Огни над Рейном

XL

Утро было раннее, но день обещал распогодиться к обеду. Солнце сплеталось над головами тонкими нитями золотого, рыжего, алого, вытесняя ночную серость ютиться по углам и норам. На горизонте не было ни облачка, а высокий синий купол неба изогнулся прозрачным стеклом, словно детский шарик для игры рингер. Деревья тихо шептались на ветру — их ветвистые кроны словно кружево вспыхивали то густым изумрудом, то янтарем, то лимонно-белым; в вышине играли стрижи и ласточки, плескаясь переливами голосов. Медицинская команда отбывала в давящем напряжении всеобщей тревоги. Наблюдая за тем, как Клауберг и его цепные псы спешно грузятся в подогнанные грузовики, Альбус рассеянно размышлял, скольких трудов это стоило Гриндевальду и чем обернется для них — простых лагерников. По всему выходило, что неприятности только ждут на пороге и стоило впредь держать ухо востро, но несмотря на это, каждый из присутствующих разделял тайное ликование и желал господину группенфюреру славной дороги. Легкой и без ухабов, всенепременно. Оберштурмбаннфюрер курил в тени охранной будки, лениво переговариваясь со штабными. К Клаубергу попрощаться он не подошел, тот же, в свою очередь, нарочито избегал смотреть в его сторону. Ровный нейтралитет выдержать не удалось, оставалась холодная война. Гриндевальд отвлекся лишь единожды, когда рабочая бригада, собирающаяся в город, застопорилась в воротах у брамы. Надзиратели не сразу разобрались, что предпринять: отойти в сторону и пропустить отъезжающих или первыми шагнуть за ворота. Время поджимало, люди мешкали, переминались с ног на ногу, поглядывая то на аузиров, то за высокий забор. Лагерники нервничали, но побаивались действовать без отмашки. Сопровождающие их капо тревожно озирались, явно выбирая, кого послать с вопросом. — Проходите, не толпитесь. Подождут, — заметив их смущенное положение бросил оберштурмбаннфюрер, относя сигарету от губ. Бригадир покосился на надутого от негодования Клауберга, но сделал жест своим. Их бригада построилась первой. Рабочие длинной пестрой лентой вытянулись за ворота и зашагали вниз по дороге. Альбус проводил их взглядом и покачал головой, подумал было: Клауберг и без того исполнен ядом, зачем его бесить. Но Гриндевальду было решительно плевать. Дамблдор вернулся мыслями к вечеру накануне и коротко передернулся. При свете дня вчерашнее показалось ему еще более мерзким. Он жалел, что сразу не собрал письма в коробку, не закрыл ее и не убрал подальше. Жалел и о том, что оберштурмбаннфюрер не застал его за этим скотским поступком. Сетовал, что не смог признаться, прося прощение за неуемное любопытство. Но сделанного не воротишь, но что делать с полученной информацией Альбус так и не решил. Он полночи не спал, все крутил в голове написанные чужой рукой строки. Уснул лишь перед рассветом и разом провалился в кошмар, в котором обезумивший от ревности Гриндевальд убивал во сне молодую, отчего-то до одури похожую на Одди, девушку, а потом в тоске и бессилии баюкал ее бездыханное тело в руках, воя точно смертельно раненый зверь. Очнулся Альбус на влажных от пота простынях, запутавшись в тонком одеяле. Кое-как сдернул его прочь, почувствовал, что натурально задыхается, и еще долго приходил в себя, умываясь ледяной водой. В то, что оберштурмбаннфюрер в порыве гнева мог убить возлюбленную Альбус верить отказывался, но крохотная часть его разума нашептывала исподволь, мол-де, так все и было. Геллерт Гриндевальд мог совершить и не такое! Неужели, именно поддавшись невыносимым мукам совести он пытался повеситься? Картинка постепенно складывалась как крохотные кусочки витража, но Дамблдор упрямо не желал в нее поверить. Он взглянул на начальника лагеря по-новому, отбросив мешающие покровы. Мог ли этот человек совершить подобное? Мог, конечно, мог. Мог ли раскаяться после, когда душащий амок разум схлынул? Так и было. Назначение в Богом забытый рабочий лагерь тоже могло быть актом самоистязания. Или попыткой сбежать от действительности и забыться, оставив боль в прошлом. Тогда выходило, что письмам по меньше мере четыре года. И все же что-то не складывалось, у Альбуса не хватало важного кусочка головоломки. Некоторые поступки оберштурмбаннфюрера теперь казались ему ясными на просвет, но это была лишь малая часть. Луч, рассекающий непроглядную тьму: узкий, направленный пучок света, высекающий из чернильной утробы угол челюсти, край губ, витой локон упавших на скулу волос, но сумрак за его границей продолжал надежно таить все остальное. Дамблдор ненавидел чего-то не понимать. Для него даже горькая правда всегда была весомей незнания. Грузовики затарахтели моторами. Шоферы пободались в узкой дорожной колее полминуты, а потом разъехались, выстраиваясь в короткий кортеж. Лениво покачиваясь на ухабах, они потекли в сторону железнодорожной станции, той, что за городом, отстроенной для армейских нужд. Охрана с лязганьем закрыла ворота. Альбус помялся на месте, бросив быстрый взгляд в сторону Гриндевальда: тот никуда не собирался, стоял, о чем-то расспрашивая одного из дневальных. Дамблдор раньше никогда не задавался вопросом, как он всех запоминает. Если подумать, оберштурмбаннфюрер почти ко всем обращался по именам и фамилиям, а под его началом ходили сотни людей. С его феноменальным чутьем неудивительно обладай он столь же феноменальной памятью. Даже странно, что Гриндевальд не заметил, что коробка с письмами стоит по-другому. Альбус допускал мысль, что это было проверкой и он ее не прошел, но при свете дня его тревоги казались лишенными оснований. Стал бы Гриндевальд жертвовать сердечными тайными, чтобы поймать кого-то с поличным? А не поймать, так проследить, как тот воспользуется информацией. Нет, оберштурмбаннфюрер не производил впечатление человека, готового рискнуть душой лишь бы раскрыть подковерный заговор невеликого пошиба. Стал ловить на живца, а не расставлять силки, гадая, попадется в них жертва или обойдет стороной. Его планы отличались простотой, действенностью, но никогда не были примитивны. И все же, он был охотником, а не хищником. Альбус вздохнул, повел плечами и с удивлением обнаружил, что он едва ли не в одиночестве остался стоять посреди опустевшей площадки. Ни Поппи, ни Йозеф сегодня с ним не вышли. Подруга отсыпалась за бессонную ночь, а Кохен остался следить за Ковальски, который все еще оставался стабильно тяжелым и требовал постоянного присмотра. Дамблдор надеялся, что тот выкарабкается, но ставить не брался. Как и давать обнадеживаюище прогнозы — Судьба успела научить его не ставить на зеро. — Что вы встали тут как корова перед новыми воротами? Дамблдор вскинул голову, и впрямь уставившись на шагнувшего к нему Гриндевальда широко раскрытыми глазами. И выпалил раньше, чем успел осознать, что полагалось ответить: — У нас говорят: таращиться как поросенок. Оберштурмбаннфюрер лениво качнул головой: — Нет уж, на поросенка вы не слишком похожи. Маловато жира. Вы что, совсем не питаетесь? Ах, да, Ковальски… И надо же было Клаубергу покуситься на святое — на жрачку, будь он неладен! — раздраженно выдохнул Гриндевальд, щурясь на яркое солнце. Альбус уставился ему в переносицу, пытаясь не срываться взглядом к белесому бельму — теперь он знал точно, — правого глаза. Оберштурмбаннфюрер поморщился и закрылся от бьющих в глаза лучей козырьком ладони. — И все-таки у вас мигрени, — заметил Дамблдор куда как смелее. Оберштурмбаннфюрер в ответ неприязненно на него покосился. — Вы бы не лезли не в свое дело. — Почему же не в свое? Мигрени — это один из видов головной боли, а значит что-то с вами не нормально, вы больны. А я — медик. Значит и дело мое — вас вылечить, — на одном дыхании произнес Альбус. Гриндевальд насмешливо вскинул брови, глядя на него из-под сети вызолоченных ресниц. Зрачок в правом глазу совершенно не реагировал на свет, в то время как левый мигнул, сужаясь в угольное ушко, а потом раскатился чернильной кляксой, закрывая грязно-синюю радужку. — Что, предлагаете меня осмотреть? — усмехнулся он. Альбус серьезно кивнул. — Что ж, коль не шутите, пойдемте в лазарет, герр доктор, — коротко хохотнул Гриндевальд, и первым свернул на тропинку, ведущую к Внутренним воротам. Дамблдору ничего не оставалось, как последовать за ним, проклиная свой длинный язык. Альбус молился, чтобы Кохен не вышел его встречать, и в кои-то веки ему улыбнулась удача. Гриндевальд легко взбежал по ступеням и проскользнул в прохладный затененный предбанник, мягко ступая по выскобленным доскам. Дамблдор услышал его довольный вздох: что касается головных болей, оберштурмбаннфюрер явно преуменьшал проблему. Это не стало откровением — такой уж Гриндевальд был человек, однако, когда тот шагнул в сторону процедурной, Альбус осторожно тронул его за плечо. — Простите, господин оберштурмбаннфюрер… Лучше туда, — попросил он, указывая в сторону крохотной комнатушки в конце коридора. Гриндевальд, если и удивился просьбе, то виду не подал и перечить не стал. Альбус пропустил его в собственную спальню, шагнул следом и указал на единственный в комнате стул. Сам, протиснувшись мимо, распахнул оконные занавески, пуская солнечный свет. Заметив, как неприязненно поморщился Гриндевальд, поспешил пояснить: — Мне нужно вас осмотреть, потерпите немного, прошу вас. — Да-да, все вы так говорите, а потом отрезаете ничего не подозревающему пациенту ногу или руку и говорите, что так оно смотрится лучше, — проворчал оберштурмбаннфюрер, откидываясь на скрипучую спинку и опуская тяжелые, воспаленные после очередной бессонной ночи, веки. Альбус отлучился сполоснуть руки, а когда вернулся, застал Гриндевальда в той же позе. Казалось, оберштурмбаннфюрер задремал, но стоило Альбусу подойти, приподнял голову на звук, дрогнув ресницами, но глаз не открыл. Без цепкого, раскрывающего нутро взгляда в упор, работать оказалось проще и легче. Дамблдор обтер ладони одну о другую, слегка согревая, и прикоснулся прохладными пальцами к чужим вискам, приподнимая волосы. Оберштурмбаннфюрер едва заметно вздрогнул, и если бы Альбус не стоял так близко, то не заметил бы. — Как часто бывают боли? Как долго длятся? — спросил он, ощупывая височные впадины и за ушами, где ток крови ощущался острее. Гриндевальд помедлил, хмурясь, прислушиваясь к себе. — Проще сказать, когда у меня не болит голова. Приступы почти каждую неделю… От пары часов, до пары дней, — неохотно ответил он, признавая слабость. Альбус кивнул и мягко надавил ему на затылок, понуждая опустить голову. Ловкими сильными пальцами спустился по шее, огибая позвонки и ощупывая напряженные мышцы. Да уж, тут не просто боли, тут повеситься можно! От пришедшей на ум пасмурной шутки Альбус подернул плечами, и неловко подхватил оберштурмбаннфюрера под челюстью, требовательным, но мягким давлением сличая лимфоузлы и шейный кровоток в артериях. — Как болит? Где конкретно? — спросил он, пытаясь отвлечься от ощущения бархатистой кожи под ладонями. Как назло, под чуткие подушечки попался давнишний рубец: гладкий, чуть выступающий поверх нетронутой кожи, неуловимо отличающийся по текстуре. Альбус скользнул по нему пальцами и тут же убрал руку, боясь отхватить очередную порцию яда. — Как? Сильно. Не знаю. Просто болит и все. Где… Бог ты мой, Дамблдор, ну догадайтесь сами? — резковато ответил оберштурмбаннфюрер, распахивая глаза и встречаясь с Альбусом взглядом. Дамблдор вздохнул и, смирившись, покорно потянулся к его правому глазу. Гриндевальд на это лишь одобрительно хмыкнул, расслабляясь как по щелчку. Альбус очертил подушечками кость глазницы, оттянул тонкое веко и коснулся длинных, выгоревших на солнце, ресниц — больше в ласке, чем в необходимости и совершенно детском желании ощутить их мягкость. А следом, в попытке сгладить неуместный порыв, поводил перед нереагирующим зрачком кончиком пальца. — Как давно вы… — он не окончил фразу, надеясь, что оберштурмбаннфюрер истолкует вопрос правильно. — Как давно я — что? Отвратительно вижу правым глазом? С шести лет, — остро усмехнулся Гриндевальд на край губ, цепко следя за движениями чужих рук. И добавил, явно наслаждаясь реакцией, — Как давно я ослеп? Лет пять. Дамблдор кивнул, стараясь изобразить удивление и ничем не выдать себя. О, он действительно изрядно удивился. Как Гриндевальд потерял глаз, Альбус догадывался, но то, что проблемы с ним были еще до фронтовой травмы, стало для него откровением. — Мигрени преследуют вас с детства? — Да, — коротко ответил Гриндевальд. Он словно ждал чего-то, но Альбус никак не мог понять, чего. — Были ли до этого какие-то… травмы? — осторожно спросил он. Оберштурмбаннфюрер фыркнул, подкатывая глаза. Потом решительно перехватил руку замешкавшегося Дамблдора и уложил себе на лоб, довольно выдыхая. — Прохладная. Держите так, — буркнул он. — А эпилепсией вы не… — Да нет же! Думай, блять, пока ладонь не нагрелась, — в мнимом раздражении выдохнул Гриндевальд, опуская ресницы. Терпение этого человека иногда казалось Альбусу величиной бесконечной, но сейчас оберштурмбаннфюреру явно надоело играть в дурные игры. Альбусу сложно думалось, когда ночной кошмар держал его ладонь в своих, вжимая пальцы в горячий лоб. Из-под основания большого, прямо под бугром Венеры, юркой змейкой выскальзывал тонкий шрам, протянувшись от внешнего уголка глаза через бровь — к переносице. Альбус, заинтересовавшись, склонился, вглядываясь в рисунок белесых линий, напоминающий то ли побег, то ли разряд молнии. — Менингит, — вдруг выдохнул он, ощущая волну вдохновленного прозрения. — Серозный менингит в возрасте шести лет? Гриндевальд медленно распахнул глаза и широко улыбнулся. — Ну, как догадались? — Гипертензия, астения, нарушения сна, неустойчивость поведенческих реакций… — Вот спасибо! — расхохотался оберштурмбаннфюрер, резко отбрасывая его ладонь. Скривился и пояснил: — Нагрелась. Альбус не выдержал и подкатил глаза: что и требовалось доказать. Оберштурмбаннфюрер досадливо фыркнул. — Ладно, не такой уж хреновый вы доктор, герр Дамблдор. — Как вы умудрились? — с искренним интересом спросил Альбус, пропуская мимо ушей сомнительный комплимент. — Мой идиот-братец и его друзья зазвали на речку. Я не умел плавать, и Рихт об этом знал, но все равно вытолкнул из лодки. Естественно, я, как приличная шестилетка, тут же попытался отдать богу душу! — фыркнул Гриндевальд, но в ровном голосе проступила знакомая сталь, заставившая Альбуса замереть и подобраться, — Рихтер прыгнул за мной. Уж не знаю, как он умудрился меня достать… Я потерял сознание где-то на глубине и почти ничего не помню. Друзья братца разбежались как пуганые зайцы, а он еле как доволок меня до дома и сдал на руки гувернантке. Думаю, больше всего он тогда боялся, что за проступок его лишат вечернего десерта. Я же пару дней не приходил в себя, бредил, температура поднялась. А когда очнулся, понял, что едва различаю контуры предметов. Зрение в левом постепенно восстановилось, а вот правый спасти не удалось. — И как вас с такой патологией взяли в летчики?! — воскликнул Альбус, не успев прикусить язык. А когда осознал, — замер, резко отступая. Гриндевальд помертвел лицом, поджимая губы и поигрывая кончиками пальцев по колену. — М-да, неисповедимы пути ваши… — холодно протянул он, закидывая ногу на ногу и задевая бедро Альбуса мыском начищенного сапога. — Очень интересно, откуда вы это-то знаете, Дамблдор? Альбус лихорадочно подбирал ответ — на этот раз правильный, ведь шанса на ошибку больше не было. Пристальный взгляд оберштурмбаннфюрера путал мысли, не давая сосредоточиться. Сердце как безумный мотор рокотало в груди, казалось, этот гул слышно даже за стенами лазарета, и как только Гриндевальд еще не понял? Альбус ощутил, как покрываются холодной испариной ладони, а липкий ужас накатывает, ледяной влагой ползет по спине. Нужно было срочно что-то придумать, иначе ему несдобровать. Какой-нибудь утешительный ответ, который объяснит, откуда он мог знать, где мог подслушать… Точно, подслушать! — Г-герр Гейбель! Помните, с новым этапом… — прохрипел Дамблдор, отступая все дальше и дальше, пока ребро кровати подло не подвернулось ему под колени, грозя свалить с ног. — Я… Я случайно подслушал его разговор… Он… — А-а… Ханк, — мигом расслабился Гриндевальд, лениво развалившись на стуле, и Дамблдор беспокойно перевел дух. — Боров жирный. В жизни ничего полезного не сделал, лишь мать свою при родах порвал, — неприязненно сплюнул оберштурмбаннфюрер, кривя губы. А следом почти дружески фыркнул: — Умеете же вы, Дамблдор, оказываться в нужном месте в нужное время. Альбус с облегчением принял шпильку, надеясь, что за ней не кроется двоякого смысла. Пожалуй, с нужным он бы поспорил. Уж лучше бы и вовсе ничего не знал, ослеп, оглох и писем не читал, но что теперь сожалеть, сам виноват. — Парацетамол, — шепнул он, пряча руку за спиной и собирая дрожащие пальцы в кулак так, что ногти до боли впились в мясо, чуть отрезвляя. — Ты убить меня решил? — окончательно развеселился Гриндевальд, щуря глаза. — Да. Нет. В смысле, вы все не так поняли… — зачастил Дамблдор, — Это ошибка, что он токсичен. Вернее, он токсичен, но не в той степени, как пишут в научных статьях. Я сам ставил опыты, еще в Оксфорде… При правильном приеме у пациентов наблюдаются снижение частоты и силы мигренозных болей, а у некоторых… — И сколько из них знали, что именно принимают, доктор? — уточнил оберштурмбаннфюрер. Альбус укорено склонил голову: очень точное замечание. Гриндевальд, как обычно, бил вслепую — и попадал точно в сердечник, даже не целясь. Судя по растянувшей чужие губы улыбке, тот прекрасно знал, что вновь угадал. — Вы хотите вылечиться или и дальше, как вампир, бояться солнечного света? — в сердцах воскликнул Альбус. Гриндевальд вскинул раскрытые ладони, признавая его правоту. — Vérszívók, — хмыкнул он, и Дамблдор схмурился, пытаясь разобрать слово. Оно точно было не немецким, но языка Альбус не узнал. — Вампир, надо же. Хорошо, согласен. Парацетамол так парацетамол. Он у вас имеется? — Нет, конечно. Он ведь «токсичен», — неясно кого передразнил Альбус. — Я закажу следующей поставкой, если смогу раздобыть. Для лазарета он пригодится? — Конечно! — горячо заверил его Дамблдор. Оберштурмбаннфюрер тихо рассмеялся, закрывая лицо руками и с силой проводя ладонями по глазам. — Вы невыносимы! — прошептал он, — Когда-нибудь ваши гуманистические принципы вас погубят, помяните мое слово. Альбус прикусил губу, лишь бы не ответить в тон. Он и без того наговорил… всякого. Незачем усугублять и без того щекотливую ситуацию. Гриндевальд выпрямился, обвел взглядом комнату, словно только теперь осознал, где оказался. — Вы здесь живете? — уточнил он, хотя ответа и не требовалось. — Забавно, — хмыкнул и вдруг перегнулся через спинку стула, коснувшись пальцами засохшего букетика незабудок, воткнутого в щербатую кружку. Несколько соцветий осыпались, распадаясь пегой крошкой. Дамблдор отвел глаза, опираясь о железную спинку кровати, испытав вдруг острую неловкость. — Что там с Якобом? — рассеянно спросил Гриндевальд, перетирая в пальцах цветочную пыль. — Никаких прогнозов дать не могу, потому что не знаю, — честно признался Альбус, подумал, и присел на край кровати: стоять истуканом перед сидящим оберштурмбаннфюрером слегка поднадоело, да и более не имело смысла. Гриндевальд кивнул, как кот играясь с сухоцветами. — Куинни очень расстроится, если он кончится, — заметил он между тщательным изучением хрупких листочков и попыткой подцепить ногтем крохотный, так и не раскрывшийся до конца бутон. Альбуса покоробило его отрешенное спокойствие, неприятно поразил сам подбор слов, словно Гриндевальд говорил о запеканке на завтрак, которая, — вот же нелепость! — ему не досталась, но он постарался не допустить в голос недовольства. — Да, она очень за него переживает, — дипломатично заметил он. Оберштурмбаннфюрер издал глухой смешок и, наконец, выпрямился, уставившись на перепачканные в пестрой трухе ладони. — Она вскроется следом, если с ее дражайшим Якобом что-нибудь случится, — скривив губы, съязвил он. — А… Они?.. — неуверенно начал Альбус. На это оберштурмбаннфюрер ответил резким кивком. — Выбила у меня бессрочный наряд для своего еврейчика и бегает встречаться с ним за складами, — буркнул он, — Но готовит тот, признаться, весьма недурственно. А ведь такая умная баба, и все туда же… Дамблдор не знал, что на это ответить. Конечно, он не мог не подозревать, что Куинни и Якоба связывает нечто большее, чем дружеская привязанность, но никак не ожидал услышать подтверждение их интрижке из уст самого начальника лагеря. Да еще и высказанное в таком спокойном тоне. Разве фройляйн Голдштейн не светило за связь с пленным евреем высшей меры? А самому Гриндевальду по статусу не положено было закрывать на это глаза. И все же, он закрывал, более того, знал давно и покрывал свою помощницу, даже помог Ковальски устроиться в лагере так, чтобы Куинни могла видеться с ним в любое время. Альбус очередной раз поразился противоречивости чужого рассудка. Сколько контрастов таилось в этом необычном человеке! При всей переменчивости, ребячливой легкомысленности нрава и явственной внутренней злобе, оберштурмбаннфюрер оставался непоколебим в принципах. Характер у него был железный, сформированный временем и непростой судьбой. — Зачем вы мне это рассказываете? — тревожно спросил Альбус, сжимая в пальцах стальные прутья изголовья. Гриндевальд неоднозначно пожал плечами, склоняя голову. Золотистая челка упала на лоб, скрывая живой, видящий глаз, и Дамблдора внутренне передернуло от пустого, остановившегося взгляда, буравящего его переносицу. — Черт его знает. Нравитесь вы мне. — Нравлюсь, — отупело повторил Альбус, заново привыкая к самому звучанию этого слова. В подобном ключе именно от этого человека. Два дня назад ему казалось, что оберштурмбаннфюреру не может понравиться ничто в этой жизни и он всегда всем по умолчанию недоволен. Или опять насмешничает? Но нет, кажется, Гриндевальд был серьезен до боли. — Вы говорили, что… — Да причем тут это? — оборвал его оберштурмбаннфюрер, раздраженно кривя губы. — Почему это слово всегда воспринимают как предложение перейти в горизонтальную плоскость, а, Дамблдор? Мне не нравятся мужчины. — Так значит, у вас есть жена? — более глупый вопрос еще поди, поищи. Альбус мысленно отвесил себе оплеуху, прикусывая щеку, чтобы не сморозить очередную глупость. Гриндевальд насмешливо приподнял уголки резко очерченных губ. — Нет. — Невеста? — Дамблдор решил не сдаваться и выяснить все до конца. К тому же, его искреннее непонимание, кажется, развлекало оберштурмбаннфюрера. — Да упаси вас бог! — хохотнул тот, откидываясь на спинку стула и принимаясь счищать невидимые глазу пылинки с рукава рубашки. — Я вообще не интересуюсь подобным. — Это как-то связано с болезнью? — тихо спросил Альбус. — Поясните, — потребовал оберштурмбаннфюрер, вскидывая подбородок. — Хм. Вы… Испытываете трудности с… И тут оберштурмбаннфюрер натурально заржал, запрокидывая голову и хлопая себя по ляжкам. Альбус опешил, глядя на него во все глаза, откровенно недоумевая, что такого он мог сказать и почему это так развеселило Гриндевальда. Звонкий, чистый, слегка хрипловатый, этот смех окутал Дамблдора как ватное одеяло, стирая из реальности все иные звуки. Альбус и сам не понял, как губы его растянулись в ответной пугливой улыбке — чужое веселье оказалось заразней чумы. — Вы неподражаемы! Нет, с этим все нормально, — отсмеявшись, выдохнул оберштурмбаннфюрер, тяжело переводя дыхание. Он опустил голову, занавешивая лицо отросшими волосами и сотрясся в новом приступе беззвучного хохота. — Предвосхищая ваши будущие вопросы: нет, котики, собачки, дети и трупы меня тоже не интересуют. Меня секс не интересует. Понимаете? Альбус и понимал, и не понимал одновременно. Он встречал в своей жизни людей, которые отрицали удовольствия плоти, стремясь к возвышенным, подчас недостижимым материям, но услышать подобное от Геллерта Гриндевальда — самого земного человека, которого Дамблдор только встречал? Яростный гедонизм прорывался в оберштурмбаннфюрере, сколько бы тот ни пытался прятать его за декадентскими настроениями и аскетичными привычками. А уж после писем Альбус вообразить себе не мог, что Гриндевальд намеренно лишает себя радостей жизни, — нет, это никак не укладывалось в голове. Он бы скорее поверил в исключительно нездоровые пристрастия оберштурмбаннфюрер, чем в то, что тот вовсе избегает любого рода близости. Хотя Генри поговаривал, что шлюх начальник лагеря игнорирует. Но он молод, на пару-тройку лет моложе Альбуса. Несомненно красив, почти здоров. По крайней мере, Дамблдор не слышал, чтобы перенесенный в юном возрасте менингит влиял на мужескую состоятельность. Было ли это как-то связано с потерей возлюбленной: горем и виной? Альбус знал, что иногда стыд становился причиной дисфункций, но глядя на оберштурмбаннфюрера, верилось с трудом. — И что вы опять на меня уставились с таким отрешенным видом? Расстроились? — улыбнулся тот, и Альбус, все еще плутающих в лабиринте собственных мыслях, коротко кивнул. Гриндевальд принял нарочито серьезный вид и, прижав ладонь к груди, с чувством выдохнул: — Простите, что разбил вам сердце, герр доктор, но нам не суждено быть вместе. Но вы всегда можете поискать утешения в объятиях вашего безотказного дружка Поттера. Альбус разом задохнулся стыдом и негодованием: — Да что вы себе позволяете! Оберштурмбаннфюрер резко поскучнел, меняясь в лице. Он поднялся на ноги, лениво потянулся, поводя затекшими плечами. Альбус остался сидеть, словно прирос к месту, мгновенно осознав, как опасно заигрался. И что подобного Гриндевальд точно не потерпит. Но выброшенного — не воротишь, а сказанных слов не подберешь. — Если подумать, то все, что хочу. Нет, пожалуй, спать до обеда я себе не позволяю, работа, понимаете ли, — оберштурмбаннфюрер замер, а потом решительно шагнул к Дамблдору, но тому почудилось, что перетек из одного положения в другое, столь стремительным и плавным было это движение. Словно живая ртуть, отпущенная на свободу. Гриндевальд схватил Альбуса за подбородок, вздергивая его голову и до боли сжимая пальцами челюсть. Заглянул в глаза, кривя губы в неприятной усмешке. — Еще раз заговоришь со мной в таком тоне — отправишься на крест. Это понятно? Альбус медленно кивнул, но оберштурмбаннфюрер встряхнул его как безвольную куклу, без замаха ударил по щеке. Очки покосились, сбиваясь на кончик носа, и Гриндевальд с издевателькой нежностью вернул их на законное место. — Вслух. Четко, с расстановкой. — Понятно, г-господин оберштурмбаннфюрер, — заикаясь, прошептал Дамблдор. Гриндевальд кивнул и брезгливо одернул руку. Повел глазами, указал на стол. — Неплохие рисуночки. Лучше бы вы пошли в живописцы, — ухмыльнулся он и стремительно вышел, стукнув створкой двери по откосу. Альбус поднялся лишь когда чужие шаги стихли. На негнущихся ногах подошел к столу и уставился в тетрадь, которую то ли забыл убрать, то ли Гриндевальд достал ее пока самого Дамблдора не было в комнате. Тетрадь была распахнута на развороте с рисунком незабудок, наброском портрета Генри и… Тот угол, где Альбус попытался изобразить Гриндевальда, был неровно оторван. От карандашного рисунка остался лишь смазанный след грифеля и кривая линия там, где теплился рукав рубахи. Альбус повалился на опустевший стул и бессильно закрыл лицо ладонями. Что еще он успел увидеть? Что прочитать? Кажется, не у него одного была ужаснейшая привычка лезть в чужую жизнь и без спроса читать личные записи.

XLI

Несмотря на одиозную сцену, которой закончился диалог с оберштурмбаннфюрером, медикаменты доставили через три дня как по расписанию. Альбус принял бумаги, сверился с листом поставок и заметил, что некоторые пункты из него вычеркнуты чужой рукой. На вопрос, почему лекарства не в полном комплекте, привезший их фриц лишь раздраженно пожал плечами и в грубой форме велел нести свои претензии начальнику лагеря. Дамблдор не стал спорить, но отметил на будущее, спросить про поставку у кого-нибудь из старшего руководства. Все бумаги проходили через господина Гриндевальда, но Куинни могла что-то знать. В последние дни, когда состояние Якоба из стабильно тяжелого плавно перетекло в просто стабильное, фройляйн Голдштейн наконец вернулась к работе и забегала проверить Ковальски под покровом ночи. Поппи быстро привыкла к такому соседству и взяла над Куинни, которая была едва ли моложе ее, ласковое шефство, предупредительно заваривая к вечеру травяной чай на двоих. Они, нет, не сдружились — за такой короткий срок подобное просто невозможно, хоть горе и сближает быстрее радости, — но нашли общий язык, и фройляйн Голдштейн стала подолгу задерживаться на лазаретной кухне. Альбус в их разговоры не лез и лишних вопросов не задавал: не его это было дело, хватало и своих тайн. Дамблдор поднял сильно потерявший в весе ящик и направился сортировать лекарства. Жизнь в лазарете понемногу входила в привычный ритм. Пациентов было немного, мастырок нынче никто не чинил, памятую о едва отъехавшей стерилизационной команде и брошенном на полпути временном госпитале, и Альбус обнаружил, что у него освободилось огромное количество времени. Куда его тратить Дамблдор не знал: читать было нечего, писать — тоже, а рисовать он не мог, как отрезало. К нему вернулась старая-добрая подруга бессонница. Альбус ворочался в постели до пяти утра и лишь с рассветом проваливался в зыбкие видения — чаще это были кошмары, в которых кто-то непременно умирал самой мучительной смертью, а он не успевал помочь, или те, где он пытался выбраться из наглухо закрытого дома, но никак не мог отыскать ни ключа, ни лазейки, — чтобы очнуться спустя пару часов на ежеутренний обход совершенно разбитым с гудящей, как растревоженный улей, головой. Он и сам не до конца понимал, что происходит. Альбуса преследовали вина и стыд: все то, что ранее он приписывал Гриндевальду, теперь разъедало душу. Настроение стабильно держалось на отметке «препаршивое», а беспокойные взгляды Йозефа раздражали сверх меры. Но пока Кохен не лез, лишь поглядывал искоса да неодобрительно, словно знал, подозревал что-то, то и Дамблдор не спешил идти к нему с исповедью. Альбус закрыл шкаф, запер замок и заглянул в процедурную, повесить ключ на законное место. Он замешкался, в темноте не сразу зацепив истрепанный кончик бинта о настенный крючок. Прикрыв дверь, Дамблдор по вбитой в подкорку привычке прислушался к ночной тишине и застыл, различив снаружи голоса. Женский, звонкий и высокий, он узнал сразу. Это была Куинни. Альбус осторожно прокрался к приоткрытому окну, вслушиваясь в раздраженную речь фройляйн Голдштейн. Нужное время и нужное место. Дамблдор нахмурился, оправдываясь себя тем, что слишком уж тревожные интонации преобладали в обычно приветливом голосе женщины. Он, верно, тревожился за нее, сочувствовал так, как мог, а вот помочь — не выходило. — …Отстань от меня, понял? Впредь веди свои дела сам, а меня в них не впутывай! — прошипела женщина в ответ на выпад невидимого собеседника, которого Альбус не слышал. Она не таилась, все повышая и повышая голос, и была до крайности взбешена. — Я устала прикрывать твой зад, Поттер! Поттер? Генри Поттер?.. Альбус подступил ближе, затаив дыхание. С той самой встречи он виделся с Генри разве что на отбытии делегации Клауберга и то мельком. Они не обмолвились и словом; Поттер явился на всеобщий вызов, но тут же сбежал по лагерным делам, передав распоряжения своим людям. Последние два дня и вовсе пропал — как в воду канул. Дамблдор не искал с ним встречи, и без того забот хватало. Сначала тянули Якоба с того света, а потом еще этот дурной разговор с Гриндевальдом, принесший сонм душевных терзаний. Дамблдор сам себя растравил, но по-другому просто не мог. По всему, стоило сразу напрямую поговорить с Поттером. Уж он-то знал поболее и в лагере был не первый год, вел дела с элитой и держал ловкую дистанцию с Гриндевальдом, ни разу не попавшись. Но это пришло Альбусу в голову лишь теперь. — Тебе напомнить наш уговор? — раздался в ответ едва различимый шепот. Генри, в отличие от собеседницы, явно не желал быть услышанным и пойманным с поличным. — Ах, уговор?! И что ты сделаешь теперь? Пойдешь к Геллерту и сдашь меня? Давай, вперед, он и так все знает! — яростно выдохнула Куинни. Альбус прижался лопатками к стене, сводя на переносице рыжеватые брови. Он никогда не видел, чтобы Генри и Куинни общались вне личных поручений начальства. Так про какой уговор шла речь? Неужели фройляйн Голдштейн тоже была замешана в делах черного рынка и подпольной ячейки?.. — Да уж, вижу. Вопрос только в том, как давно, Квинс, — рыкнул Поттер, в ответном раздражении повышая голос. — Ты, сука, давно переметнулась на сторону нациков?! На мгновение за окном наступила оглушительная тишина, а после ее разрезал звук, который Альбус не смог бы спутать ни с чем другим, — то был звук звонкой пощечины. Генри прошипел что-то сквозь зубы, но так тихо, что Дамблдор не разобрал слов. Захрустел гравий под подошвами ботинок; Куинни раздраженно зашипела, а после недолгой глухой возни, придушенно вскрикнула. — Никогда больше, ты усекла?! — в бешенстве прохрипел Поттер, и Альбус не узнал его за пеленой ярчайшей ненависти, забившей глотку. Он знал, что должен вмешаться, и решительно шагнул к окну, толкнув ставень. Заскрипела деревянная фрамуга; в лицо Альбусу повеяло ночной прохладой и горько-сладким ароматом цветущей под окнами Matricāria chamomīlla — ромашки аптечной. Голоса стихли как по-волшебству. — Кто здесь? — громко спросил он. Послышались быстрые шаги: тяжелые и явно мужские. Генри стремительно бросился прочь, обогнул угол лазаретного домика и скрылся в ночи. Куинни же осталась стоять. Несколько минут ничего не происходило, а потом Альбус различил тихий всхлип. — Фройляйн Голдштейн? — осторожно позвал он. — Д-да, милый, — дрожаще отозвалась тьма. — Может быть, вы зайдете?.. — попросил Альбус. Куинни длинно выдохнула, шмыгнула носом и, судя по звуку, переступила с ноги на ногу. — Дайте мне пару минут, пожалуйста, — ломким голосом попросила она. Дамблдор кивнул, хоть женщина и не могла его видеть, и отступил от окна. Он вернулся на кухню, разжег керосинку и поставил кастрюлю с водой кипятиться. Покопался в травах, висящих над притолокой, выбрал из пучков несколько веточек и бросил в чашку. Подумал, и сходил за успокоительным, на всякий случай. Куинни появилась спустя четверть часа, когда Альбус уже потерял надежду ее дождаться. Припухшие и покрасневшие веки выдавали, но она успела взять себя в руки и лишь коротко шмыгала носом. Фройляйн Голдштейн проскользнула мимо него и молчаливо уселась на один из табуретов. Подняла голову, и Альбус до судороги сжал челюсти, чтобы не выругаться: на нижней губе женщины успела припечься свежая ссадина. Альбус шагнул к столу и выложил из кармана бумажный конвертик с порошком, рассчитанный на одну полную дозу. — Выпейте, это веронал, поможет вам успокоиться и крепко уснуть. Я сейчас обработаю рану. — О, нет-нет, не стоит суеты, — остановила его Куинни, мягко перехватив за рукав робы, — Это пустяк. — Этот пустяк завтра разрастется громадным кровоподтеком, фройляйн, который не получится скрыть под слоем пудры, — строго поджал губы Дамблдор, но, повинуясь чужой настойчивости, опустился на стул напротив, тяжело вздыхая. — Объясните, что это было? — Простите, не могу, — виновато улыбнулась Куинни, слегка дрожащими пальцами разворачивая бумагу и ссыпая порошок в чашку, разбалтывая в воде и делая крохотный глоток. — Я даже не знаю, с чего начать… — Начните с начала, — предложил Альбус, — Это ведь был Генри, там, за окном? Фройляйн Голдштейн кивнула. — Мы с ним немного повздорили, только и всего, — заметила она, пряча горькую улыбку за паром, поднимающимся от травянистого кипятка. Дамблдор вздохнул, но не стал принуждать ее откровенничать. Он поднялся, вернулся к раковине и принялся мыть посуду, тщательно споласкивая блюдца и чашки под едва сочащейся ниткой ледяной воды. Простые, примитивные и до боли знакомые действия помогали унять раздражение, утишить истовое желание прямо сейчас отправиться на поиски Генри Поттера и набить ему морду. Руки быстро заледенели по самые запястья, а пальцы потеряли чувствительность, но Альбус продолжил, пока вся посуда не заскрипела чистотой. Он потянулся за полотенцем, но бессильно замер, когда фройляйн Голдштейн заговорила вновь. — Вы, наверное, считаете меня жалкой? — едва слышно спросила она, глядя на собственные руки, безвольным грузом лежащие на столе. Альбус резко обернулся и качнул головой. — Ну что вы, как я могу? Выбросьте из головы эти мысли. Куинни отбросила со лба выбившуюся из в прошлом аккуратной прически прядь завитых волос, и вскинула влажные стрелки ресниц, на которых мелкой крошкой запеклась размякшая от слез тушь. — Вы сильный, Альбус, вы не прогибаетесь под обстоятельствами. Внутри вас стальной стержень, нет-нет, не отрицайте, я же вижу. Знаете, мой единственный талант заключается в том, что я вижу людей насквозь. С первого мгновения. И когда я смотрю в зеркало… — она замолчала, рвано выдохнула и поспешно глотнула из чашки, смачивая спастически сжатое горло, — Я слабая женщина. И я полюбила… Отчаянно полюбила, да не того. То есть… Якоб самый лучший, и я ничуть не жалею, но все мы прекрасно понимаем, к чему приведут наши отношения, если все продолжится… Дамблдор понимающе кивнул. Куинни Голдштейн, эта немка с исконно арийской внешностью, но еврейской фамилией, жила в уродливой реальности, где за крамольную связь не с тем человеком хорошо, если сразу уйдешь по этапу, но чаще — сгниешь в застенках пыточных гестаповских камер. И это не десять ударов плетьми, как предписано Торой, не порицание обществом и социальная изоляция. Это выбор между жизнью и смертью. Любовью и… Альбус не брался судить, что выбрал бы сам на ее месте. Стал бы бороться за обреченную любовь, рискуя, или позволил всему идти своим чередом? Нет, он не был сильным человеком, он был трусом — сломленным жизнью трусом, таким же, как и все. Человеком. Стыдливым, местами паскудным и малодушным. Но в глазах фройляйн Голдштейн за короткое время вырос едва ли не в героя, оправившись в белое оперение избранного, но Куинни видела только одну сторону медали, а Альбус малодушно прятал вторую ото всех, таил в кулаке. — Генри Поттер не хороший человек, — неожиданно твердо произнесла женщина, кривясь от боли в разбитых губах. — Будьте с ним осторожны. Не позволяйте втягивать себя в его подковерные игры, он вас погубит, Альбус. Все мы для него — лишь разменные монеты. Он только за свою жизнь трясется. Фройляйн Голдштейн поднялась, крупным глотком осушила чашку и изящным движением оправила подол юбки. Потянулась к Альбусу и, к его удивлению, сухо клюнула поцелуем в щеку. Виновато улыбнулась и поспешно стерла тонкими пальчиками кровяную каплю, оставшуюся в месте поцелуя. — Я зайду к Якобу, а потом отправлюсь к себе. Спасибо вам, Альбус, — она уже было вышла, но в дверях обернулась, словно что-то вспомнив, — И берегите себя. Без вас мы совсем погибнем, милый.