Огни над Рейном

XXXVII

За оберштурмбаннфюрером было не поспеть обычному человеку: он так спешно перескакивал ступени, словно несся на пожар. Что уж говорить про Розье на каблуках, и остолбеневшего от новостей Альбуса. Дамблдор выскочил на воздух, шарахнулся в сторону, когда мимо пролетел один из охранников, и метнулся за Гриндевальдом, ориентируясь исключительно на мерцающий во тьме светлый затылок. Сам бы он побежал к кухонной пристройке, но оберштурмбаннфюрер свернул в сторону — к складам, словно точно знал, куда нужно идти. И в который раз не ошибся. При появлении начальника лагеря герр Клауберг, до того яростно ругавшийся на пытающихся оттеснить его солдат, осекся и с ненавистью уставился на него. — А, Гриндевальд! — возвысил он голос, — Явился. Ты хоть знаешь… — Знаю. Отошел. — рыкнул оберштурмбаннфюрер, вскидывая пистолет. Клауберг резко спал с лица, обнаружив направленное на себя дуло, но Альбуса уже не волновали его тревоги. Он подвернулся Гриндевальду под руку и упал на колени перед распростертым на земле Якобом. Тот лежал на боку, слабо постанывая и белыми от судороги боли пальцами вцепившись в ладонь сидящей подле него Куинни. Фройляйн Голдштейн, пытаясь сдержать рыдания, мягко гладила его дрожащей ладонью по волосам, глухо пришептывая сквозь сдавившие горло слезы. Альбус успел различить только «милый мой, хороший», сказанное на польском, но осмыслить не успел — рана была важнее. — Пуля? — требовательно спросил, привлекая внимание. Куинни вздрогнула и уставилась на него огромными влажными глазами, не в силах вымолвить ни слова. Якоб, разлепив сомкнутые веки, взглянул на Дамблдора и слегка пошевелился, но Альбус вовремя удержал его на месте. — Правый… бок… — прохрипел Ковальски сквозь зубы. Альбус сухо ругнулся и потянулся проверить. Одежда Якоба насквозь промокла от крови. Пуля вошла под правую реберную дугу, и пусть стрелял Клауберг едва ли не в упор, при такой комплекции скорее всего осталась внутри. Вероятнее всего, задета печень и, возможно, желчный, а значит жди обильное кровотечение в брюшину. Альбус ругнулся снова, завертел головой, пытаясь выбрать крепких мужчин, чтобы доставить Ковальски в лазарет, но Куинни вдруг схватила его за руку липкими от крови пальцами. — Вы же… спасете его? Пожалуйста… — срывающимся голосом попросила она. — Я постараюсь, постараюсь, — прошептал Альбус, абсолютно не уверенный в том, что говорит, — Но его срочно нужно оперировать, иначе… — Оперируйте, — раздался неожиданно спокойный голос Гриндевальда, заставив Дамблдора вздрогнуть. — Фритц, Руппхерт и вы, Шпильман, доставьте его в лазарет. Срочно. — Так точно, господин оберштурмбаннфюрер! — отозвались парни не в строй и сгрудились вокруг Якоба. — Только осторожно, прошу вас, — велел Альбус, вскакивая на ноги, — Идеально носилки, но времени нет. Якоб глухо застонал, крепко зажмурился и мучнисто побледнел, сжимая губы в тонкую нитку. На траву плеснуло темным; Альбус судорожно вздохнул и шагнул в сторону, но Гриндевальд в последний момент перехватил его взгляд и кивнул: — Сделайте все возможное, мне нравится, как он готовит. Куинни издала какой-то придушенный звук: то ли всхлип, то ли нервный смешок, поднимаясь следом. Она остервенело сорвала с ног туфли и кинула в траву, и прямо так, босиком, решительно устремилась за Альбусом и носильщиками. Вслед им неслись визгливые причитания Клауберга, за которыми терялся речитатив ледяного спокойствия оберштурмбаннфюрера Геллерта Гриндевальда. Кохен вышел на шум, заметил приближающуюся процессию и тут же скрылся обратно в домике. Альбус не сомневался, что старик отправился готовить операционную, правильно оценив ситуацию. С ним было проще, чем с Поппи, не требовались дополнительные указания, а Помфри все-таки не была хирургом и до сих пор, бывало, путалась. Якоб на удивление крепко держался в сознании и даже старался успокоить фройляйн Голдштейн, но речь его постепенно путалась от боли и острой кровопотери, он мешал немецкие слова с польскими, говорил все тише и тише, пока совсем не затих, судорожно дыша сквозь сомкнутые зубы. Лицо его посерело, под скулами заложились желваки. Альбус знал, что ранения печени описывались как одни из самых болезненных, и признаться честно, не ожидал от дородного повара подобной выдержки. Дурная мысль, не служил ли Ковальски в Первую мировую вспыхнули и померкла, слишком уж молод Якоб был для этого. — Скорее! Да что же вы его тащите, как мешок с картошкой! — прикрикнул на фрицев Кохен, хмуря кустистые брови. Никто не подумал осадить старика — прямой приказ Гриндевальда сковывал руки похлеще железных кандалов. Альбус облегченно выдохнул и придержал Куинни, попытавшуюся проскользнуть за парнями в операционную. — Подождите здесь, пожалуйста, — мягко попросил он. Фройляйн Голдштейн подняла заплаканное лицо, словно не до конца осознавая смысла сказанных слов, и заторможено кивнула. На щеке у нее свернулась полоса багрянца, вдосталь подмытая слезами. Женщина отодвинулась, пропуская Альбуса вперед себя и прислонилась лопатками к стене, сутулясь. Опустила взгляд на свои перепачканные в земле ступни, склонилась и тронула длинную затяжку на чулке, подцепляя окровавленным ногтем. — Спасите его, — попросила она тихо-тихо. Альбус не знал, что ответить. Сейчас любые эмоции бы только помешали делу, и он запретил себе что-либо чувствовать на время. Действовать нужно быстро, каждая секунду на счету. Так что он лишь скупо кивнул, развернулся, и ушел готовиться к операции, надеясь, что сегодня высшие силы будут к ним благосклонны.

XXXVIII

— Разрыв по средней печеночной вене до рубца печени с массивным гемоперитонеумом, — одними губами шептал Кохен, дрожащими от усталости пальцами заполняя журнал. Поппи тяжело опустилась на стул, стягивая с головы платок и вытирая уголком лицо. Им удалось стабилизировать Якоба, но обильная кровопотеря оставалась главным их врагом. Теперь требовалось ждать и надеяться, что ресурсов тела хватит. Ковальски хотя бы не был так измучен постоянным недоеданием, как остальные пациенты лазарета. Альбус на третий раз обмыл руки, но кровь забилась под ногти траурной каймой. Он потянулся за обмылком, добавил немного соды на отрез ткани и принялся тереть пальцы с новой силой. Поппи поднялась, мягко перехватила его запястья и сунула руки под тонкий ручеек ледяной воды. — Хватит, Ал, — попросила она. — Куинни уже ушла? — спросил Альбус, с усилием заставляя себя подчиниться и закручивая кран. Поппи покачала головой. — Еще с ним, да и пусть. Уж лучше здесь, чем пойдет к этому… этому-… — Клаубергу? — каркнул Кохен, прямя спину. Он отложил записи и устало помассировал переносицу. Перевел взгляд с Помфри на Альбуса и обратно, близоруко щурясь, и почти сплюнул. — Знавал я его. Удушил бы заразу. — Я смотрю, у вас тут складывается кружок по интересам. Занимательно. Дамблдор так резко обернулся, что едва устоял на ногах, опираясь бедром о край рукомойника. Гриндевальд подошел неслышно, и непонятно, сколько успел увидеть. Он стоял, опираясь плечом о дверной косяк, скрестив на груди руки. Смотрел со спокойной насмешкой, от которой у Альбуса по спине прокатились мурашки. Поппи выдавила из себя крохотную неуверенную улыбку. Кохен остался сидеть, неприязненно скривив губы. — Откачали, значит? — с ухмылкой уточнил Гриндевальд. Альбус качнул головой. — Он в стабильно тяжелом состоянии. Нужны сутки-двое, чтобы сказать наверняка, — осторожно заметил он, опасаясь давать какие-либо прогнозы. — То есть, все-таки искать другого повара? Прискорбно, — нарочито тяжело вздохнул оберштурмбаннфюрер. Йозеф поднялся так резко, что стул, скрипнув, проехался ножками по полу; закачался, но устоял. Поппи испуганно обернулась, закусив губу. Кохен прошел мимо, оттерев Гриндевальда плечом, но тот не шелохнулся, лишь насмешливо вскинул брови, проводив его взглядом. Во всеобщем молчании старик вышел в коридор и скрылся в палате. Когда тяжелые шаги затихли, оберштурмбаннфюрер отлепился от стены, переступил порог и занял освободившийся стул, вытягивая ноги, словно только этого и ждал всю прошлую ночь. — Фройляйн Голдштейн — как? Поппи неуверенно опустилась на свое место, сцепила пальцы в замок, пряча взгляд за влажными кудряшками, упавшими на глаза. — Она потрясена, — подбирая слова, ответила она несмело; от волнения ее французский акцент проступил острее. Гриндевальда это, кажется, лишь позабавило. Он дернул углом губ и взглянул на женщину, склоняя голову к плечу. — Есть у вас какой-нибудь успокоительное для нее? Чтоб уснула. Альбус отбросил мокрую тряпку, что все еще сжимал в пальцах, в раковину и по свежей привычке коснулся шрама на щеке, поглаживая рубец. — Вряд ли она станет его пить, господин оберштурмбаннфюрер. Она сейчас ни на шаг не отойдет от Якоба, — ответил он. Гриндевальд кивнул и с хрустом потянулся, забрасывая руки за голову. Луч рассветного солнца, пробившийся из-за занавески, очертил напряженный изгиб его плеч, зазолотил волосы, подсветил белесые ресницы. Оберштурмбаннфюрер зевнул, прикрываясь ладонью, и Альбус, неотрывно на него глядящий, почувствовал ответное томление — челюсть свело так, что сил не осталось терпеть, даже Поппи тихонько сцедила зевок в кулак. — Идите спать, вы оба. А еврей пусть последит, — велел Гриндевальд, и тон его голоса неузнаваемо переменился. Альбус моргнул, не сразу понимая, что впервые видит этого человека, да, пожалуй, что, по-настоящему утомленным. Ссутулив плечи, оберштурмбаннфюрер наблюдал за тем, как на сквозняке трепещет уголок сложенных в стопку температурных листков и венчик зацветшей в горшке мелиссы. Потом резко встряхнулся и подхватился на ноги. — Дамблдор, как проспитесь, зайдите ко мне. Надо поговорить о… наших обстоятельствах, — кивнул он и вышел, напоследок легонько хлопнув ладонью о дверной косяк как разыгравшийся мальчишка. Поппи проводила его беспокойным взглядом и обернулась к Альбусу. — Йозеф совсем с ума спятил! — шепотом воскликнула она. Дамблдор слабо улыбнулся: сил злиться на старика не было. Хотя непредсказуемость Гриндевальда в любой момент могла выйти для них боком, особенно теперь, когда ситуация накалилась до предела. Альбус не знал, о чем оберштурмбаннфюрер говорил с Клаубергом да и говорил ли вообще, но собирался выяснить при первой же возможности. Но для начала стоило и впрямь немного поспать, он буквально валился с ног, а в глаза щедрой рукой плеснули взвесь кипятка с песком — так горели веки. Дамблдор шагнул в сторону выхода и понял, что его качает как на палубе в сильный шторм. Поппи, заметив, вскочила на ноги и подхватила под руку. — Ты иди, мы с Йозефом подежурим. Тебе и правда нужно поспать, ты почти сутки на ногах, — улыбнулась Помфри, выводя его в коридор. Альбус не стал с ней спорить, не сейчас, когда его шатало от усталости, а все мысли после тяжелой операции были лишь о том, как бы поскорее свалиться на что-то горизонтальное, и не важно, мягкий это будет матрас или едва оструганные доски. Он добрел до постели, кое-как стянул с себя пропахшие антисептиком и кровью вещи, и упал на скомканное покрывало, вдыхая его теплый, слегка солоноватый от стиральной соды запах. Дальше он помнил лишь сладкую, принявшую его в свои мерные объятия, темноту.

XXXIX

Оберштурмбаннфюрер рассеянно кивнул ему, и Дамблдор, не дожидаясь дальнейших указаний, пересек кабинет и опустился в кресло. Гриндевальд прикрыл фрамугу, дернул штору, притеняя кабинет и длинно выдохнул, потирая висок. Начальник лагеря выглядел выразительно помятым, Альбус впервые видел его таким. Прошлая ночь отыгралась на господине начальнике сполна. — Головные боли? — Вас это не касается, — резковато обрубил Гриндевальд. Он размашисто прошелся по комнате, остановился напротив дивана и принялся расстегивать измятую рубашку. Альбус следил из-под ресниц, не зная, как начать разговор, да и нужно ли его начинать первым? С одной стороны, внутри свербело острое любопытство, хотелось выяснить, что теперь будет с Клаубергом, Ковальски и возводящимся временным госпиталем, с другой Дамблдор лишь примерно понимал, в каком настроении пребывает оберштурмбаннфюрер. Усталость нагоняла на него чисто человеческой злости, но вот насколько оголен напряженный нерв?.. Гриндевальд с глухим раздражением, прорывающимся сквозь его привычную расслабленность, содрал рубашку и неопрятным комом бросил на пол у ног. В одежде казалось, что оберштурмбаннфюрер строен как мальчишка, если не болезненно худ, но теперь, глядя на змеящиеся под кожей крепкие мышцы, Альбус наконец понял, откуда берется его странная, звериная сила. С легким удивлением отметив, что чужие руки успели зазолотиться от загара — сказывалась любовь Гриндевальда вечно подворачивать рукава до локтей, — Альбус прикипел взглядом к молочной коже широких плеч. Без рубашки оберштурмбаннфюрер производил оглушающее впечатление. Крепкий, словно стальной прут, по-змеиному сильный и гибкий, весь укрытый серебристыми шрамами так густо, словно это был искусный рисунок, нанесенный рукой мастера. Альбус заметил крупный рубец, пересекающий спину от правой лопатки наискось до самой поясницы, отстраненно и с профессиональной подоплекой размышляя, как глубока была рана и что могло оставить такой след. Гриндевальд повел плечами, ероша волосы на загривке, и Альбус, опомнившись, спешно отвел глаза, часто моргая. Оберштурмбаннфюрер подхватил из стопки, сложенной на краю дивана одежды, свежую рубаху, встряхнул ее и принялся неторопливо облачаться. В тишине комнаты слышался лишь шорох ткани, далекие окрики часовых, меняющих пост да шелест листьев в кроне растущего под окнами клена. Альбус смотрел прямо перед собой, на угол стола, там, где дерево скололось то ли от времени, то ли от неловкого удара, и старался дышать на счет. Было странно вновь осознать в себе тревожное томление при взгляде на другого мужчину — неожиданное, давящее и крайне неуместное. На этого мужчину. Того, кого ему по роду и племени пристало бояться и ненавидеть, а не пожирать взглядом, испытывая истовое желание прикоснуться. Пусть бы в невинном порыве очертить контур косой мышцы спины, чтобы запомнить, а потом перенести его на бумагу, зарисовывая на память. Дамблдор даже в лучшие свои годы не мог похвастать крепким сложением. Он всегда был тощ и в годы юности страшно этого стеснялся, предпочитая многослойную одежду, что добавляла фигуре стати и объема, но закрепила за ним славу слегка заносчивого денди. Его худое лицо, длинноватый острый нос, резко обозначившиеся после поры отрочества скулы — все это вызывало в Альбусе брезгливое отрицание. Худоба косила ему возраст, из-за чего Дамблдора мало кто принимал всерьез в начале карьеры. При его любви к сладкому и выпечке, подобное казалось невозможным, но было реальностью. Аберфорт — тот пошел сложением в отца. Он был ниже брата на полголовы и имел внушительный размах плеч. В последние годы Эйб подрабатывал плотником и нарастил хороший костяк, таская тяжелые доски, оброс мясом, заматерел, и Альбус на его фоне стал выглядеть еще хрупче и легковеснее. Фейская кость, — мягко подшучивала над ним Ариана, но Альбусу было не до шуток. Он даже волосы отпустил лишь бы сгладить островатые черты. Хорошо, что в война быстро отучила отыскивать свое отражение в зеркальных поверхностях. Дамблдор мысленно упрекнул себя, а мог бы — отвесил смачную оплеуху, и напряженно замирая, не сразу осознав, что оберштурмбаннфюрер уже закончил одеваться и теперь смотрит на него в своей привычной цепкой манере. — Пятьсот восемьдесят пятый… — начал он с неясной, тянущей под ложечкой интонацией, но стук в дверь прервал мысль, давая Дамблдору передышку. — Герр Гриндевальд, вы у себя? — послышался голос с той стороны. Альбус узнал его, но не посмел поднять головы, чувствуя, как скулы наливаются жаром. Оберштурмбаннфюрер пересек комнату и распахнул дверь. Фрау Розье, ждущая в коридоре что-то ему передала и негромко сказала, Дамблдор не различил, — кровь оглушающе токала за ушами, мешая слышать и думать. Гриндевальд глухо чертыхнулся. — Я скоро вернусь, сидите тут, — бросил он и стремительно вышел, хлопнув дверной створкой. Альбус еще долго вслушивался в звук удаляющихся шагов, пока они окончательно не затихли в пустоте коридора. Он еще ни разу не оказывался в рабочем кабинете начальника лагеря в одиночестве. Первой его мыслью стало, что это проверка, но он тут же отбросил ее как несостоятельную: в конце концов, в чем его проверять? Да и шаги он слышал. Сомнительно, что фрау Розье специально так подгадала. Хотя, от Гриндевальда всего можно было ожидать. Сначала Дамблдор просто сидел, пялясь на этот чертов скол на лакированном дереве, потом, отупев от смолистой медлительности времени и монотонности собственных мыслей, бегущих по кругу, потянулся его коснуться. Скол как скол, слегка шероховатый на ощупь, с закостенелыми зазубринами топорщащихся, более светлых на контрасте, деревянных волокон. Альбус длинно выдохнул и наконец отмер. Обвел глазами кабинет, изучая его по-новому. Словно сам теперь был его хозяином. В отсутствии Гриндевальда и это место словно бы потеряло половину своей силы, перестало нагонять такой трепет, стало… обычным. Кабинет был просто кабинетом, неодушевленным, безжизненным без своего владельца. Стол, кресла, диван и книжные полки; тяжелые портьеры на окне, скрадывающие яркий солнечный свет. Альбус поправил сбившиеся на кончик носа очки и, воровато оглядевшись, поднялся, делая пару шагов к ближайшему стеллажу. Что он ожидал увидеть? Уж точно не Шпильгагена, Дойля и Твена, соседствующими со справочниками по прикладной механике и авиастроению. Был тут даже Горький, но на французском, заткнутый в самый дальний угол, Дамблдор бы не заметил, если бы не приглядывался, и не удивительно, при нынешних-то реалиях. Забавно, что Гриндевальд ничуть не опасался хранить у себя литературу, за которую вполне мог отправиться под расстрел. Альбус шагнул вдоль полки: ладони так и чесались взять что-нибудь, спрятать и пронести под робой. Но Гриндевальд заметит, обязательно заметит, слишком уж острое у него чутье. Дамблдор так давно не держал в руках бумажных книг: лишь исписанные собственными заметками тетради и больничные выписки. На мгновение он даже опасливо подумал: а не разучился ли читать вовсе? Думать, жить, в конце концов. Литература всегда имела в его жизни весомое значение, и Альбус искренне страдал без возможности вновь прикоснуться к прекрасному. Он не отказался бы даже от справочника на немецком, пусть хотя бы в нем и говорилось, как собирать военные танки, плевать, лишь бы вновь вдохнуть терпкий запах типографской краски и пробежаться глазами по строчкам. Он уже потянулся было к полке, как резко одернулся, отступил, напарываясь бедром на край стола. Что-то стукнуло, валясь на пол. Дамблдор обернулся, с ужасом глядя на перевернутую коробку. Она стояла на полу, с краю, а он задел каблуком, когда оступился. Крышка отлетела, коробка упала на бок, а из ее чрева, словно букет увядших цветов, торчала стопка перевязанных выгоревшей лентой писем. Лента была лиловой. Письма, нет, не письма даже, а записки — на полупрозрачной, истончившейся и пожелтевшей от времени тетрадной бумаге, — до того невесомые, что Альбус помедлил, прежде чем опуститься перед ними на колени. Дамблдор честно хотел затолкать их назад, закрыть коробку и вернуть ее на прежнее место, но зацепившись взглядом за имя на обороте, замер. Прислушался и, проклиная себя, осторожно подцепил узел ленты, ослабляя и вытаскивая один из бумажных кармашков. Записка была сложена в четверо и была такой потрепанной, что касаться ее было страшно. Заломы бумаги истончились и топорщились волокнами, разъятые трещинами на просвет. Альбус узнал почерк — точно такой же, лишь чуть резче был на его бумагах о назначении, на документах об усиленном содержании. Почерк оберштурмбаннфюрера Геллерта Гриндевальда. И все же кое-что отличалось: мягкая завитушка над «р», наклон менее суров, а чернила кое-где подплыли то ли от времени, то ли от влаги. Альбус понимал, что нельзя этого делать, что Гриндевальд может вернуться в любой момент, застать его с поличным и пристрелить на месте, но напоровшись за это нежное «Гретхен», не удержал в себе злого, вспенивающего кровь любопытства. «Гретхен, — писал незнакомый Альбусу Гриндевальд, тщательно выверяя нажим, — Нас перекидывают в Краков. Сегодня был на последнем прогоне. Наконец-то увидел ее, Грет. Машина — зверь. Двенадцать цилов, десяток метров в размахе, потолок почти одиннадцать!.. Ворчит как старик Казимир, когда проигрывает в шашки. Знаю, тебе не интересны все эти подробности и штучки, но скажу прямо — я поражен. Не будь ты моей любовью, я влюбился бы в эту детку без оглядки несмотря на то, что мы — железная птица и человек, — никогда не сможем быть вместе. Завтра нас перекинут на Восточный. Обещали три прыжка, но я прикинул по карте: меньше пяти не выйдет. Не могу сказать куда, сам не знаю, да если бы знал, не положено, Грет. Почту мою не досматривают (я на это надеюсь, но, если ты читаешь это, Вартак, привет тебе от чистого сердца!), но подробно писать не смогу. Да и письма теперь будут доходить с огромной задержкой. Люблю тебя всем своим сердцем, Моя железная дева, Гретхен, Твой Геллерт» Перечитав записку трижды, Альбус не сразу нашел в себе силы сложить ее и убрать прочь. Странное это было ощущение, заставляющее пальцы неметь и покалывать. Дамблдор никогда не замечал в себе страсти копаться в чужой почте и постигать личные тайны таким подлым способом. На ум тут же пришли слова Генри, что Гриндевальд не тот, кем кажется, не тот, за кого себя выдает; и всегда нужно держать с ним ухо востро. Было ли это желанием узнать его подноготную и наконец прощупать этого пугающего человека изнутри или Альбус уже настолько оскотинился, что не чурался копаться в грязном белье? Взгляд его при мысли упал на скомканную рубашку, брошенную на пол. Дамблдор невесело хмыкнул и вернулся к чтению. Гретхен. Кто была эта незнакомка? Невеста? Жена? Отчего-то о том, что это может быть сестра, Альбус не подумал. Не пишут таких строк сестре, никогда не пишут. Может именно поэтому Клауберг не мог сосватать Гриндевальда? Мысль царапнула изнутри, как острый осколок стекла. Альбус прислушался к звуками за стенами кабинета и, ничего не различив, развернул следующее. «Грет, Это невыносимо! У меня сороковой вылет, двадцать три сбития, а меня опять бросают в качмареки. Курц так и сказал: боюсь, как бы ты, голубчик, не погубил себя и ведомого. А кого я погублю, если летаю как птица? Мне в свободе нет равных, а они: кролик, кролик. Знаешь, я тут один из самых старых. Это странно, не понятно мне пока. Есть один новенький, сегодня едва не разбился. Вбился в облако, закренил, хотел сесть на живот и пролетел полосу. Смотрел, как его выносят из кабины, разбитого, голова в крови. Думал: а если я так же? Будешь меня со шрамами любить, Грет? Ладно, чего это я, тебе такое читать не стоит. О крови с тобой говорить? Глупости, Гретхен, я заговоренный. Расскажи лучше об оранжерее. В прошлый раз ты писала о лилиях. Они расцвели, Гретти? Всегда твой, Геллерт» Летный сленг был Альбусу не знаком, некоторые немецкие слова он и вовсе видел впервые, но труда не составило понять, что Гриндевальд пишет с фронта о вылетах. Значит, и впрямь был пилотом, только Поттер ошибся, и летал оберштурмбаннфюрер в первые годы войны не на бомбардировщике. Про бомбардировщики не говорят «сбития». Истребитель? Пятьдесят вторая — эскадра?.. Дат на записках не было, не было в коробке ни марок, ни конвертов, но видимо когда-то письма были отсортированы в порядке очередности, и Альбус тщательно следил, чтобы ничего не перепуталось. Нахмурившись, он развернул следующее. «Гретхен! Еще семь сбитий и дадут гауптмана, а я не хочу гауптмана, я звезды хочу. И получу. Вернусь домой, уж прости, милая, выжру бутылку кальвадоса. Уедем из Вены, осядем в Швейцарии. Там хорошо. Домик с оранжереей. — Здесь Альбус помедлил, вновь вернулся к стопке, сверяя почерк. Осторожно пролистал оставшиеся — писем было немного, но все они вышли из-под руки одного и того же человека. Странно, что Гриндевальд хранил только их, а писем безликой Гретхен тут не было. Странно и тревожно, хотя Дамблдор, сколько ни прислушивался к себе, так и не смог понять, откуда эта тревога взялась. Впрочем, времени долго размышлять у него не нашлось: оберштурмбаннфюрер мог вернуться с минуты на минуту, и если Дамблдор не хотел попасться… — Прости, сумбурно пишу, мы тут с приятелями отмечаем. Я очень скучаю, милая Грет, сил нет, как хочу увидеться. Береги себя, пожалуйста. Мне снятся странные сны. Ты здорова? Все ли в порядке? PS Я проспался, благо письма не успел отправить. Рихт недавно объявился, сказал, что возвращается в Вену после госпиталя. Ну, и черт бы с ним, но он заедет. Пошли его к дьяволу, скажи, что я передал, договорились? Люблю тебя, жизнь моя, Вечно твой, Геллерт» «Жизнь моя» Альбус сглотнул вставший в горле ком и понял, что у него дрожат руки. Нельзя ему было этого касаться, слишком личное, не для чужих глаз. Но он влез, притронулся к святому. Если оберштурмбаннфюрер узнает — точно голову оторвет и не посмотрит, что больше в лагере за больными ходить некому. Дамблдор, испытывая острый стыд и вину, свернул письмо и убрал в стопку. Колеблясь, потянулся за лентой, но остановился. До этого миг он и мысли не допускал, что холодный и бесстрастный Гриндевальд, думающий, казалось, на сотню ходов вперед и руководствующийся исключительной практичностью, способен на бескрайнюю нежность. Словно то, что Альбус держал в руках своих, писал иной человек, досадливо прикрывшийся знакомым именем. Или у оберштурмбаннфюрера было раздвоение личности, что вполне могло оказаться правдой. Разве может в человеке в тончайшем симбиозе уживаться диаметрально противоположные начала? Разве способен кто-то быть столь трепетен к возлюбленной своей, а после без дрожи размозжить чужую голову на плацу? Да, он хотел понять Гриндевальда, руководствуясь в первую очередь принципом выживания, но только запутался больше. Альбус судорожно вздохнул, кинул быстрый взгляд в сторону двери — за ней было тихо, словно Шухауз разом вымер на этот долгий час. Быть может дальше найдется ответ?.. Другого шанса может и не представиться. Злое любопытство жгло его изнутри, раскрывая ребра. Дрянное это было чувство, глубоко скотское, но страшное по силе — такому невозможно сопротивляться. — Черт, — прошептал он, дрожащими пальцами разворачивая следующий конверт, — Черт побери! Будь ты проклят… «Грет, Я идиот, Грет. Мне дали листья, но главное не это. Вотан великий, я так никогда не пил! Это меня не извиняет, я дурак полный… Но я правда никогда так не пил! Я не знаю, Грет, сколько мы выжрали, но приехали мы, держась друг за друга, чтобы не упасть. Нет, Визе в итоге-то свалился прямо в канаву, хорошо не в парадке, а то пришлось бы чистить его прямо перед награждением, а мы были не в состоянии попасть друг другу по ладоням если на чистоту… Я думал, Белова прямо там удар хватит, когда он нас увидел. Визе полез к нему обниматься. Ты бы видела его рожу, Гретхен! Хотя, я тоже отличился. Знаешь, у фюрера очень маленькая голова (зачёркнуто). Мне дадут две недели отпуску, я приеду, клянусь — приеду! Я летаю-то только потому, что небо на семи точь-в-точь как твои глаза. Люблю, целую, Я очень пьян. Прости, идиота. Геллерт» Листья, надо же. Сколько же Гриндевальду было, когда он их получил? Альбус не был силен в германских воинских званиях и наградах, но помнил из рассказов фронтовых, что листья заслужить трудно даже если ты из местной элиты. А оберштурмбаннфюрер ведь еще зарекался про звезды! Да уж, спеси господину Гриндевальду было не занимать и довольствоваться меньшим он не собирался. И все-таки, кто она — эта Гретхен? Как выглядела? Глаза в точности как небо на семи… Голубые? Светло-серые? Альбус нахмурился, пытаясь представить, но ничего у него не вышло. Не знал он, какое небо бывает на семи, быть может, и вовсе — грозовое, смолисто черное, затянутое тяжелыми облаками. Может, эта призрачная Гретти смуглая, как уголек печи, с глазами, точно спелые вишни, а он тут… А он тут. Читает чужие письма и сгорает от скотской своей тоски и неясно откуда взявшейся, пугающей ревности к незнакомке. Никто ему таких писем не писал да никогда и не напишет. И он не напишет, это Альбус знал наверняка. Надо же, он и подумать не мог, что кто-то Гриндевальду подобный, способен на такое сильное всепоглощающее чувство. Дикое, страстное, необузданное. Пьянящее не хуже ледяного шампанского, выпитого залпом. Даже думать об этом было невмоготу и Альбус, не колеблясь более, вернулся к чтению. «Гретхен, У меня почти триста. Я обошел старину Герхарда, за что он обещал начистить мне морду. Ну-ну, пусть попробует. Я уже скучаю, знаешь?.. Невыносимо знать, что ты где-то там, а я не могу даже на два дня вырваться, чтобы тебя обнять. Я бы гнал к тебе через всю Европу, но… Мне пригрозили, что, если еще раз сбегу — лишат звания, ордена, возможности летать. Я бы бросил все, клянусь, я бы бросил. Ах, если эту переписку прочтут, меня ждут серьезные проблемы, но знаешь, Гретхен, я так устал. Этот настаивал на переводе, но Герман меня отстоял. Я теперь живая легенда, милая. Чувствуешь размах, а? Но я бы все отдал, все бы отдал… Я скучаю по маме. И никогда не прощу отца. Я вернусь и убью его, клянусь. И Рихтера, если он еще раз посмеет…. Грет, расскажи мне что-то хорошее, любимая? Я больше так не могу. Мне снятся дурные сны, голова болит постоянно. Знаешь, вчера в воздухе я… Нет, не буду рассказывать. Это неважно, а ты только встревожишься. Все хорошо, Грет, я скоро буду дома. Со звездами, как полагается. Всегда твой, Геллерт» Рихтер, отец и мать. Дамблдор лишь теперь задумался всерьез, что где-то там, за кордоном, у Гриндевальда тоже осталась семья. По крайней мере, отец. Рихтер? Кто он? Брат? Друг? Имена, имена, ни одной даты. Герман… На ум шел лишь один Герман, знаменитый по всей Европе. Душегубец, властолюбец, паяц. Но Альбус не смел поверить собственной догадке. Вспомнил подслушанный у рампы разговор, и снова не поверил. Не могло быть таких совпадений, или все-таки были?.. Сколько вопросов — и ни одного дельного ответа. Записка была тревожная. Альбус перечитал ее еще раз, замечая, как меняется с каждой строкой ровный почерк, как усиливается нажим и наклон. Словно кто-то толкал Гриндевальда под руку, мешая писать. Словно сам черт сидел у него на плече, нашептывая слова. Дамблдор передернулся от этого сравнения и отложил ее к прочим, берясь за следующую. «Грет, Ты не ответила мне на три письма, я не знаю, что и думать. Дошел до той степени отчаяния, что связался с Рихтом, попросил до тебя съездить. Пожалуйста, если ты это прочтешь, дай мне знать, что с тобой все в порядке? А то я ни спать, ни жрать не могу, так мне хреново. Вчера едва не угробил ведомого, но все обошлось. Так, осколками посекло. Не могу больше, Грет, Напиши. Люблю. Геллерт» Что-то здесь было не так. Альбус нахмурился и взялся за следующую, но та оказалась еще короче. Строки мешались, рвались в путанном ритме, выдавая настоящее безумие, владеющее тем, кто их писал. Дамблдор с тревогой вчитывался, костенея с каждым слогом. Почему Гретхен вдруг перестала ему отвечать? Сильный, красивый, талантливый жених, из хорошей семьи. Почему их переписка оборвалась так резко? Что-то здесь было не так. «Гретхен, Если ты меня разлюбила, то скажи мне об этом, ладно? Если нашла другого, то тоже скажи, я клянусь, что не стану чинить вам препон. Ты же знаешь, я никогда тебя не обижу. Самое важное для меня — это твое счастье, пусть и не со мной. Я выдержу, если ты разлюбила, если была не верна или влюблена в другого. Мне просто нужно знать, что с тобой все в порядке. Я… А, не важно, Грет. Одно скажу: меня переводят. Я постараюсь добиться назначения поближе, но обещать не могу. Навеки твой, Геллерт» Он словно ходил по замкнутому кругу… «Гретхен! Милая! Пожалуйста, ответь мне хоть что-то. Это невыносимо — жить в неведении. С тобой все хорошо? Ты здорова? Геллерт» И снова… «Я солгал, когда сказал, что смогу тебя отпустить. Я тебя почти ненавижу, слышишь? Не могу ни спать, ни есть. Глаза закрываю — ты видишься. Хватит меня мучить, хватит. Я не вынесу больше и дня без ответа. В переводе мне отказали. Если ты не ответишь — я сбегу. Я найду тебя и… Геллерт» И снова… «Гретхен! Да будь ты человеком, сука! Просто скажи мне, что происходит?! Я не могу больше! Ты истрепала мне все нервы! Я сегодня ошибся, потому что не спал трое суток — не спал из-за тебя! Я не могу остановиться, не могу заставить себя не думать, не вспоминать, как мы познакомились. Как ты взглянула на меня впервые, улыбнулась с мягкой теплотой. На тебе было то лиловое платье. Я ненавижу лиловый, Грет, но тебе оно так шло, что я засмотрелся. Впервые вижу человека, которому так шел бы лиловый. Я дарил тебе розы, а нужно было — крокусы. Гретхен, прошу, если в тебе осталась хоть капля привязанности, я умоляю тебя… Я разобьюсь. Я чувствую, что конец мой близок. Столько побед и ни одной серьезной травмы — я точно заклятый, но заклятье это спадает. Без твоей любви я погибну. Это будет твоя вина, Гретхен. Кажется не твой??? Геллерт» И снова… «Я не знаю как на… Мне не (вымарано) Я просто… Грет, я потерял глаз. Калекой я теперь тебе точно не нужен, верно?.. Мне даже не больно. И не страшно. Мне просто никак. Тоска такая, что хоть стреляйся. Пистолет рядом… Там остались… Я не … (вымарано) Я люблю тебя (вымарано) Я тебя ненавижу (зачеркнуто) Гел» Альбус замер, тяжело дыша, словно пробежал кросс на скорость, и с десяток заполошных ударов сердца невидяще пялился в стену. В стопке осталось последнее письмо, но руки так дрожали, что развернуть его получилось не с первого раза. Отчего-то Дамблдор заранее знал, что в нем будет. Догадался? Чутье? Или просто жеманная кокетка Судьба вдруг решила показать себя во всей красе, сменяя маску? Конечно, Гретхен ему не ответила. Каждая строчка в записке — последней записке, написанной дрожащим, более размашистым и неловким, чем прежде, почерком, дышала безумием и безысходностью. Столько боли здесь было, столько отчаяния, что Альбусу пережало горло. Часто-часто моргая, так, чтобы буквы не расплывались, он прочитал: «Дали оберштурмбаннфюрера, дали звезды. А будто в рожу плюнули. Два месяца отпуска на восстановление. Я еду. Жди. В пистолете две пули, Гретхен. Я люблю тебя и искренне ненавижу, Геллерт фон Гриндевальд, оберштурмбаннфюрер пятьдесят второй истребительной эскадры, один из девятнадцати отличившихся»