Огни над Рейном

XLII

Альбус рассортировал лекарство и тяжело вздохнул. Он собирался передать его через Куинни, но, как назло, женщина уехала в город как только Якоб твердо укрепился в желании выжить. Дамблдор подозревал, что сделала она это намеренно, не желая появляться на глазах у штабных с украшенным кровоподтеком лицом и разбитыми губами. Фройляйн Голдштейн среди местных любили, и у эссэсовцев могли появиться неуместные вопросы, а там и до дознаний недалеко. Кого прикрывала Куинни: свою репутацию или непутевость Генри Поттера? Глядя на конвертики с порошком, Дамблдор хмурился, потом решительно сгреб их в ровную стопку и перетянул канцелярской резинкой. Больше прятаться от Гриндевальда не выйдет, а значит и оттягивать момент незачем: перед смертью не надышишься. Время подбиралось к половине девятого. Скоро с завода потянутся первые бригады, а дневальные прикатят на плац бочки с провизией. Мешкать не стоило, если Альбус не хотел застрять в толчее и порядком потоптаться перед воротами, ожидая, когда его пропустят. Спрятав лекарство в карман, Дамблдор отмел с глаз отросшую челку и выскользнул на воздух. К концу недели заметно похолодало. Черемуха и яблони-дички набрали цвет, готовясь выпустить первые белесые цветы. До этого теплый восточный ветер сменился порывами кусачего северного. В воздухе по утрам стоял озонистый запах близкой грозы, но дожди пока обходили лагерь стороной. Пару раз, лежа ночью без сна, Альбус слышал далекие раскаты грома. И мысль, настойчивая и пугающая, металась в обесточенном бессонницей сознании: а вдруг то не гром вовсе? Генри говорил, что восточный фронт выгнулся вглубь страны, а если подключить фантазию, легко представить, что низкий, будоражащий нервы грохот — звук далеких артиллерийских орудий. Все что оставалось Дамблдору, так это мечтать и, отчаявшись взять под контроль расползающуюся на части действительность, Альбус предался этому с королевским размахом. В те несколько часов, что он умудрялся урвать перед рассветом, иногда приходили сны о доме: они были мучительно тревожными, но лучше, чем привычные кошмары. Альбус плохо запоминал ночные видения, но сегодня очнулся с лихорадочно колотящимся в горле сердцем. Ему снились Ариана и Аберфорт. Брат и сестра стояли на пригорке у реки — Альбус знал это место как свои пять пальцев, в детстве они с друзьями облюбовали пологую возвышенность для пикников и стратегического наблюдения за окрестностями. Ариана стояла чуть впереди, широко раскинув руки. Вместо платья на ней была ночная сорочка, старомодная — из бабушкиного сундука. Подол доходил легконогой сестрице до самых щиколоток и парусом вздувался от налетающих порывов ветра. Аберфорт замер чуть поодаль: лицо скрыто в тени великовозрастного дуба, плечи ссутулены и руки в неуютном жесте поджаты к груди. Небо над их головами было затянуто грозовыми тучами, такими черными, что горизонт терялся, мешая воздух и землю. Ариана что-то кричала ему, но Альбус не слышал. В ушах выл ветер и стоял высокий визжащий гул. Во сне Дамблдор шел сестре навстречу, все ускоряя шаг, пока не сорвался на бег, но расстояние между ними не убавлялось, как если бы он выбивался из сил, маршируя на месте. Сон оборвался резко, оставив после себя ощущение неотвратимо надвигающейся беды. Он застал часовой пересменок и все равно промаялся перед запертой калиткой. В воздухе витал сладковатый запах зацветающих яблонь, напоминающий Альбусу об оставленном доме. Дамблдор вдохнул полной грудью, едва не закашлялся — таким плотным и влажным ощущался мир вокруг, как если бы он вновь оказался в университетской оранжерее в самый разгар жаркого лета. Немного поплутав по территории и постаравшись обойти офицерских, возвращающихся с позднего ужина, Альбус наконец добрался до канцелярии. На пороге Шухауза курил герр Абернети. Он рассеянно водил глаза и нервенно стряхивал пепел с кончика сигареты, притоптывая ногой. Дамблдор придержал шаг, решая, не проскользнуть ли мимо? Но комендант уже заметил его. — Ах, опять ты, — обронил он бесцветно, скользнув по фигуре Альбуса суетливым взглядом. — Помню-помню. Что ты тут шастаешь постоянно? Дамблдор выдохнул вежливое приветствие, мимодумно сутуля плечи. Под бегающим взглядом этого неказистого человека ему хотелось сжаться, стать как можно меньше. Воспоминания, будимые в нем, отдавались внутри притупленной болью и слабыми уколами стыда. — Я к господину оберштурмбаннфюреру, меня вызвали, — отчитался Альбус, решив, что незначительная ложь не повлечет за собой больших неприятностей. Отвечать на вопросы не хотелось, да и общаться с комендантом не было никакого желания. Он уже шагнул на крыльцо, когда Абернети вновь ожил, бросив негромкое в спину: — Куда же он тебя вызвал? Геллерт у себя. Альбус замер, медленно обернулся. Рихард, заметив его недоумение, благосклонно пояснил: — В апартаментах. Белый дом с башенкой у «Клуба». Клубом звалась пристройка, в которой проходили офицерские вечеринки. При прошлом начальнике порядки были другие и в лагере имелась своя команда для развлечений, но стоило прогневить высшее начальство и неугодные отправлялись на крест. Таланты таили, никому не желалось окончить жизнь с пулей во лбу или распоротым брюхом. Криденс рассказывал, что было здесь и «скотское воинство» — так эсэсовцы называли армию шутов, угодить в которую было прямой дорогой на тот свет. Их задачей было развлекать почтенную публику разного рода нелепостями: иногда ими становились вполне невинные игры в салочки, пусть и в тридцатиградусный мороз, а иногда — настоящие кровавые битвы за горячий ужин, под громогласный хохот собравшейся толпы зевак. Гриндевальд, пришедший к власти, первым делом распустил и оркестр, и местный театр, и «скотскую труппу» — тех, что еще стояли на двух ногах и могли связно думать, распределив людей на более важные работы на благо экономике страны. С тех пор все развлечения на территории лагеря не пресекали рамки приличий. По редким событиям приглашали из города театралов и собирали эсэсовцев на представления. Давали в основном классику, а еще проводили музыкальные и поэтические вечера. В «Клубе» праздновали, кутили и обмывали новые назначения. В последние полгода помещение простаивало — поводов для торжеств не находилось. Но слухами земля полнится, и среди лагерников до сих пор поговаривали, что в «Клубе» проводят натуральные оргии, куда тайком, под покровом ночи, выписывали из города шлюх обоих полов. Альбус пару раз проходил мимо, но никогда не обращал на это место внимания. Однажды сквозь распахнутые окна до него долетел фортепианный концерт, и Дамблдор бы решил, что это граммофонная запись, если бы невидимый музыкант не сбился в середине, зачиная сначала. Так вот где ночевал Гриндевальд! Альбус было думал, что диван в его кабинете не просто для виду, и что ночи господин оберштурмбаннфюрер проводит там же, где работает. Но и ему иногда требовалось понежиться в теплой постели. Дамблдор скомкано поблагодарил уже потерявшего к нему интерес коменданта, и пошел искать Гриндевальда, по пути размышляя, уместным ли будет постучаться к оберштурмбаннфюреру лично? Но раз уж пришел, стоило попробовать, а то донесут еще, решив, что Альбус просто так тут шастает. Да и герр Абернети его уже узнал, приметил. Перед домом начальника лагеря был разбит небольшой цветник, а под навесом, на пятачке веранды, выложенном серой глянцевой плиткой, стояли ротанговые кресла и круглый столик. С торца дома росли кусты черемухи; на их фоне возвышался кривой клен, объятый листвой лишь с одной стороны. Голые ветки были скручены и низко клонились к земле, кора на них побурела то ли от болезни, то ли от времени. Дворик был тщательно выметен, а плитка так и вовсе тускло поблескивала в полумраке, словно ее долго терли навощенной тряпочкой. Альбус осторожно ступил на выложенную брусчаткой дорожку, гадая, как ему поступить. От смятения избавила распахнувшая дверь: за порог вышла женщина, неся в руках тяжелое жестяное ведерко. Из ведра поднимался едва заметный парок. Женщина остановилась, с лязганьем опустила ношу на землю и с тихим стоном разогнула спину. Тряпичная сумка, свалившись с ее плеча, тяжело бухнулась в траву. Лагерница выругалась, кинувшись поднимать рассыпавшиеся вещи. Альбус приблизился, более не таясь: он узнал ее. — Джофранка? — окликнул женщину. Девица резко вскинула голову, точно лань, застигнутая врасплох подкравшимся охотником. Не вскрикнула, не охнула, как это обычно случалось. Напротив — лицо ее переменилось, закостенев до непримиримой жесткости. Альбус заметил, каким смятенным движением она дернулась к поясу, и понял, что его старая знакомая что-то прячет под складками робы. Джофранка моргнула, признавая Альбуса, и облегченно разулыбалась. — Ах, так это ж вы, господин дохтур! — негромко воскликнула она, — А я-то, дура, напухалася! Быстро покидав вещи в сумку, а ту воздев на плечо, женщина выпрямилась и подступила ближе. — Ч’што эт вы тут делаете? — с любопытством уточнила Джофранка. — Да вот, господин оберштурмбаннфюрер меня вызвал, а я замешкался. Пришел в канцелярию, а его уж нет, но дело срочное, — путая правду с ложью, ответил Альбус с улыбкой. Джофранка сощурила темные глаза, упирая ладони в покатые бока. — Так, а то ж! — фыркнула, вскидывая подбородок, но тут же подобралась, понижая голос до свистящего шепота, верно доверяя тайну, — Заперси у себя, как дракон в башне. Уж так его прихватило, хоть добивай. Из милосердию. Женщина подмигнула, а Альбус выдавил неловкую улыбку в ответ. В каждой шутке только доля шутки, досадливо подумал он. Кто-то подобный Джофранке и впрямь смог бы добить, даже ценой собственной жизни, но стало бы от этого лучше остальным? В лагере у каждого была своя правда — сотни правд, и подчас те свивались в танце как влюбленные змеи, грозя перегрызть друг друга. — Выгнал вас? — спросил Альбус, меняя тему. Джофранка досадливо покивала. — Та точ’шно! Даже полы не дал домыть… — посетовала женщина, кивая на полнехонькое горячей воды ведро. — Так может вам помочь, донести? — поспешил уточнить Альбус. Джофранка хрипловато хохотнула, сделавшись вдруг похожей на озорную девчонку, разве что в ладоши не захлопала от позабавившего ее предложения. Нагнулась, ловко хватанула ведро за ручку и щедро плеснула кипятком прямо в клумбу с разросшимся, точно воздушный шар, кустом гортензий. Альбус опешил, хмурясь и отступая в сторону — от прохладной земли заклубился, поднимаясь к небесному куполу, густой пар. — Зачем вы так? Жалко же, — заметил он. — Когось, господин дохтур? Воды, ч’што ли? — искренне не поняла Джофранка, хлопнув длинными ресницами. Альбус рассеянно тронул один из заостренных листочков, что безвольно поник в его пальцах, теряя свой насыщенно-изумрудный цвет. Обвис, словно тряпочка, запекаясь и скручиваясь. — Цветов, — со странной горечью кивнул он, не понимая, отчего его так поразил исполненный детской, не знающей полумер злостью, поступок. Джофранка удивленно выгнула соболиные брови. — Это ж нашенскими руч’шками на потеху фрицев высажено. Нашенскими руч’шками полито и вспахано. И нашенским ж пеплом удобрено… Вот пусть и полюбуются, холуби, как оно бывает, — с незнакомой жестокостью заключила женщина, вешая пустое ведро на сгиб локтя. — Ну так, ладно, знач’шица, побегла я. До встреч’ши, господин дохтур! Она, словно и не заметив применившего настроения собеседника, поправила сумку и обогнув Альбуса, помахала ему на прощание. И добавила, делая пару быстрых шагов прочь: — Можете входить смело — там не притерто! Альбус так и поступил. Повернул латунную ручку и толкнул дверь, шагая в прихожую. Домишко был небольшой, но двухэтажный и крепкий. Собранный из кирпича, а не из деревянных балок, как армейские казармы. К дому даже имелась башенка, выстроенная в старогерманском стиле. Должно быть, раньше и ее использовали как смотровую вышку. Как дракон в башне. Альбус огляделся, но в густом вечернем сумраке различил лишь контуры окружающих его предметов. — Господин оберштурмбаннфюрер? — позвал он, не надеясь на ответ. Дом продолжал хранить тишину и оставался темен, мертв. Альбус удивился подобной беспечности: заходи кто хочет, бери, что вздумается. Потом опомнился, сам себя одернул: на территорию фрицев так просто не попасть. Каждую летучую тварь записывают, каждую ящерицу протоколируют. Это он расслабился, примелькался, ходит туда-сюда как к себе домой, прикрываясь именем Гриндевальда да нашивками медкорпуса, а другие-то такой привилегии лишены. Даже женские бригады досматривают каждое утро и вечер. Расслабился, забылся. К хорошему быстро привыкаешь, а потом начиная воспринимать как данность, требуешь все больше и больше. На первом этаже была смежная с гостиной столовая и крохотная кухня, на которой явно никогда не готовили, да что там, — даже не разогревали еду. Альбус мог бы оставить лекарство на столе вместе с запиской и надеяться, что оберштурмбаннфюрер обнаружит с утра, но, приметив лестницу на второй этаж, решил подняться. Джофранка что-то говорила о приступе, так что стоило как можно скорее снять боль. Дамблдор поднялся по ступенькам, тревожно прислушиваясь к звукам незнакомого дома. Свет нигде не горел, но фонари на территории уже включили, и их тусклого заоконного отблеска хватало, чтобы различить, куда ступать. Из коридора второго этажа вели три двери, одна из которых была приоткрыта. Альбус подошел и заглянул в узкую щель. В первое мгновение его поразила чернильная тьма, клубящаяся внутри, но стоило глазам немного пообвыкнуть, он различил призрачные контуры предметов: столбики кровати, придвинутый к изножью стул и угол комода. Все, что было дальше, утопало во мраке. — Господин оберштурмбаннфюрер?.. — позвал снова. В ответ донесся едва различимый шорох. Альбус приоткрыл дверь и неуверенно шагнул внутрь. Зрение перестроилось, и он различил смутную фигуру в изголовье: мазок светлой рубашки отчетливо проступал на фоне темноты. Дамблдор подошел к постели и остановился, не зная, что предпринять. По всему выходило, что Гриндевальд спал, но стоило ли его будить или просто оставить лекарство на тумбочке? Альбус замешкался и вздрогнул, когда человек на кровати пошевелился и приподнялся на локте. — Дамблдор? — хрипло спросил оберштурмбаннфюрер. Тот кивнул, потом, осознав, что свет не горит, шепнул: — Да. Прошу простить, дверь была открыта, а я принес лекарство, и… Гриндевальд сел, потянулся и щелкнул выключателем настольной лампы. Комнату залил резковатый желтый свет, заставивший Альбус отшатнуться и прищурить вмиг заслезившиеся глаза. Оберштурмбаннфюрер отбросил со лба спутанные волосы и уставился на Дамблдора не мигая. Он был в мятой рубашке и штанах, а форменный мундир валялся рядом, свешиваясь одним рукавом до самого пола. На тумбочке, рядом с лампой, Альбус заметил остывший ужин, к которому, судя по виду, едва притронулись, и пристроившийся наискось кофейник с покосившейся крышкой. Дамблдор достал из кармана свертки с лекарством и положил рядом. Без спроса заглянул в кофейник, принюхался и наполнил чашку; протянул лекарство Гриндевальду и велел: — Оно не растворяется, но если запить кофе, то подействует быстрее. Оберштурмбаннфюрер недоверчиво прищурился. Но то ли головная боль была сильна, то ли он вымотался за день — спорить не стал, надорвал бумажку и высыпал содержимое прямо на язык, чуть морщась от химозной горечи. Альбус протянул кофе, и Гриндевальд опустошил чашку тремя крупными глотками, перебивая лекарственный привкус. — Темнота помогает облегчить приступ? — спросил Альбус. Оберштурмбаннфюрер едва заметно кивнул — движение это далось ему с ощутимым трудом, вызвав новый спазм. Смерив Дамблдора странным взглядом, он откинулся в подушки, пряча глаза за предплечьем. Оглядев нетронутую еду, Альбус поджал губы. — Вы совсем ничего не съели. А лучше бы… — пробормотал он, убирая пустую чашку обратно на тумбочку. — Лучше бы ты не лез с непрошенными советами, блять, — сквозь зубы выдохнул Гриндевальд. — Я уйду как только лекарство начнет действовать. Придется немного потерпеть мое общество, господин оберштурмбаннфюрер, — упрямо заявил Альбус. — Тогда сядь, не стой столбом, — раздраженно прошипел тот. Альбус огляделся — не на кровать же садиться? — и придвинул стул. Опустился на него, складывая на коленях руки. — Вы же ощущаете начало приступа? — спросил он. Гриндевальд издал тихий звук согласия, но не пошевелился. — Хорошо. Так вот, одна доза при первых признаках подступающей боли. Если не поможет — через два часа вторая. Не злоупотребляйте, ацетаминофен действует на печень и может вызывать некротизацию тканей. Но лучше при сильных болях обращайтесь в лазарет, раз при вас не имеется постоянного доктора… — Зачем мне он сдался? — буркнул Гриндевальд, опуская руку и впиваясь в лицо Альбуса тяжелым взглядом. Дамблдор подернул плечами, опуская ресницы, мигом вспоминая ту унизительную пощечину. — Все понять не могу, как комиссия вас пропустила, — игнорируя колкий выпад, произнес он. Оберштурмбаннфюрер длинно выдохнул и сел, скрещивая ноги на турецкий манер. — Ты ведь не отвяжешься? Ладно. Хорошо. Я просто не сказал, ясно? А проверяли нас не особо тщательно, к тому же, у меня была высшая протекция. Альбус впервые за весь разговор сам взглянул на него — прямо и ясно. — Зачем вы вообще пошли на фронт? — Ты врач или священник? — раздраженно откликнулся Гриндевальд, морщась, — А ты зачем поперся записываться в полевые хирурги? Альбус поджал губы, принимая его правоту даже не том, что и он сам поступил не лучше, а в том, что у каждого из них был свой весомый повод следовать за назначенной судьбой. У Гриндевальда в запасе имелся ни один десяток тайн, и сколько бы Альбус не силился их выведать, глупо было надеяться, что это будет легко. Они провели несколько минут в давящем молчании. Оберштурмбаннфюрер, вперив остановившийся взгляд в стену, слегка кривился, прислушиваясь к себе, а Альбус мысленно считал тянущееся время по ударам сердца. Встать и уйти не позволял врачебный долг, но и оставаться в компании Гриндевальда в гнетущем безмолвии было тяжко. — Дамблдор, — неожиданно окликнул его оберштурмбаннфюрер. Альбус вскинулся, обращая на него тревожный взгляд. — Комод видишь? Принеси жестяную коробку. Альбус поднялся, сделал осторожный шаг за очерченный круг света. Подслеповато щурясь, он остановился возле комода. Жестяной кейс — тонкий и вытянутый, — нашелся между стопкой книг и графином с водой. Альбус неуверенно его коснулся, потянул на себя, чуть удивленный внутренней тяжести. Он вернулся к постели и положил коробку на простыню, отчего-то не решившись передать из рук в руки. Гриндевальд, наблюдающий за его опасливой осторожностью, хмыкнул и распахнул крышку. В воздух плеснуло сладковато-пьянящим запахом какао-бобов. Альбусу казалось, что он может различить поднявшееся облачко этого чарующего аромата — золотисто-искрящееся, с умбровыми всплесками в самой середке. Во рту тут же собралась призрачная сладость, а ноздри затрепетали. Дамблдор до боли стиснул ладони в замок, жадно сглатывая слюну. На дне коробки лежали узкие шоколадные плитки, завернутые в тонкие отрезы крафтовой бумаги. Всего плиток было пять, но от одной остались лишь хрупкие высохшие крошки, похожие на сизую пыль. Оберштурмбаннфюрер развернул одну, смяв обертку в кулаке, бестрепетно разломил шоколад на мелкие неровные части и зазвенел фарфором, доливая себе кофе. Подложив под спину подушку, он поерзал немного, устраиваясь удобнее. — Если тоже хочешь, то возьми стакан для воды. Второй чашки у меня нет, — велел он, отправляя дольку шоколада в рот. Альбус недоверчиво обернулся. Оберштурмбаннфюрер вопросительно вскинул брови и подтолкнул к нему коробку, полную лакомства, так, словно это было в порядке вещей: распивать с лагерниками кофе и делиться дорогими конфетами. — Что? Ты сам сказал, что нужно что-то съесть, а сейчас я могу засунуть в себя только сладкое, от него хотя бы не тошнит, — оберштурмбаннфюрер покривился, словно говорил о горькой микстуре, которую велено принимать по часам, а не о самом восхитительном изобретении человечества, конечно, по скромному мнению Альбуса Дамблдора. Быть может, он просто был не приучен есть в одиночестве? Конечно, мальчишка из богатой семьи, привычный всем делиться с первым встречным? Нонсенс! Альбус повел глазами, отыскал стакан и дрожащими от волнения руками налил себе кофе, просто чтобы оттянуть тревожащий момент; вдохнул его пряный аромат, сглотнув набежавшую слюну. Пока он медлил, оберштурмбаннфюрер прикончил меньше четверти плитки и откинул голову к изголовью. — Надо же, легче, — почти удивленно шепнул он, покосившись на стопку порошочков, лежащую на тумбе, — И правда помогает. Даже если сдохну от цирроза, то хотя бы в хорошем настроении. Альбус покачал стакан в пальцах, все не решаясь притронуться к шоколаду. — Это разные вещи, — нудно заметил он, отмечая, что оберштурмбаннфюреру знакомы узконаправленные термины, известные в научных кругах. То ли он нарочито пытался казаться менее осведомленным, то ли просто цеплял все, что слышал, не вникая в досадные различия. Что-то подсказывало Альбусу, что ответ крылся посередине. — Если говорить простым языком… — Дамблдор! — прикрикнул Гриндевальд, подаваясь вперед и толкая коленом глухо звякнувшую петлями коробочку, — Займи рот шоколадом и прекрати читать мне лекции. А то в следующий раз предложу тебе отведать свинца… Альбус рад был подчиниться. Он осторожно отломил небольшой кусочек — не больше ногтя величиной, — и отправил на язык, едва удержавшись, чтобы не застонать от восторга. Сладость мягко таяла во рту, щекоча успевшие отвыкнуть вкусовые рецепторы. Дамблдор прикрыл глаза, проваливаясь в теплые воспоминания детства, когда они с мамой впервые отправились в Лондон за покупками, и Альбусу на обратной дороге перепала плитка молочного шоколада. И как же хорошо, что тогда ни с кем не нужно было делиться. Кендра от сладкого отказалась, несмешливо отговорившись фигурой, и лишь повзрослев, Альбус понял, что мама просто не хотела лишать его чудесного момента детства и возможности умять целую шоколадку в одиночестве. И если во всем прочим Дамблдор умел проявлять сдержанность и характер, то когда дело казалось сладкого, что-то внутри перемыкало. Иные лечили душевные беды алкоголем и продажной любовью, а Альбус шел в любимую кондитерскую и заказывал кусочек торта, медитируя над тарелкой с кружкой крепкого чая. Это были его маленькие слабости, от которых пришлось отказаться, но по которым он очень скучал. А теперь содрогнулся от восторга, вновь ощутив позабытый молочный вкус. Лучшим шоколадом в мире по праву считался бельгийский, но Альбус, без ложной скромности почитая себя гурманом, больше любил швейцарский. Лаковый, с тающей текстурой, он был невыразимо слаще и нежнее бельгийского из-за добавления молока. Да, он был менее богат вкусом самих какао-бобов, но Альбус выбрал своего фаворита. Тот, что он ел сейчас, был горьковат и терпок, но восхитительно прекрасен и душист. Альбус почти физически ощутил, как теплая сладость скользнула вниз по пищеводу, замирая золотым сердечников внутри; сама кровь побежала по полым трубкам вен быстрее, вспыхивая искристым восторгом. Он открыл глаза, осознав, что сидит в тишине не меньше пары минут, и спешно глотнул холодный кофе. Больше всего он боялся столкнуться взглядом с оберштурмбаннфюрером и выдать разом все владеющем чувства. Но Гриндевальд на него не смотрел, отыскивая что-то в полумраке на дне свой чашки. — Спасибо, — неловко поблагодарил Альбус. Оберштурмбаннфюрер вскинул голову и вопросительно изогнул брови. Дамблдор кивнул в сторону распахнутой коробки, едва удержав себя, чтобы не потянуться за новым кусочком. Разломанная плитка притягивала взгляд как магнит. — Можешь доедать, я не большой фанат сладкого, — равнодушно бросил оберштурмбаннфюрер, придвигая к нему шоколад. Альбус, испытывая невыразимый прилив благодарности, взял еще кусочек. Оберштурмбаннфюрер подтянул к себе мятый китель и достал из внутреннего кармана портсигар и коробок спичек. Дамблдор поджал губы: — Вам не стоит сейчас курить, — мягко напомнил он. — Вот только не говори мне, что ты придерживаешься этой теории о вреде курения, — раздраженно откликнулся Гриндевальд, упрямо прикуривая сигарету. Альбус подернул плечами, не говоря ни да, ни нет. — Исследования не проводились, но я склонен думать, что производные табака влияют на сосудистую стенку и… — Да плевать, — обрубил начинающуюся лекцию Гриндевальд, с широкой усмешкой выпуская дым в сторону Дамблдора, — Если лишить меня маленьких радостей жизни я осатанею, и вот тогда вам всем точно не поздоровится. Альбус улыбнулся, коротко облизывая губы. — Могу я спросить? — осторожно начал он. Гриндевальд кивнул, крепко затягиваясь. — Вперед, только если вопрос не слишком тупой, — усмехнулся оберштурмбаннфюрер, вжимаясь лопатками в изголовье и в один глоток приканчивая остатки кофе. — Герр Клауберг… Когда он приехал, вы говорили, что не можете так просто его отослать. Но, видимо, вышло, — негромко произнес Альбус, непроизвольно понижая голос. Он вдруг осознал, что они с оберштурмбаннфюрером сидят в полумраке вдвоем, распивают кофе и лакомятся дефицитным шоколадом, словно старые знакомые, повстречавшиеся после долгой разлуки. И Альбусу почти… спокойно? Буря, бушующая в душе последние пару дней, незаметно улеглась, оставляя после себя приятную усталость. Должно быть, дело было в шоколаде, не иначе. Или в том, что лекарство помогло, и мигрень Гриндевальда разжала тиски. Дамблдор испытывал затаенную гордость, как всегда бывало, когда его назначения срабатывали. Удивительно, что медицина еще способна была подарить ему что-то сродни сытому успокоению. — Вышло, — подтвердил оберштурмбаннфюрер, выпуская дым к потолку и цепко следя за ветвящимися сизыми потоками, расползающимися по комнате. Он дышал размерено и глубоко, прикрыв тяжелые веки. — Это было непросто. Запрещенный прием, к которому я не хотел прибегать без надобности, но слишком уж Карл заигрался в свою карательную медицину. — Это чем-то грозит? — пытливо уточнил Альбус. Гриндевальд перевел на него взгляд: в обычно цепком прищуре на этот раз проступила сонливость. Дамблдор уже успел заметить, что в приступе оберштурмбаннфюрер становился порывист и более охотно делился информацией, но и усталость действовала на него похоже. — Карл обидчивый и мелочный человек. Я знаком с ним давно, еще с поры студенчества. Он всегда хотел прыгнуть выше головы и готов был ради этого на все. Властный, но не слишком умный, — Гриндевальд помолчал, облизывая губы, задумчиво поигрывая дотлевшей почти до фильтра сигаретой, — Он, как и все идейные, обожает писать доносы. Другой вопрос — кому именно станет писать. — А вы не идейный? — не успев прикусить язык, спросил Альбус. Но вспышки не последовало: оберштурмбаннфюрер равнодушно пожал плечами. — Похож? Ну, честно скажи, — хмыкнул он. Дамблдор покачал головой, откидываясь на спинку стула. Он и сам не заметил, как доел оставшуюся плитку и от сладкого на него снизошла тягучая расслабленность. — Не слишком. Иногда вам как будто не все равно… Зря он это сказал. Взгляд Гриндевальда тут же подернулся незримой пеленой, а губы сжались в тонкую нить. Оберштурмбаннфюрер утопил окурок в чашке и убрал ее на тумбочку. Столкнул китель на пол, поправил подушку и потянулся к пуговицам на рубашке. — Мне не все равно, пятьсот восемьдесят пятый. Я хочу, чтобы вверенный в мои руки механизм работал без сбоев и работал эффективно. Если для этого нужно кем-то пожертвовать — я не против, — заметил он, сдергивая рубашку с плеч и отправляя к кителю — прямо Альбусу под ноги. Дамблдор вжался в спинку стула, как нерадивый ученик, подтягивая колени. Гриндевальд поднялся, шагнул в темноту за кроватью; заскрипели дверцы платяного шкафа. — Это не одно и то же, — упрямо заявил Альбус, отставляя кружку и с тревогой глядя во мрак, поглотивший Гриндевальда. Мрак ответил ему коротким смешком. — Ага, рассказывай! — оберштурмбаннфюрер вернулся в пижамных штанах и взглянул на Дамблдора из-под упавшей на глаза челки. Альбус запоздало отметил, что руки Гриндевальда чисты — ни следа знакомых татуировок. С другой стороны, не удивительно: офицеры редко били себе группы крови и названия частей, в которых служили, а оберштурмбаннфюрер к тому же был одним из самых скрытных и прозорливых людей, которых Альбус только встречал. Да и в люфтваффе, насколько он знал, подобное не практиковалось. Интересно, сколько он провел на службе?.. — Так и будешь тут сидеть? Я собираюсь выспаться, но ты можешь прилечь на коврике под дверью, — хмыкнул Гриндевальда, и Альбус резко вскочил на ноги. — Прошу прост… Голова прошла? Оберштурмбаннфюрер кивнул, чуть щурясь. Желтый свет лампы играл на крепких мышцах его торса, выделяя рисунок. Альбус отвел глаза и шагнул к двери, едва не налетев бедром на стул. — Дамблдор, — остановил его тихий оклик. Альбус уже схватившись за ручку, замер и обернулся. — В ближайшее время я сменю охрану и мне бы не хотелось повторения инцидента у ворот. Будь благоразумнее, пока они к тебе не привыкнут. Альбус коротко кивнул, скомкано пожелал оберштурмбаннфюреру спокойной ночи, и вышел. Он почти не заметил обратный путь до лазарета, всю дорогу гадая, связана ли эта перемена с отъездом Клауберга или есть какие-то другие причины, о которых он не знал? Наскоро проверив Ковальски и убедившись, что с ним все в порядке — лекарство розданы, а рана заживает правильно, — Альбус направился к себе, ощущая усталость в каждой мышце. Но это было правильное, спокойное утомление. Сделав пару отметок в бумагах, Дамблдор решил сегодня лечь пораньше, надеясь, что сон придет к нему сразу, а не под утро. И не прогадал — бессонница отступила, позволяя ему упасть в страну грез прежде, чем сознание принялось полниться бесконечностью пустых мыслей.

XLIII

Ему снилось что-то убаюкивающе-спокойное, но по утру Дамблдор не смог вспомнить сон. Кажется, его непосредственным участником был господин оберштурмбаннфюрер, но что именно было в ночных грезах — загадка. Размышлять об это Альбус не стал, радуясь уже тому, что наконец выспался. Когда он встал, Поппи уже крутилась по хозяйству: заготавливала расходники, сортировала таблетки по назначениям, то и дело сверяясь с картами. В лазарете было тихо и сонно, лишь подруга тихо гремела в процедурной еще не простерилизованными боксами с инструментами. Альбус заглянул поздороваться. Помфри оторвалась от подсчетов, солнечно ему улыбнулась. — Альбус, ты сейчас не занят? Я собрала грязное белье, нужно отнести его в прачку, а потом выписать новое со склада, — женщина кивнула на стол и наморщила нос, — А я тут занялась… Альбус кивнул и взял протянутый листок, возвращаясь в спальню: требовалась подпись от начальника лазарета. Прошлый его поход в прачечную закончился ожогом и шрамом, и после этого Поппи ходила сама, опасаясь, что Дамблдор опять встрянет в неприятности, но теперь тревоги ее улеглись. Она заметно ожила и стала больше улыбаться. Альбус не знал, с чем это связано, и даже гадать не брался, лишь радовался, что подруга перестала походить на живой труп. Он быстро расписался поверх печати коменданта и спрятал листок в карман. Под ложечкой тянуло, но Альбус решил, что позавтракает как вернется. После ранения Якоба на кухне случился легкий коллапс, но в последние дни все более-менее успокоилось. Пару дней без усиленного пайка лазаретские протянули, но успели изрядно отвыкнуть. Острое чувство голода накатывало посреди дня, и если раньше Альбус мог просто вернуться к себе и что-нибудь перехватить, то теперь приходилось терпеть до вечерней кормежки. Или напрашиваться к Гриндевальду воровать шоколад. Мысль позабавила не в меру. Альбус фыркнул и выскользнул из-под навеса, зашагав в сторону Внутренних ворот. Один из постоянных охранников приветливо ему кивнул. Дамблдор слабо улыбнулся в ответ, предъявляя инвентаризационный листок. Оберштурмбаннфюрер говорил, что собирается менять охрану. Криденс еще в первые дни пребывания Альбуса в лагере, упоминал, что лагерная охрана набирается в основном из городских и меняется два раза в год: в сентябре и начале февраля. Жаль, спросить больше было не у кого, случалось ли такое раньше. Хотя, можно было найти Генри, но Альбус боялся, что не сможет выдержать с ним разговора — полезет в драку, несмотря на свой ярый пацифизм и отрицание физического насилия, как способа решения конфликтов. Но Поттер мог бы пролить свет на ситуацию, однако Альбус решил, что пойдет к нему в самом последнем случае, а пока можно спросить у Куинни, дождаться бы только ее возвращения. Прачечная и кочегарка ютились на самом краю лагерной зоны и работали круглосуточно. Оттуда до канады было рукой подать. Бригады делились на две смены и работали поочередно, за что получали удвоенную пайку. В кочегарку набирали крепких парней. Попасть туда было удачей, пусть и работа была на износ — по шестнадцать часов на ногах, в копоти и гари. Зато не надо каждое утро и вечер тащиться из лагеря в город и обратно, наизнанку выворачиваясь на заводах. Да и несчастных случаев приходилось на порядок меньше. В прачке трудились узницы из тех, кто постарше. Их бригаду за глаза называли «армией стариков». Альбус несколько раз относил им белье под роспись, и успел насмотреться на согбенные спины, ревматоидные, распухшие от воды пальцы и заплывшие от горячего пара глаза. Старухи, выплывавшие из жаркого дыма, казались ему безликими и похожими одна на другую как сестры. С пегой, коротко стриженной паклей вместо волос, на обтянутых пергаментной кожей черепах, запавшими глазами, тонкими белесыми губами, растянутыми вокруг беззубых ртов. Альбус даже не был уверен, что перед ним старухи. Этим женщинами могло быть как семьдесят, так и сорок, но лишения и тяжелая жизнь разрушили их внутренний стержень до основания, превратив в призраков самих себя. Дамблдор сдал белье и пробрался через узкий проход между строениями, направляясь в сторону складов. Путь его пролегал мимо кочегарки. Дверь в котельную оказалась распахнута едва ли не настежь. Оттуда тянуло жаром как из преисподней, но внутри тихо шуршали голоса рабочих. Альбус не стал прислушиваться, собравшись пройти мимо, но под каблук ботинка подвернулся мелкий уголек, выпавший из сваленной рядом кучи. Дамблдор чертыхнулся, подпинывая его мыском — камешек подскочил и впечатался ровнехонько в обитую жестью дверь с громким коротким «тлац!». Голоса в котельной резко стихли. Послышались тяжелые, быстрые шаги, и из распахнутой двери выглянул всклокоченный, перемазанный сажей кочегар, неприязненно уставившись на Альбуса. На его грязном лице белки глаз светились точно два огонька-гнилушки с болот. Дамблдор коротко кивнул, но мужчина обернулся за плечо и что-то рявкнул в темноту подсобки на незнакомом Альбусу языке. Спустя мгновение порог перешагнул тот, кого Альбус меньше всего хотел видеть. Генри Поттер, сощурившись на яркое солнце, уставился на Дамблдора из-под ресниц и неуверенно улыбнулся. — Аль, здравствуй, — кивнул он. Дамблдор развернулся на каблуках, собираясь двинуться прочь и пойти в обход — пусть по дальнему пути, но не встречаясь более с Поттером, — но Генри шагнул к нему и поймал за руку чуть повыше локтя. — Погоди, ты как раз вовремя, я хочу тебе кое-что показать… — Не хочу я ни на что смотреть! — раздраженно воскликнул Альбус, и Генри заозирался, шикнув. — Да тихо ты! Ну, серьезно, Аль, пойдем, тебе понравится. Клянусь, тебе нужно это увидеть… вернее, услышать, — закивал Поттер, утягивая его к кочегарке. Альбус отчего-то позволил завести себя внутрь, щурясь на приглушенный свет и жар, бьющий в лицо. Заслонка печи была притворена, но в узкой маленькой комнатке было до того душно, что у Дамблдора тут же выступил пот на висках и над верхней губой. В закутке между печным зевом и стеной сидели человек десять: пятеро из утренней смены, а остальных Альбус мельком видел в лагере то тут, то там. Генри подошел к своим, кивнул бородачу, что неприязненно скривился, увидев Дамблдора. — Успокойся, Медведь, — твердо произнес Генри и пихнул его коленом. Бородач подвинулся, давая место в их тесном кружке, и Поттер подтолкнул Альбуса вперед. — Послушай, тебе надо это услышать… Покажите ему. Дамблдор опустился на колени на грязноватый пол и непонимающе повел глазами. Один из парней — щуплый и мелкий, с обезображенным шрамами лицом, суетливо потряс ладонями и уставился Поттеру в лицо пытливыми, слегка косящими глазами: — Дверь надобно прикрыть, босс, — голос у него оказался под стать тельцу: тонкий и какой-то пришептывающий, словно ребенок безуспешно пытался говорить тихо. — Прикрыл, — хмыкнул Поттер, — Включай давай, Понк. Понк зашевелился, сдвигаясь в сторону, одернул грязную тряпку. Альбусу сначала показалось, что перед ним груда металлолома, но приглядевшись, он различил, что схемы и пайки надежно соединены проводами. Понк тронул тонкую железную трубку, помял ее из стороны в сторону, и крутанул один из рубильников. Захрипело, в воздух плеснуло помехами. Сидящие рядом скривились, морща носы, но Альбус не дрогнул, с яростным удивлением впившись глазами в самопальный радиоприемник. Сначала ничего не происходило — лишь краткие частые помехи, — но Дамблдор с таким тщанием вслушивался в этот назойливый шум, что начал различать среди хрипения и шороха человеческие голоса. — Чё, опять пропали? — басовито спросил один из кочегаров, крепкой ладонью размазывая по лицу грязный пот. Понк шикнул на него и прижался ухом к коробке, осторожно вертя рычажок. Первый звук человеческой речи, казалось, оглушил всех. Мужчины затихли, забывая, как дышать. Кто-то подался навстречу, кто-то напротив — отшатнулся, теряя равновесие. Альбус закаменел плечами, стараясь дышать как можно тише. Слова были едва различимы за хрипами помех, но Альбусу показалось, что он слышит родную речь. Он поднял голову и уставился на Генри. Тот с кривой улыбкой смотрел на него. — …sangl…ots lon… Des vio…lons… De …tomne, — прохрипело радио несколько раз и передача оборвалась. Альбус нахмурился. — Весь день сегодня крутят с перерывами. Одно и то же, одно и то же, — пробурчал Понк, вырубая приемник и складывая антенну, а после накрывая все грязным тряпьем. — Это французцы, — пробасил один из парней, хлопая себя по карманам. Достав окурок, он зажал его между губ и прыснул в сторону густой слюной между щербинкой передних зубов. — Нихуяженьки не понятно… Скрипки какие-то! — Не, частота британская, — ответил ему Медведь. Альбус сидел, беззвучно перебирая губами, все повторяя и повторяя смутно знакомые строки. — Это Верлен! — воскликнул громче положенного, но никто не повелел заткнуться: десяток грязных лиц обернулись с надеждой, — Поль Верлен. Это шифровка. Его стихотворения использовали на фронте, когда объявляли контрперехваты или атаки. Генри широко оскалился и выбросил к потолку сжатый кулак. — Прорвались, родимые! Альбус резво вскочил на ноги, отрицательно взмахнув руками. — Это ничего не значит, операция может быть еще не начата. И вообще, прекратите немедленно! Если вас кто-нибудь поймает здесь… Поттер подкатил глаза и, схватив его под локти, силой поволок на воздух. Альбуса подтряхивало, но понял он это только оказавшись снаружи. После жаркого плена котельной прохладный ветер ободрал лицо ледяным прикосновением, заставив зажмуриться и сморщить нос. Генри утянул его за угол кочегарки, в тень, откуда не просматривалась ни одна вышка, и значит и они были надежно укрыты от взглядов охраны. Обхватил за плечи и мягко встряхнул. — Аль. — Нет, хватит! Ты доиграешься, Генри, я серьезно! — прошипел Альбус, вцепляясь в его предплечья. — Если Гриндевальд узнает… — Да откуда он узнает? Ты ему скажешь? — с улыбкой переспросил Генри, но в тоне его голоса заиграла настороженность. Альбус застыл и длинно выдохнул, а после оттолкнул чужие руки и прижался лопатками к стене. Камень был теплым или так только казалось на ледяном ветру? Дамблдор облизал пересохшие губы и поднял на Поттера глаза. — Это ничего не значит, — упрямо повторил он. Генри сухо кивнул: — Ага, но мы будем слушать дальше — что-нибудь да поймаем. Так или иначе, наши что-то планируют, ты сам это сказал. — Я сказал не это! — обрубил Дамблдор. — И вообще, если вы поймали эту частоту, значит и немцы поймали. Может именно поэтому Гриндевальд решил менять охрану… Альбус понял, что сказал что-то не то, лишь когда лицо Поттера вытянулось, костенея. Казалось, даже загар побледнел на пару тоном, а скулы покрылись нездоровым пегим рисунком проступивших капилляров. Дамблдор непонимающе нахмурился, шагнув к нему. — Охрану менять? — переспросил Генри ломким от внутреннего чувства голосом. — Вот же скот… Блять. Блять! Гнида нацистская! Альбус зашикал, боясь, что громкие выкрики привлекут внимания пулеметчиков, но Генри уже и сам прикусил язык, принимаясь вытаптывать пятачок между кучами угля. — Ты не знал? — осторожно уточнил Дамблдор, вслед за ним переходя на родной британский. Генри раздраженно взмахнул руками: — Конечно, нет! Я теперь в немилости, мне о делах в лагере не докладывают. Еще эта дура уехала… — Эта дура — фройляйн Голдштейн? — щепетильно уточнил Альбус, на что Поттер кивнул. — Я слышал ваш разговор. И ты ее ударил. Ты совсем спятил? Она женщина! — Да какая она!.. — Генри раздраженно сплюнул под ноги и запрокинул голову, жмурясь точно от внутренней боли. Длинно выдохнул, а потом решительно переменился: плавным текучим движением подался к Альбусу, обхватывая его лицо в рамку ладоней. Зашептал, давясь словами: — Послушай, то, что я тебе расскажу… Короче, это только между нами, ладно? Ребята не должны знать, да никто не должен… Квинс помогала нам с сопротивлением, а потом, сука, сдала Гриндевальду. Ребят повязали, но меня в ее списке почему-то не оказалось, может не рискнула или что еще, или бог уберег, кто этих баб разберет… Но сам факт, — он хлебнул воздуха, бессильно улыбнулся, — Никто из парней не знает. Я пытался ее отмазать, сказал, что фрицы сами что-то разнюхали, пошел поговорить, а она… — И ты ее ударил, — едва слышно выдохнул Альбус, не до конца понимая, приятны ли ему прикосновения Генри или напротив — омерзительны. По телу прокатилась дрожь, захотелось отодвинуться и разорвать слишком близкий контакт, но он стоял, словно примерз к месту, и слушал сбивчивую речь Поттера на грани истерики. — Да-да, блять, признаю, я не сдержался. Но подумай, Аль, семерых моих ребят уволокли в бункер и живыми уже не выпустили… Я психанул! Повел себя как кретин… — Генри… — начал было Альбус, но Поттер вдруг приник к нему, утыкаясь болезненно горячим лбом в плечо. — Я мудак, я знаю, но эти ребята — они мне как семья. Они моих братьев запытали, Аль, из-за этой… этой… Дамблдор вздохнул и через усилие опустил дрогнувшую ладонь на встрепанный затылок. Осторожно погладил, перебирая в пальцах густые, крепко вьющиеся кудри, жесткие и непослушные на ощупь. Генри под его прикосновением дрогнул, а потом разом расслабился, опуская ресницы. — А теперь Гриндевальд меняет охрану. Это конец, Альбус. Почему мы вечно отстаем от этого скота на десяток шагов? — прошептал он бессильно. — Почему это так важно? — тихо спросил Дамблдор. Генри шатнулся прочь, отстранился, выворачиваясь из-под его рук, разжимая тревожащие объятия. Заглянув Альбусу в глаза, он усмехнулся — криво и обреченно. — Нам нужен ключ. Ключ от арсенала, — признал он через силу. — Квинс обещала его достать. С зимы обещала, и вот… А при новой охране и без поддержки кого-то изнутри сделать это будет почти нереально. Альбус прикусил губу, лихорадочно размышляя над сказанным. — Вы собираетесь поднимать восстание? — тихо промолвил он. Генри покачал головой. — Нет, оружие нужно для защиты. Я ведь говорил тебе, что когда нас придут освобождать… — Ты говорил «если», — хмыкнул Дамблдор, но Поттер не поддержал его упаднического веселья, оставаясь серьезным. — Нет, это ты говорил «если», а я всегда говорил «когда», — он замолчал, переводя дыхание и вновь заходил перед Альбусом, вскидывая и роняя руки, — Я уверен, что это случится. И чтобы выжить, нам нужно себя защитить. А чтобы себя защитить, нам нужно оружие. И ключ от арсенала. Но теперь это все не имеет смысла… — Генри, — остановил его Альбус. От чужого мельтешения в глазах зарябило, а к горлу подкатил ком тошноты, — Что если… Что если я смогу вам помочь? Я часто бываю у Гриндевальда. Поттер резко замер, словно налетел на невидимую стену. Обернулся на каблуках и вперил жадный взгляд в лицо Альбуса. На дне разошедшихся как ружейные дула зрачков промелькнула безумная надежда. — Ты… Ты правда сделаешь это для меня? Для всех нас? — неверяще переспросил он, — Я не смел тебя просить, потому что однажды уже… Я не хочу рисковать тобой, Аль. Только не тобой. Альбус смущенно моргнул, отворачиваясь. Зацепился взглядом за солнечный луч, играющий на неровных гранях угольной кучи — чернильные кристаллы искрились в его свете словно драгоценные камни. — Я попробую, но ничего не обещаю, — осторожно ответил он. Генри издал мальчишеский боевой клич и сгреб его в охапку, прижимая к широкой горячей груди. Альбус задохнулся, уперся ладонями в плечи, пытаясь отстраниться, но Поттер не позволил, вдруг толкая его к стене кочегарки и крепко целуя в губы. — Ты с ума сошел?! — шепотом рявкнул Альбус прямо в улыбающееся лицо идиота, пытаясь вывернуться из его крепкой хватки. — Увидят же! — Да кто? — широко улыбнулся Генри, отметая за ухо рыжеватую прядь чужих волос и нежно очерчивая костяшками пальцев скулу. — Ты не представляешь, Аль, как я… Ты просто чудо! Дар божий, не иначе! Альбус подкатил глаза, в мнимом раздражении передергивая плечами и хмурясь. — Генри, прекращай уже вести себя как ребенок и скажи мне: как выглядит чертов ключ?..