и подобраться. — Но ты права, детям в лагере не место, — поспешно шепнул Дамблдор в попытке успокоить подступающую истерику, но сделал только хуже. Поппи уронила платок и закрыла лицо руками; плечи ее опустились и вздрогнули; она тихо всхлипнула, низко опуская голову. Альбус застыл, не зная, что предпринять: он всегда терялся при виде женских слез. В последнее время подруга плакала уж слишком часто, но сколько бы Дамблдор ни пытался выяснить причину, уходила от ответа. Вот и теперь — смотрел и не находил правильных слов, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Поппи, милая, — начал он, бессильно переходя на французский, — Ты можешь просто объяснить мне, в чем дело? У меня сердце разрывается смотреть, как ты мучаешься, а я не могу даже… — Я беременна! — вскрикнула Поппи, отметая руки от лица и впиваясь в Альбуса злым, испуганным взглядом. Осознание запаздывало на пару ударов сердца. Дамблдор вскинул раскрытые ладони, точно пытаясь отгородиться от свалившегося на него признания, неловко отодвинулся, сосредотачиваясь на скудном убранстве процедурной. Взгляд его скользил по выкрашенным побуревшей краской стенам, по железным шкафам, по столику, заставленному ящиками с инструментами и операционными расходниками. На Поппи он не смотрел, просто не мог себя заставить. Во рту разлился железистый привкус, словно Альбус спрятал под языком медный шиллинг. Глаза Поппи медленно заволакивала пелена слез. — Как… то есть, почему не сказала? — сквозь пережатую глотку прошептал Альбус. Помфри шмыгнула носом, утерла лицо платком и длинно выдохнула. — Сначала не была уверена точно, а потом — боялась, — тихо пробормотала она. Альбус беспомощно качнул головой. — Кохен?.. — Нет, конечно! — воскликнула Поппи и вдруг дернулась к Альбусу, хватая его за руку и сжимая в своих — горячих и влажных. — Ты ему не говори, пожалуйста! Не говори, Ал… Я не смогу… Не хочу, чтобы он смотрел на меня, как… — Как на дуру? — не удержался Дамблдор, вцепляясь в тонкую ладонь подруги с такой силой, что Помфри скривила губы. — Господи, Поппи, ну чем же ты думала?! — Не знаю! — рявкнула женщина, выдираясь из его хватки и прижимая руки к животу, словно боялась, что Альбус тотчас же схватит с подноса стальной скальпель и распорет ей брюхо, чтобы избавиться от досадливой неприятности. — Не знаю! Ты со своим Поттером тоже не слишком головой думал!.. Дамблдор отшатнулся, словно его ударили; мучнистая бледность разлилась по скулам. Он уставился на Поппи исподлобья, костенея и роняя на колени руки. Подруга напротив раскраснелась то ли от злости, то ли от стыда; упрямо поджала губы и вскинула подбородок повыше. Альбус медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Что ж, ясно. Отец ребенка знает? Помфри, кажется, ожидала, что он продолжит ее отчитывать, и ровный безразличный тон ее скорее напугал, чем удивил. — Н-нет… То есть… Его нет в лагере, — прошептала она. — Что значит — нет? — не сразу осознал Альбус. Поппи глянула на него из-под густой тени ресниц пристально, но холодно, и поджала губы. — Господи! — задохнулся пониманием Дамблдор. — Боже милостивый! — Он сказал, что мы сбежим вместе! — всхлипнула Поппи. Слезы покатились по ее худым щекам с новой силой. Женщина упрямо растерла их краем платка так яростно, что кожа покраснела. Альбус пораженно смотрел ей в глаза. Хотелось встряхнуть ее за плечи и рявкнуть в искаженное тревогой лицо: и ты поверила?! Но все это было бессмысленно. Он ведь и сам оказался не лучше. Повелся на увещевания Генри, позволил привязанности перебить горло здравому смыслу. А много ли нужно девушке, чтобы потерять голову и довериться сладкоречивому ублюдку, который к тому же пообещал ей счастливое избавление от всех бед? — Я… Мне нужно это переварить, — Альбус неловко поднялся на ноги, зачем-то отряхнул брюки и шагнул спиной к двери, не спуская взгляда с Поппи, точно та была бешеным зверем, готовым распороть ему в глотку. — А ты… я пересмотрю смены. Тебе нужно больше отдыхать и меньше волноваться. Кохену скажем… Что-нибудь придумаю. Ты лучше иди, отдохни, я сейчас попью воды и сам схожу в прачку… Отупляющая пустота разрасталась внутри подобно гнойному нарыву. Альбус нес какой-то бред, не позволяя себе задуматься о его смысле, и только так балансировал на топкой грани между желанием рвать и метать и ледяным отстранением. Хоть кому-то в этом месте стоило сохранять спокойствие. Дамблдор схватился за ручку двери, помедлил, обернулся к сидящей на полу Поппи. — И прекрати уже плакать. Тебе нельзя волноваться, это не полезно ни тебе, ни ребенку, — строго сказал он, вновь переходя на немецкий. Быстрым шагом преодолев коридор и сени, Альбус почти бегом слетел с крыльца. Снаружи было прохладно, но дождь уже кончился, уступив место непроглядному серому туману, ползущему с северной низины. Дамблдор жадно вдохнул, закрыл глаза и вслушался в знакомый гомон вечернего лагеря. Часовые на башнях менялись, трудовые бригады разбирали паек, вернувшись с дневной смены, капо прикрикивали на отстающих, ругаясь на таком цветистом сплетении языков, что половины из них Альбус ни разу не слышал. Привычное, до оскомины знакомое, положение вещей неожиданно помогло ему обрести подобие контроля. Дамблдор сделал еще несколько глубоких вдохов, растер лицо ладонями и тихо выругался. Поппи знала о готовящемся побеге, но не сказала ни слова. Эта мысль преследовала его наравне с чудовищным открытием истинных причин истерик подруги. И Альбус не брался судить, которая из этих двух новостей встревожила его больше.

LVIII

Альбус вернулся поздно и чувствовал себя под конец дня разбитым и больным. Надо лбом тянуло то ли от тоскливых мыслей, то ли от окончательно испортившейся к ночи погоды. Головная боль жаром плелась от переносицы к вискам, а зрение двоилось и прыгало, даже очки не спасали. Дамблдор заглянул на кухню — под крышку накрытой салфеткой кастрюли, но от вида еды, от одного его запаха замутило. Тогда он налил большую кружку горячей воды, кинул туда щепотку трав и припрятанный кусочек сахара. Вернувшись, он не застал ни Поппи, ни Кохена: подруга ушла к себе, решив не попадаться ему на глаза, а Кохен вернулся в бараки, оставив короткую записку. Альбус сегодня дежурил, но быстро проверив лазаретных, понял, что может урвать пару часов сна, а если что-то случится, его обязательно разбудят. На полупальцах прокравшись по темному коридору, Альбус толкнул дверь в спальню и вздрогнул, едва не выронив кружку. На его кровати сидел господин оберштурмбаннфюрер. Вольготно откинувшись на железное изголовье, Гриндевальд читал при свете настольной лампы, сдвинув ту на край стола. На скрип двери он вскинул голову, медленно моргнул, зажимая книжную страницу. — Вернулся наконец, — без всякого выражения заметил он. Альбус перевел дух, прижимая ладонью лихорадочно колотящиеся сердце. — Вы меня перепугали, — прошептал он, переступая порог собственной спальни. Гриндевальд проводил его насмешливым взглядом, садясь ровнее и откладывая книгу на покрывало. Дамблдор поставил кружку подслащенной воды на стол и обернулся, наткнувшись на сброшенные у изголовья, заляпанные грязью, хромовые сапоги; казавшийся в таком свете почти черным форменный мундир небрежно висел на спинке одинокого стула. Альбус подумал было, что задремал за медицинскими картами и видит странный, сюрреалистичный сон, в котором Гриндевальд приходит к нему в комнату, гнездится среди подушек и читает в уединении… что он там, кстати, читает? — Что вы тут делаете? Не то, чтобы я указывал вам, что и где делать, но… Честно признаюсь, я собирался лечь спать. Гриндевальд фыркнул и потянулся, заводя руки за голову. Казалось, его ничуть не смущает положение вещей. Альбус некстати вспомнил их утренний разговор и ощутил волну запоздалого стыда. Оберштурмбаннфюрер всегда бил по самому больному, но от себя подобного Дамблдор никак не ожидал. Стоило извиниться или сделать вид, что ничего не было? Ох, он бы с удовольствием не встречался с господином оберштурмбаннфюрером еще целую вечность. — У меня голова болит, — нарушил затянувшуюся паузу Гриндевальд, — Я выпил все по твоей указке, но боль не прошла. Еще ломит под челюстью и за ушами. Не похоже на обычный приступ. Альбус нахмурился, окинул его цепким взглядом. Привычно растер руки, по старой привычке слегка отогревая пальцы, и потянулся, но вовремя оборвал себя вопросом: — Можно? Оберштурмбаннфюрер пересел на край кровати и в немом разрешении закинул голову. Альбус осторожно коснулся его лба, отмел за уши вьющиеся пряди, ощупывая виски и подушные впадины. Гриндевальд зажмурился, кажется, даже перестал дышать: тактильный контакт его явственно раздражал и приносил болезненные ощущения, но он терпеливо сносил осмотр, чем удивительно напомнил Клауса. Дамблдор, подступил ближе, с удивлением отметив, что скулы и спинка носа оберштурмбаннфюрера золотятся от едва заметного загара, а шрам проступил ярче на контрасте со слегка потемневшей кожей. У Гриндевальда было до ужаса несимметричное, но удивительно привлекательное лицо. Правая, рассеченная шрамом бровь была чуть выше левой. Кожа — белая и такая тонкая, что сквозь нее проглядывали нити капилляров и височные вены, придавая лицу в свете настольной лампы нездоровый оттенок. Гриндевальд мог похвастаться тонким длинным носом со слегка вздернутым кончиком, резкими, почти вертикальными скулами; но смягченный изгиб челюсти словно подсказывал, что в последний момент лепки этого невыносимого человека божественное провидение опомнилось и решило немного сгладить первоначальную идею, добавив капризного изгиба полноватым губам и почти женской остроты подбородку. Столь несочетаемые между собой черты породили удивительный симбиоз, который язык бы не повернулся назвать красотой классической, но у Альбуса каждый раз не выходило отвести взгляда. — Жара не было? — спросил он тихо, поймав себя на том, что уже полминуты просто изучает расслабленное лицо Гриндевальда, чуть поглаживая подбородок. Оберштурмбаннфюрер вяло мотнул головой, но тут же осекся, вскинув тонкие веки. — Я не знаю. Может быть? Не уверен, — пробормотал он, прислушиваясь к себе. Альбус кивнул и потянулся проверить подчелюстные лимфоузлы, спустился на шею, отводя в сторону жесткий, накрахмаленный воротничок рубашки. — Прописанное мной лекарство снимает жар и облегчает головную боль, так что вы могли и не заметить. Горло болит? — Гриндевальд качнул головой. — А гортань не давит? Откройте-ка рот. Оберштурмбаннфюрер, как ребенок, покорно сглотнул, хмурясь, а потом вытянул язык, демонстрируя горло. Дамблдор тихо хмыкнул. Гриндевальд нахмурился и сжал челюсти. — Только не говори, что я простыл. — Вы простыли, — со смешком подтвердил его догадку Альбус, нехотя отнимая руки от бархатистой кожи. — Банальная простуда, господин оберштурмбаннфюрер. Гриндевальд выругался, но скорее по привычке и без особого запала, запуская пятерню в растрепанные волосы. — Постельный режим и теплое питье. Полоскание, я напишу — чем. Если будет болеть голова или поднимется температура — полторы дозы порошка в чай. Можно еще попробовать холодные компрессы и обтирания… Альбус осекся, напоровшись на откровенно ненавидящий взгляд. — Вы в детстве часто болели? — догадался он. Оберштурмбаннфюрер нехотя кивнул, трогая собственный лоб, словно не в силах поверить, что это снова случилось, что тело предало его, допустило простуду. — Детский иммунитет — сложная штука, на его формирование требуется гораздо больше времени, чем всем нам хочется думать. И истощается он быстрее, чем взрослый, — заметил Дамблдор, присаживаясь на край стола и подхватывая забытую кружку. Гриндевальд вскинул ресницы, но промолчал; во взгляде его застыло неясное ожидание. Альбус вздохнул, понаблюдал немного, как в остывающей воде кружатся разбухшие венчики трав, и протянул ему отвар. — Травы с сахаром. Пейте. — С сахаром! — буркнул оберштурмбаннфюрер, но кружку взял, потянул носом терпкий аромат и сделал осторожный глоток. — Что у вас тут есть не с сахаром, пятьсот восемьдесят пятый? — Все остальное. Это был последний кусок, — усмехнулся Альбус, склоняя голову. Гриндевальд сейчас до одури напоминал непокорного мальчишку, не желающего принимать, что ему придется как минимум пару дней поваляться в постели, лишенным бесконечных ребяческих забав. — Принесу вам еще в качестве платы, чтобы вы не смотрели на меня волком, — с явным недовольством заявил Гриндевальд, мелкими глотками глотая отвар. — Да не мог я простыть, это просто… — Что? Истинно нордический тип не болеет, не стареет и не умирает? — улыбнулся Альбус, испытывая странное успокоение от их разговора. Гриндевальд глянул искоса, облизав потемневшие губы. — Прекрати цитировать Гиммлера, из твоих уст это звучит еще более отвратительно, — фыркнул он, возвращая опустевшую кружку. — Что он, что Клауберг, оба помешанных на чистоте крови идиота. Предлагаешь сдать Куинни в Lebensborn? Альбус посерьезнел и отвел глаза. — Нет. Если хотите знать мое мнение, как медика, то евгеника — это путь вырождения. Для любого вида искусственная селекция, пусть даже и положительная ни к чему хорошему не приводит. — М-да? — кажется, Гриндевальда повеселили его слова, — Есть примеры? — Мы говорим о животных или о растениях? — вздохнул Альбус. — Растения несколько проще устроены, не находишь? — хмыкнул оберштурмбаннфюрер. — Не уверен, — абсолютно серьезно заметил Дамблдор. — Если подходить к этому вопросу с научной точки зрения, то мы не можем предсказать последствий, потому что изначально не имеем на руках полных данных. Спящие патологии, которые при насильственном скрещивании могут выйти наружу и закрепиться? Атавистические признаки? В результате случайной селекции может возникнуть что угодно, и никто не пред… Альбус замер, обрезавшись об острую улыбку Гриндевальда. На щеки плеснуло жаром. — Да вы снова надо мной смеетесь! Оберштурмбаннфюрер в ответ махнул рукой и разразился хрипловатым смехом. Альбусу ужасно захотелось отвесить ему подзатыльник. — Ладно, признаю, немного, — выдохнул Гриндевальд сквозь распирающий грудь хохот, — Но ты очень забавно рассказываешь, с таким яростным пылом, что даже святой не устоит. — Ну, вы-то точно не святой. Результат отборной селекции? — разозленно выдохнул Альбус, не успев прикусить язык. Гриндевальд покачал головой и выпрямился, поднимаясь на ноги. Он шагнул к Альбусу, прижимаясь почти вплотную, заставляя того отступить и вжаться бедрами в край стола. Настроение его вновь неуловимо переменилось; губы растянулись в хищной усмешке. — Ты удивишься, насколько плохая у меня наследственность, — покачал головой оберштурмбаннфюрер и протянул руку, коснувшись чужого подбородка кончиками пальцев. Альбус затаил дыхание, от неожиданности ощутив прикосновение оголенным нервом без кожи и мышц. Ладони у Гриндевальда были горячие и жесткие; Дамблдор знал их истинную силу, она успела отпечататься кровоподтеками на коже, и сейчас он подспудно ожидал боли. Но оберштурмбаннфюрер в легкой задумчивости очертил костяшками скол его челюсти, поднялся к уху, отводя в сторону прядь рыжеватых волос. — Тебе не мешало бы подстричься, скоро будет совсем неприлично. Альбус коротко кивнул, не доверяя голосу. Гриндевальд был слишком близко. Дамблдор ощущал исходящий от его одежды запах сигарет, одеколона, солоноватый аромат кожи и совсем слабый — трав выпитого чая. Мысли, более похожие на спутанную сеть, кишащую острейшими зазубринами рыболовных крючков, царапались, до крови раздирая изнутри. Тихий голос Гриндевальда там, в бункере, наслаивался на искушающий шепот Генри, вплетаясь в фантасмагорический узор происходящего, прошивая его алой, кровоточащей нитью. Дамблдор почти потерялся в мешанине световых пятен, звуков, воспоминаний и прикосновений, которых вдруг стало слишком, до дрожи, много. Он закрыл глаза, бессильно привалившись к плечу Гриндевальда, который увлеченно трогал его, играл с волосами, пропуская сквозь пальцы. — Понятия не имею почему… — вдруг зашептал оберштурмбаннфюрер, и Альбус тихо вскрикнул, когда жесткие, еще мгновение назад ласкавшие пальцы, вдруг сжались, заставляя запрокинуть голову. Он распахнул глаза, невидящим взглядом уставившись в лицо склонившегося к нему Гриндевальда, — Рядом с тобой… тихо. Ты словно успокаиваешь демонов внутри меня. А это непросто… Чужие черты расплывались, Альбус и сам не знал, просто на глаза вдруг навернулись слезы, мешая видеть. Лишь белый абрис, отороченный бьющим наискось светом настольной лампы; золото волос, вспыхнувшее надо лбом точь-в-точь готическая миндалина. Дамблдор сжал челюсти, лицо его напряглось, но Гриндевальд в ответ оскалился. Усмешка его раскрылась словно чистая скальпельная рана, закровоточила словами: — Эта тишина одновременно бесит меня и притягивает. Но я не понимаю, как у тебя получается… Он осекся, вдруг отшатнулся так резко, что задел бедром стул, и тот проехался ножкам по полу, тяжело заваливаясь на бок. Альбус моргнул, пытаясь восстановить контроль над собственным телом, безмолвно наблюдая, как Гриндевальд поспешно обувается, подхватывает с пола мундир и спиной вперед отступает к двери. В его движениях чувствовалось нарочитая осторожность и не было обычной подвижности, быстроты. Так ведут себя те, кто страдает от боли и бережется, или пьяницы, в попытке представиться трезвее. Люди на пороге осознания. Альбус отлепился от стола и сделал шаг к двери — вслед за оберштурмбаннфюрером, сам не зная, что собирается сделать: удержать? Но Гриндевальд вскинул руку, останавливая, и Дамблдор повиновался, словно был приучен слушаться его беспрекословно, как натасканный охотничий пес. — Постельный режим, я помню, — прошептал оберштурмбаннфюрер, сводя на переносице светлые брови. — Вам бы тоже не помешало, пятьсот восемьдесят пятый. Сказал и вышел, притворив за собой дверь с беззвучной ловкостью лесной кошки. Альбус нахмурился, скользнул пустым взглядом по спальне. Сомнамбулически двинулся вперед и поднял упавший стул, поставил его на все четыре ножки и задвинул под столешницу. Схватился было за опустевшую чашку с единственным желанием найти повод выбраться, точно комната была его темницей, но тотчас передумал — внимание привлекла оставленная на постели книга. Дамблдор тяжело опустился на покрывало. Головная боль, было затихшая в присутствии оберштурмбаннфюрера, с новой силой вгрызлась в виски. Альбус коснулся потрепанного корешка самыми кончиками пальцев, погладил, словно боялся, что тот рассыплется в его руках. Потом ругнулся и схватился за обложку, распахнул так резко, что хрустнул скрепляющий переплет клей. Это были сказки. Дамблдор замер, в удивлении изгибая брови: он никогда не видел, чтобы детские сказки издавались в таких непривлекательных, черствых обложках. Он даже неверяще закрыл книгу, покрутил, поддел с одного конца размохрившийся уголок. Нет, обложка подлинная. Золоченое тиснение по краю полностью стерлось: ни автора, ни названия, но на свет все еще можно было различить вдавленные буквы. Альбус уложил книгу на колени и толкнул, позволив ей самой раскрыться там, где читали чаще. У открывшейся страницы был знакомо заломлен один из уголков, а бумага пошла мелкими волнами, то ли от времени, то ли от влаги. Сказка оказалась совсем детской, Дамблдор мимолетно вчитался в текст, и уже хотел перелистнуть, как зацепился взглядом за приписку в самом низу. Красные чернила подплыли от времени, но короткое слово было так глубоко вдавлено в бумагу, что при необходимости, его можно было бы разобрать и ощупью: » — Ну, победил ли ты Песьеголового? Мирко кричит в ответ: — А то как же!» Győzött? Альбус нахмурился, прижав подушечку пальца к алой царапинке поперек. Погладил — раз, другой. Поднял голову и уставился на закрывшуюся дверь, словно ждал, что сейчас в нее ворвется разгневанный Гриндевальд и потребует книгу назад. Оберштурмбаннфюрер, читающий детские сказки в полумраке его крохотной спальни. Оберштурмбаннфюрер, безропотно принимающий из его рук подслащенный травяной отвар. Оберштурмбаннфюрер, болеющий банальной детской простудой? Дамблдор вздохнул и захлопнул книгу, потянулся отложить на стол, но от резкого толчка то, что было зажато между страниц, спланировало на пол, затерявшись в подстольной тьме. Альбус ругнулся и нагнулся поднять, зашарил по деревянному полу вслепую, уже мысля, сколько подцепит заноз. Он нащупал что-то, потянул за уголок, вытащил на свет лампы… В его руке оказалась побледневшая от времени фотокарточка. На ней — четверо: крепкий светловолосый мужчина, сухощавая женщина, и двое детишек. На мужчине был парадный мундир старого образца, такие носили в первую мировую, Альбус помнил; грудь его украшала густая россыпь наградных звезд. На женщине — изящное платье, перчатки и ажурная шаль; шляпка с широкими полями кокетливо спадала чуть набок, словно не в силах удержаться на копне смолистых волос; двое мальчишек — один замерший у бедра матери, второй — чуть поодаль, ближе к отцу, с виду казались ровесниками, но присмотревшись, Альбус понял, что впечатление обманчиво: младший был высок и худ, но истинный возраст угадывался. Альбус перевернул фотокарточку, надеясь найти хоть какую-то пометку, но на обороте летящей строкой незнакомым почерком было выведено «Arbeit macht frei». И дата: 1921. Дамблдор нахмурился и вгляделся в фотографию. Оба мальчика были светловолосы и неуловимо похожи, как и должно братьям. Альбус долго изучал лицо старшего, пытаясь отыскать в его чертах совсем юного еще Гриндевальда. А когда понял, едва не выронил картонку. Оберштурмбаннфюрер… Да нет же, какой там оберштурмбаннфюрер! Геллерт Гриндевальд стоял рядом с матерью и смотрел чуть в сторону, словно смущался фотографа. Дамблдор присмотрелся и понял: вот что сбило его с толку: у этого, совсем юного Гриндевальда был одинаковый оттенок глаз. Должно быть, в фотоателье, по наказке родителей, намеренно исправили оплошность. Гладко зачесанные ото лба волосы, были разложены на аккуратный прямой пробор. Тщательно отглаженная и накрахмаленная рубашка, подтяжки, забавные темные шорты с крупными литыми пуговицами и высокие гольфы в полоску. Семь, может быть, восемь лет, не больше; он был рослым, но до изнеможения худым ребенком. Но Альбуса поразило не это, его поразил взгляд — озлобленный взгляд хищника, для которого весь мир с юных лет был заклятым врагом. В то время как его брат его улыбался, демонстрируя задорные ямочки на обеих щеках, Гриндевальд смотрел исподлобья и жался к матери так, словно та была его единственным спасением. Дамблдор смущенно отвел глаза, повертел картонку, потянулся вложить обратно в книгу, но остановился. Вновь уставился на фотографию, впиваясь в лицо мужчины. От отца оберштурмбаннфюреру не досталось ничего, кроме масти и хмурого прищура. Альбус вгляделся в его сглаженные, словно бы омытые речной водой, черты: крупный нос, лисий разрез глаз, тяжелая челюсть и тонкий, бескровный рот. Он был красив по-своему, но возраст уже начинал брать свое. Когда-то, должно быть, он был крепок и подтянут, но на снимке парадный мундир сидел на нем излишне плотно. Старший сын, несмотря на схожесть породы, неуловимо отличался, но в нем оказалось меньше плавности линий и больше спесивой твердости. Альбус перевел взгляд на женщину и против воли улыбнулся: вот уж на кого оберштурмбаннфюрер был действительно похож как две капли воды. Тот же чувственный, полный рот, тонкий нос (у фрау Гриндевальд он был с легкой горбинкой), резкий разлет изломанных, несимметричных бровей. Овал лица, посадка головы, даже скулы — крутые, словно горная гряда. Дамблдор подосадовал, что фотография не подписана. Незнакомка осталась незнакомкой. У женщины были темные глаза и густые, вьющиеся смоляные локоны, подколотые в высокую прическу. Альбус рассеянно подивился, как белесая кровь ее мужа перебила в детях такие сильные черты. Дамблдор еще немного покрутил фотокарточку, а потом спрятал в нижний ящик стола, изнанкой вверх, и запер на ключ. Развернув лампу, он сбросил ботинки и устроился на постели, подбивая скомканную подушку выше под спину. Раз уж ему выпал шанс почитать, он не собирался его упускать, пусть даже это были детские сказки. Все равно он не помнил в точности, откуда фотография выпала.