Огни над Рейном

XXXIV

До этого дня Альбусу не доводилось бывать в женских бараках. Если что-то требовалось передать или кого-то вызывать, то этим занималась Поппи, а Дамблдор словно подсознательно избегал любой вовлеченность в ее дела. История Одди отзывалась отголосками глухой, ноющей боли — так на погоду болели старые переломы, поднимая внутри больше тоскливого раздражения, чем настоящего неудобства. Со все крепнущей уверенностью Альбус осознавал, что останься Криденс в лагере, вновь сойтись с той же теплотой они бы не смогли и не в последнюю очередь из-за того, что происходящее было виной самого Дамблдора. Как и сказал Гриндевальд — его тупостью. Стоило внять предупреждениям и оступиться в ту роковую ночь, но Альбус выбрал спасти одну жизнь — попытаться спасти, — и подставил под удар сотни других жизней. Ничего бы этого не случилось, если бы Одди умерла в лазарете и смешалась с жирной влажной землей, позволив пеплу прорасти пегим лилейником. Ничего бы этого не случилось, если бы Альбус подумал головой, а не тем, чем он обычно предпочитал размышлять, порываясь спасти всех и каждого. Стоило признать кристально чистую в своей простоте истину: всем не поможешь. Терзался бы он меньше, если бы не попытался? Нет, конечно, нет; Альбус винил себя в смерти девочки, но и эта вина угасла бы со временем, забылась, поистерлась за сотней других. Настоящих проблем — и надуманных, крохотных житейских катастроф, и истинных бедствий, коим и являлась стерилизационная комиссия. Гриндевальд велел ему не отступать от Клауберга ни на шаг, и Альбус в кои-то веки внял его совету. Он даже вызвался помогать переоборудовать операционную, тщательно крутился рядом, пытаясь вникнуть во все детали процессов; запомнить и разложить на составляющие, чтобы потом, в нужный момент поменять одну-две шестерни, застопорив отлаженную машину смерти. Они всеми силами пытались оттянуть начало экзекуций, но герр Клауберг оказался настойчив и непоколебим. Следующим же утром он наведался в женские бараки и долго осматривал узниц, выстроенных в ряд перед бревенчатыми домишками. Молчаливая Селма ходила за ним второй тенью, изредка делая пометки в списках. Карл щурился, разглядывая девушек как лошадей на ярмарке, а те дрожали перед ним, отводя взгляд, стоило коновалу подступить ближе. Никто не знал его лица до, но вряд ли смогли забыть после. Для первой выборки Клауберг отсортировал девушек точно скот: по породе, внешним характеристикам и состоянию здоровья. Всего получилось двадцать семь испытуемых — слишком мало, чтобы показать значительный результат, и слишком много, чтобы их жизнями можно было легко поступиться. — Почему они все такие чахлые? — бесновался герр группенфюрер, вышагивая вдоль узниц и потрясая сжатыми кулаками. — У вас что, нет никого поздоровее?! Гриндевальд на отборе не присутствовал, отговорившись важными делами. Вместо себя он отправил Куинни, и та стояла в стороне, не отличаясь цветом скул от меловой крошки и вперив взгляд в мыски своих туфель. В ее золотистых кудряшках играло солнце. Альбус пару раз попытался поймать взгляд фройляйн Голдштейн, но та упрямо отводила глаза, крепко сжимая в пальцах планшет для записей. Лишь однажды вмешалась, когда герр Клауберг начал разоряться, брызжа слюной, что такой «второсортный товар» только в душильни. — В лагере нет газовых камер, — с неожиданным нажимом прервала его Куинни, опасно щуря глаза. Группенфюрер обернулся так резко, что Альбусу подумалось: он сейчас потеряет равновесие и шлепнется всей своей бесформенной массой прямо в дорожную пыль. — Что?! — воскликнул он, сжимая кулаки. Щеки его налились горячечным румянцем, расползающимся по лицу со скоростью акварели на влажном холсте, — Да что у вас за шталаг такой?! Пленные всем заправляют, а газовых камер и вовсе нет? — Мы трудовой лагерь, герр Клауберг, мы не морим заключенных голодом и не истребляем на потеху публике, — сухо заметила Голдштейн, не впечатленная его безумной вспышкой. — Вы забываетесь, милочка! — прикрикнул на нее Карл, подскакивая ближе. Ростом он едва доходил Куинни до подбородка, но наступал с такой свирепой грозностью, что Дамблдор поспешил вмешаться. — Прошу меня простить, но не стоит ли продолжить отбор? Вы сами говорили, что времени нет, так почему бы нам не… — Командование узнает о ваших порядках, о, обязательно узнает! — рявкнул Клауберг, с усилием возвращая себе подобие контроля и вырывая из рук подошедшей помощницы список. — Гриндевальд еще пожалеет, что сбежал из пятьдесят второй!.. Альбус против воли зацепился за эту случайную оговорку, задумался накрепко. Пятьдесят вторая… Он это уже слышал, определенно, но вот где? На фронте? Среди баек солдат? Пятьдесят вторая… Знакомо. О, он и понятия не имел, как скоро получит ответ на свое любопытство. — Ну и дрянной же человечишка! — прошипела Куинни, поднося к губам очередную сигарету. Руки у нее дрожали, но голос оставался ровен и холоден. За последний час она скурила не меньше семи. Альбус кивнул, хотя фройляйн на него не смотрела. Голдштейн, казалось, и целиком ушла в свои мысли, не замечая ничего вокруг. Нервно курила, переступая каблуками по шаткому гравию, не замечая, что ветер раздувает подол ее плиссированной юбки, совсем уж неприлично обнажая по-детски острые колени. — Ишь чего удумал! Сначала ко мне лез, а теперь вот… Мало ему чужого страха. Мало ему зверств… Ух, ненавижу! Удушила бы своими руками!.. Куинни жадно затянулась сигареткой, тихо ойкнула, когда горячий пепел ожег тыльную сторону ладони и затрясла кистью. Лицо ее скривилось в подступающей истерике: брови надломились, уголки губ скорбно опустились, а подбородок дрогнул. Альбус шагнул в сторону, скрывая ее от взглядов расположившейся неподалеку охраны, и осторожно коснулся ладонью затянутого в тонкий шелк блузы локтя. — Фройляйн, — негромко позвал он, — Пожалуйста, не плачьте. — А кто сказал, что я собралась плакать? — Куинни вскинула на него совершенно сухие и очень злые глаза. — Пусть этот ублюдок лучше плачет. Вот бы Геллерт и его пристрелил как собаку бешеную, так нет же, такого ему точно никто не простит… Это мягкое, почти ласковое «Геллерт», сорванное с ее уст тревогой, неожиданно задело Альбуса наотмашь. Он всерьез и не задумывался, какие отношения связывают Куинни и герра Гриндевальда. На первый взгляд выходило, что чисто деловые, но это тонкое, протяжное и зовущее, исполненное глубинной надеждой на избавление — «Геллерт» — не оставляло сомнений, все гораздо сложнее и ближе. И правда любовники? Так и про Винду ходили слухи, а у той, как выяснилось, имелся супруг в городе. Да еще и это кольцо на пальце; позолоченный обод поблескивал на ярком полуденном солнце. Альбус длинно выдохнул носом и мягко сжал чужой локоть, привлекая внимание Куинни. — Мы все уладим. — Все вы так говорите! — неожиданно резко оборвала его фройляйн, — А вместо дела — булки да обещания. Как же я устала… Все такое бессмысленное. И девочки эти… Совсем крохи. Клауберг действительно в первую очередь отбирал для своих опытов тех, кто помоложе. Регулярно менструирующих девиц в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти. Таков был его первоначальный замысел. Суля усиленное питание и рабочие отгулы, он даже сумел убедить пару-тройку дурных малюток внести свои имена в его список смертников по собственной воле. Не так уж и помогла делу пропаганда Помфри: глупые девчонки сами шагали в заготовленную ловушку. Их план сработал, но не до конца. Тех, кто в первую очередь мог подойти Клаубергу, они с Помфри умудрились пристроить по назначениям. Окончательно выбились из сил, но это сработало. Смены на заводах увеличили, брали даже тех, кто никогда не работал на производстве. Бригадиры косились понимающе и вопросов не задавали, а кто проявлял излишнее любопытство — на тех быстро нашел управу Генри. Добрым словом, подкупом или силой, то уже было не важно. Альбус понимал, для чего Гриндевальд это делает. Прикрываясь благими намерениями (хотя, он особо не таился за ширмой человеколюбия, предпочитая открыто демонстрировать свою позицию) он рассчитывал, что проблема решится сама собой. Слабые, немощные и больные были ему не нужны, ими вполне можно было пожертвовать во благо прочих. Знакомая логика полевых госпиталей, Дамблдор не мог его за это осуждать. Но то на войне, а то… Как ни посмотри, оберштурмбаннфюреру везде грезилась выгода, какой исход не подбери. Помфри, чуть хуже смыслящая в мотивах чужих поступков и не общавшаяся с Гриндевальдом лично, живо похвалила предложенный план и бросилась действовать, а Альбус не стал препятствовать и открывать ей глаза на происходящее. Вариантов у них и в самом деле было немного. — Куинни, — понижая голос, начал он, — Вы правда считаете, что это моя вина? Фройляйн Голдштейн от удивления выдохнула густой дым ему прямо в лицо и тут же виновато взмахнула ладонью, принимаясь извиниться. — Простите, милый, простите, пожалуйста, я такая неловкая! Я не… О, вы про _это_? — она нахмурилась, переступила с ноги на ногу, опуская ресницы и косясь в сторону Клауберга и Анселмы. — Это Геллерт вам сказал? Он бывает до смерти резок в суждениях. Но обычно… — Не ошибается? — с горьким смешком подсказал Дамблдор. Куинни прикусила нижнюю губу, взглянув на него из-под отяжелевших после бессонной ночи век, тяжело вздохнув. — Я не знаю, что вам ответить, — честно призналась она, — Утешить вас? Вы ощутите фальшь без сомнения. Знаете, что я думаю? Они бы все равно приехали, так или иначе. Просто ваш поступок… Он был правильным. Вы бы поступили по-другому, если бы знали наперед? Альбус неоднозначно повел плечами, не говоря ни да, ни нет. Он и сам не знал ответа, а перебирать собственные чувства сейчас было не с руки — и без того проблем хватало, с ними бы разобраться. — Не сожалейте о том, что совершили, сожалеть нужно о том, чего не сделали, — неожиданно тихо промолвила Куинни, отрешенно глядя в пространство перед собой. То были не ее слова, Альбус знал это, но спрашивать, кому они принадлежат не было нужды. Утешающе коснувшись ее локтя, Дамблдор отступил, разрывая сгустившийся полог их неожиданных откровений. Стало ли ему легче? Нет, ни капли. Стало ли спокойней? Быть может, чуть-чуть.

XXXV

— Альбус. Дамблдор поднял голову от пухлой тетради, до боли сжимая в пальцах ручку. Свет тусклой настольной лампы делил комнату надвое, рассекая золотистым лезвием — ровно на острие этого лезвия стоял Генри, придерживая створку. Дамблдор выпрямился, захлопнул тетрадь и отодвинул ее от себя, в усталости растер переносицу. Время близилось к полуночи, он как раз собирался уходить. Нужно было занести копию списков Гриндевальду и сговориться о дальнейшем плане действий. Генри Поттер заглянул в санчасть очень не вовремя и Альбус был не в настроении с ним говорить. — Кто тебя впустил? Генри проскользнул внутрь, явно ободренный тем, что его сразу не выставили за порог, и прикрыл за собой дверь, подходя к столу. Альбус поднял голову, смерил его взглядом слезящихся от долгого дня и кропотливой работы с бумагами глаз: выглядел Поттер неважно, но больным или раненым не выглядел. Разве что, слегка похудел и загар как будто выцвел. — Да никто, сам вошел. Поппи уже ушла, а Кохен еще возится, но я тихонько пробрался, никто меня не видел, — улыбнулся Генри. В голосе его звучали ломкие, неуверенные интонации, раньше подобного Альбус за ним не замечал. Что ж, повод для тревоги у Поттера был и весьма ощутимый. — Ну, и зачем ты пришел? — Зачем? В смыс… — Генри осекся, поджал губы, словно не сразу, но принимая возможность Альбуса все еще злиться на него. — Я хотел извиниться перед тобой и все объяснить. — Уверен, что извиниться тебе стоит передо мной и именно сейчас? — усмехнулся Дамблдор, откидываясь на спинку рассохшегося стула. — Я пострадал меньше всех, к слову. — Знаю, я поступил глупо и едва всех вас не подставил, но так было нужно. — Кому? Генри обвел глазами комнату, точно пытался найти ответ здесь, высеченными на стенах, и опустился перед стулом Альбуса. Прижался спиной к ножке, закидывая голову и глядя на хмурого друга снизу вверх. — Мне стоило давно тебе сказать, но все повод не находился. Да и сам понимаешь, ты в лагере человек новый, а мы тут уже столько лет связи строим… — Поттер замолчал, зарываясь ладонью в волосы и немного нервно накручивая отросшие пряди у виска на пальцы, — Здесь вроде как государство в государстве, понимаешь? Оппозиция. Альбус коротко кивнул: не нужно быть большого ума, чтобы догадаться, какими такими делами промышляет Генри, когда око начальства направлено в другую сторону. Не только черный рынок, на том же черном рынке была повязана вся лагерная кухня, однако же подобных привилегий среди поваров не водилось. Альбус не был глуп и терпеть не мог тех, кто играет в темную, особенно если играть приходилось чужими жизнями. Повернись ситуация по-другому и под нож угодил бы не только Криденс, но и они с Поппи и Кохеном, и вот тогда… И все же, Йозеф был прав, когда предупреждал его о Генри. Его все вокруг предупреждали, но Альбус в упрямстве пытался делать по-своему, и что же из этого вышло?.. Мысль о том, чтобы играть по правилам, все чаще посещала его светлую голову, прочнее укореняясь в подкорке. — Сопротивление? Глупости, — фыркнул Альбус скорее, чтобы задеть Генри побольнее, чем от полноты собственного недоверия. И у него получилось: Поттер обиженно вскинулся, извернулся, вцепляясь в ручку скрипнувшего стула. Тень его вытянулась, скользнула по стене, нависая над Дамблдором словно скалистый горный карниз, готовый вот-вот сорваться и погрести безумца под лавиной. — Ты не понимаешь! — запальчиво прошипел он. — А ты не объясняешь! — в тон ему прицыкнул Альбус, усталый и не желающий более продолжать этот глупый, ни к чему не ведущий, спор, — Я терпеть не могу, когда меня или моих друзей используют, Генри, так что хватит юлить и либо объясняй все, либо не говори ничего и уходи. Но больше не возвращайся. Поттер примолк, кусая губы. Он все еще сомневался и понимание этого задело Дамблдора сильнее, чем он смел представить. Генри после случившегося вызывал в нем смешанные чувства: привязанность никуда не ушла, но к ней густо примешивались злость и негодование, пополам с обидой. Ощущать себя пешкой в чужой игре, правил которой ты не знаешь, было неприятно, досадно и больно, и Альбус, считая себя вправе впредь диктовать условия, не собирался отступать. — Тут куча политических, — наконец выдохнул Генри, придя к какому-то внутреннему решению и немного успокаиваясь, — Мы начали формировать ячейку еще до Гриндевальда, при прошлом корольке, но тот рылся глубже, да и наказывал строже, под ним стоило ходить тише мыши. А при Гриндевальде… В общем, ты прав, мы совсем оборзели. Я уже говорил со своими ребятами, больше такого не повторится. Альбус вздохнул и принялся теребить размохрившийся уголок старой тетради, лишь бы чем-то занять руки и не смотреть на чертящий по косой луч света, цепляющийся за темные завитки волос над чужим лбом. Свет лампы вызолачивал длинные по-девичьи загнутые ресницы Генри, красил радужку темных глаз темно-винным, густым оттенком перезревшей черешни с едва заметными желтоватыми искрами вокруг зрачка. Наделял звероватой алчностью, будоражащей нервы. — Восточный фронт сдвинулся и это не шутки, Альбус, — прошептал Поттер, так и не дождавшись ответа. — Скоро союзные войска подойдут совсем близко и тогда нужно быть готовыми. — К чему? — устало уточнил Дамблдор без особого интересам. — Как будто ты не знаешь, что отступающие немцы делают с военнопленными? — невесело усмехнулся Генри. — Они камня на камне здесь не оставят, когда соберутся валить. Вот тогда в игру и вступим мы. Но нужно заручиться поддержкой внутри лагеря, собрать крепкий костяк… Желательно, привлечь кого-то из охраны, но это почти нереально сделать. Сам понимаешь, на хлеб их не купишь, да и в любой момент могут сдать ублюдкам повыше. — Ты всерьез веришь, что нас придут освобождать? Вскорости? — на край губ усмехнулся Альбус, переводя взгляд на лицо Генри, посеченное резким светотеневым рисунком, обостряющим скулы и упрямую линию чувственных губ. — А ты — нет? Это же единственное, во что нужно верить, Ал! — запальчиво воскликнул Поттер, повышая голос. Он обернулся, схватил Альбуса за руку и сжал в своих — крепких и горячих. Прижался к тыльной стороне щекой, глядя из-под ресниц больным, обжигающим своим безумием взглядом. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты мне дорог, правда дорог… Я места себе не находил, когда тебя забрали, все думал, что если из-за меня с тобой что-то… — Не случилось, ни со мной, ни с Поппи, ни с Кохеном. Но могло, Генри. Криденс мог что угодно сболтнуть под пытками, ты об этом не подумал? — прошептал Дамблдор, не зная, чего хочет больше: отдернуть руку или оставить ее в замке чужих ладоней. — А что он мог? Он же ничего особенно не знал, — пожал плечами Поттер и то, каким незаинтересованным сделался вдруг его тон, многое сказало Альбусу. — Ты что, был у него? Виделся? — Нет, — легко солгал Дамблдор, не собираясь упоминать о Йозефе, — Нам просто сообщили, что его переводят и все. — Хорошо, — кивнул Поттер и вдруг прижался к ладони Альбуса губами, на мгновение прикрывая глаза. Ал дрогнул всем телом, но не одернулся, позволяя горячему выдоху опалить чувствительное запястье, а длинным стрелкам ресниц в щекотной ласке пройтись по коже. — Я клянусь тебе, что больше не буду врать. По рукам? — Я оставляю за собой право не помогать тебе в сомнительных мероприятиях, — ответил Дамблдор, тщательно вымеряя тон. Генри запальчиво кивнул и улыбнулся. На мгновение на дне его зрачков мелькнуло торжество, но быстро рассеялось под напором иных эмоций. Он гибко вскочил на ноги, склонился к Дамблдору и прижался лбом к его лбу. — Я обещаю тебе, Ал, больше такого не повторится, — шепнул с улыбкой. — Сейчас надо думать о другом, — одернул его Альбус. Его — или себя? Генри нехотя отстранился и постучал костяшками по обложке тетради. — Да, знаю. Джофранка, дура набитая, заупрямилась. И попалась, — заметил он со вздохом. Альбуса слегка покоробило то, как он об этом сказал, будто это не значило ничего ровным счетом. — Она есть в списке, — подтвердил Дамблдор, в легкой нервозности потянувшись ладонью к шраму. Поттер перехватил его руку, мягко отвел в сторону, и коснулся шрама кончиками пальцев, очерчивая до того нежно, что его касание ощущалось легче прикосновения крыльев вспорхнувшей бабочки. Альбус закрыл глаза, ненадолго позволив себе поддаться обманчивому ощущению сладкого забвения. Генри задел мозолистой подушечкой пальца уголок его глаза, очертил край брови. — Сможешь ее вытащить? — уточнил он неуверенно. — Нет, Генри, не выйдет, — едва заметно качнул головой Дамблдор, — тут даже Геллерт ничего не придумает. — Геллерт?.. — с непонятной интонацией уточнил Поттер, и Альбус резко распахнул глаза. — Герр Гриндевальд. Поттер многозначительно хмыкнул, неприятно кривя губы. — Вы много времени проводите вместе, — заметил он между делом. Альбус резко выпрямился, отталкивая его руку. — Это что, сцена ревности? — не успев прикусить язык, выдохнул он. Генри осклабился, отступил, покачав головой. — Ничуть. Просто подумал, что это странно. — Ты следишь за мной? — усмехнулся Альбус, тоже поднимаясь и крестя руки на груди. — Конечно. Ну, не конкретно я, но мои люди, — не стал отпираться Поттер, — Не все тебе доверяют. Для этого есть основания?.. — Если ты намекаешь, что я сливаю информацию оберштурмбаннфюреру, то лучше бы тебе уйти отсюда поскорее, — резко обрубил Альбус, подхватывая тетрадь и задвигая стул. — Да брось, Ал! Я ничего подобного не думаю! — поспешил отступить Генри, — Просто не всем ты еще примелькался. У ребят много вопросов… Ты здесь недавно и уже так высоко поднялся. Все эти послабления вызывают определенные пересуды. — Поднялся?! — шепотом рявкнул на него Альбус, — Хочешь сказать, что ты забыл, как именно мне это удалось? Генри выставил перед собой раскрытые ладони и обезоруживающе рассмеялся. — Прости, ты прав. Конечно, я помню. Просто ребята… — Да плевать мне на них! — прошипел Дамблдор, давя в себе желание съездить Поттеру кулаком по лицу, — Я пытаюсь спасти столько жизней, сколько могу, и если для этого придется улыбаться Гриндевальду и играть в дурачка, то я готов. — А если не только улыбаться? — неожиданно посерьезнел Поттер, шагнув ему навстречу. Альбус недоуменно уставился в его лицо, а Генри вдруг обхватил за плечи и прижался, опаляя горячим выдохом угол губ. — Черт, Ал, просто не доверяй ему, хорошо? Он не тот, кем кажется. — Я в курсе, — прошептал Альбус, опуская ресницы лишь бы не смотреть в эти темные пожирающие его волю глаза. — И я не идиот, Генри. — Конечно нет, я даже не думал, — тихо рассмеялся Поттер, склоняя голову и неожиданно касаясь края шрама. Альбус вздрогнул, но не отстранился, позволяя чужим губам осторожно повторить путь пальцев, прослеживая неровности кожи. Закрыл глаза, чувствуя, как жар стекает вдоль позвоночника, скручивая узлом внизу животу, как ватно слабеют колени. — Я пытаюсь уберечь тебя, предупредить. Гриндевальд бывает очень убедителен, но не забывай, что он все еще гребаный фашист и нацик. — Это я тоже помню, — шепнул Дамблдор, с довлеющим усилием отстраняясь и раскрывая их недообъятие. Генри не стал его останавливать, — коротко облизнувшись, он улыбнулся и прижался бедрами к краю стола. — Мне пора. И тебе пора, Поттер. — Проводить тебя до ворот? — привычно предложил Генри, но Альбус покачал головой. — Не стоит, чтобы нас видели вместе, — ответил он, и Поттер одобрительно кивнул, словно вопрос был только проверкой. — Ладно, тогда иди первым, а я — чуть попозже. Дамблдор помедлил, но не нашел в себе ни единой причины возразить, кроме звериной настороженности. Не стоило оставлять Генри одного в лазарете, но Альбус и без того смертельно опаздывал, чтобы позволить себе еще полчаса препирательств. Он смерил Поттера тревожным взглядом и сделал шаг к двери. — Да не буду я тут ничего трогать, обещаю, — усмехнулся Генри ему вслед, уловив беспокойные колебания. — Выйду сразу за тобой, минуты через три-четыре. Иди себе спокойно. Альбус не поверил ни единому его слову, но кивнул. Держаться настороже с Генри будет тяжело, но иного выхода нет. Необходимость не доверять никому кроме себя самого начинала постепенно входить Алу в привычку. От мысли, что любой мог его предать — даже Поппи, пусть и не осознанно, — становилось тошно, но это была его новая жизнь и стоило привыкнуть к ней иначе в будущем вероятность распрощаться с головой становилась не иллюзорным исходом. Каждый сам за себя, — разве не так звучала одна из главных лагерных заповедей? Кажется, Альбусу предстояло убедиться в этом на собственной шкуре.

XXXVI

— А-а, пятьсот восемьдесят пятый, я уж думал, вы не придете, — кивнул ему Гриндевальд, поднимаясь из-за стола. — Садитесь, — велел он по начинающей входить в привычку традиции, и точно вежливая секретарша уточнил: — Кофе хотите? Альбус неуверенно кивнул, занимая предложенное место. Он опустил тетрадь на край стола и осторожно откинулся на спинку кресла, отмечая, что не такое уж оно неудобное, как показалось на первый взгляд. Оберштурмбаннфюрер завозился с кофейником, разливая кофе на две чашки. Одну поставил перед Альбусом и вернулся на свое место, сдвигая в сторону бумаги и толстые гроссбухи. Дамблдор опасливо, словно это могло оказаться насмешкой, вдохнул запах кофейных зерен. Напиток был чуть теплый, видно, сваренный давненько, но хуже от этого не становился. Альбус сделал крупный глоток и блаженно прижмурился. Из сладкого забытья его выдернул хрипловатый смешок Гриндевальда. — Стоит начать поставлять вам в лазарет еще и кофе? Альбус облизал губы и качнул головой, позволив себе легкую улыбку. — Не стоит. Я человек не суеверный, но столько проклятий в спину даже мне терпеть тяжело. Новость о послаблении для лазаретных быстро разлетелась по лагерю. Альбус не знал, кто именно проболтался, но догадывался, что кто-то из отпущенных на волю пациентов доложил своим по огромному секрету, что на больничной койке теперь неплохо кормят. Как и все до одури тайное, это быстро стало достоянием общественности, и к лазарету полетели первые пташки. До чего же хитра и изворотлива людская придурь! С чем к ним только не потянулись. Тут были и вывихнутые пальцы, и сломанные носы, и распоротые заточкой бедра, и совсем пустяковые раны: симулянты слезно уверяли, что у них де болит живот и третий день рвет кровью. Все просили на постой, умоляли, ругались, грозились. За этим не иссякающим потоком бесконечных жалоб и просьб, они едва не пропустили гнойный аппендицит и одну пневмонию. Альбус злился и уставал от бесконечной злости, от нужды каждый раз спроваживать за ворота очередного симулянта. У ситуации были и свои плюсы: желающих помогать и ходить за больными оказалось невыносимое множество. Конечно, всем им требовалось разрешение коменданта, и Поппи даже убеждала Альбуса набрать дополнительный персонал, но, во-первых, ни у кого из них не было даже начального фельдшерского образования, а во-вторых, Дамблдор предпочитал держаться особняком и принимать ответственность за новых людей лишь в случае крайней нужды. Кохен поглядывал на него неодобрительно, но с поучениями не лез, а Альбус не собирался ему что-то доказывать. Даже если оберштурмбаннфюрер руководствовался своими домыслами, ситуация играла на пользу всем, и спорить тут было не о чем. Больше не приходилось экономить, запасать сахар и пустой картофель, чтобы подкормить кого-то из больных, вытягивая с того света. Но в словах Генри был свой резон, и Альбус не мог этого не признать. Неожиданное расположение к нему Гриндевальда наводило на объективные подозрения. И пусть в лагере без него хватало немецких ставленников, выглядеть в чужих глазах доносчиком и лизоблюдом Альбусу не хотелось. Благо, с прибытием стерилизационной бригады ситуация поутихла. — Носите с собой оберег от сглаза, — насмешливо посоветовал Гриндевальд, отвлекая от череды безрадостных мыслей. — А вы носите? — не удержался Альбус и запоздало прикусил язык. Предугадать поведение Гриндевальда в ответ на невинную шутку он не брался, но по всей видимости сегодня оберштурмбаннфюрер пребывал в прекрасном расположении духа, несмотря на все свалившееся на их головы невзгоды. Он лишь хмыкнул и повел кистью в воздухе, словно перебирая концы длинной ленты. — Ношу. Как видите, не слишком помогает, — он звякнул чашечкой о блюдце и отмел со лба растрепанную челку, — Принесли список? — Да, — спохватился Альбус, едва не проливая кофе. Он поспешно распахнуть тетрадь на нужной странице и протянул оберштурмбаннфюреру. Гриндевальд осторожно принял ее и вгляделся в резкий наклон чужих строчек. Оберштурмбаннфюрер долго изучал записи, хмурясь все сильнее. Потом, не глядя, ощупью, подтянул к себе одну из многочисленных папок и сунулся в нее, отыскивая карточки с номерами. Альбус молчаливо наблюдал за его лаконичными, кое-где даже откровенно скупыми, движениям, отмечая странное несоответствие. Осознание, что он впервые не испытывает рядом с Гриндевальдом разъедающей душу тревоги, не подбирается в отмашке, накатило на него не сразу. Быть может, легкое возбуждение, гуляющее в крови после встречи с Генри, делало свое дело, ослабляя стальной канат бдительных противоречий, а может то, что они впервые оказался в союзниках с этим странным, непостижимым человеком, меняя фигуры на шахматной доске, позволило Альбусу по-новому взглянуть на обстоятельства. Теперь он наблюдал не из желания подороже продать свою жизнь, а из чистейшего интереса, полурасслабленно раскинувшись в кресле. Отмечал то, что не приметил раньше, сжираемый двойственными сигналами «бей или беги». За Гриндевальдом оказалось интересно наблюдать, пока тот был занят делом. Казалось, чужие взгляды ничуть его не смущали: либо слишком привык, снося как должное, либо просто не замечал, погруженный в гул роящихся мыслей. Размеренность его жестов успокаивала, вгоняя в певучий транс. Альбус засмотрелся на чужие руки, в рассеянности перебирающие картонки с номерами, лицами, оттисками дактилоскопий в грязной рамке синеватых чернил; теперь он нарисовал бы его совсем другим, без грозной черно-белой сути, которая пугала Альбуса своей непримиримостью. В Гриндевальде обнаружилась… мягкость. Или дело было в усталости, которая, безусловно сквозила во всей его позе, но Альбусу отчего-то грезилось, что именно такой оберштурмбаннфюрер — настоящий, без наносных ужимок и фальшивых масок. Хочешь узнать человека? Посмотри за тем, как он работает, — поговаривала Кендра, и сейчас Дамблдор был склонен с ней согласиться. Гриндевальд отвел за ухо прядь волос, но та вновь упала на лицо, короткая, густо вьющаяся и до одури щекотная, золотисто мерцая в отблесках настольной лампы. Оберштурмбаннфюрер раздраженно повел плечом, отмахнул ее в сторону как назойливую муху, раскладывая по столу отобранные досье словно игральные карты. Альбус успел скусать с губ улыбку прежде, чем тот поднял взгляд. — И все-таки, как вы сохранили такой разборчивый почерк, Дамблдор? — устало хмыкнул Гриндевальд, возвращая ему тетрадь. Альбус сглотнул кофейную горечь и прикусил губу: он не до конца понимал, когда оберштурмбаннфюрер изволит шутить, а когда говорит серьезно; на какие вопросы стоит отвечать, а какие можно отрезкалить улыбкой. — Вот этих троих нужно обязательно убрать. Сможете к утру устроить им какую-нибудь внештатную ситуацию? — Гриндевальд потянулся через стол и передал Альбусу бумаги. Дамблдор вгляделся в не слишком четкие фотографии. С тайной надеждой он ожидал увидеть среди них Джофранку, но ее карточки здесь не было. Альбус неуверенно покусал себя за нижнюю губу и все же решил рискнуть. — Господин оберштурмбаннфюрер, могу я спросить?.. — Спрашивай, — в ту же секунду откликнулся Гриндевальд. — Башилова, Джофранка. Возможно ли ее тоже вычеркнуть? — осторожно уточнил он. Гриндевальд долгую минуту мерил его нечитаемым взглядом, потом хмыкнул, и выбрал еще одну картонку, протягивая Альбусу на отлете. — Что еще? Луну с неба? Солнце и звезды? Плитку бельгийского шоколада и лобстеров? — протянул с усмешкой. Альбус не брался читать его интонации. Оберштурмбаннфюрер смотрел прямо, раскрывая этим препарирующим взглядом как острейшим скальпелем по намеченным штрих-пунктиром линиям схода. Казалось, видит всю подноготную, читает как открытую книгу: мысли, чаяния, потаенные желание — всё перед ним как на ладони. Дамблдор ощутил, как невольно загораются скулы. Словно Гриндевальд мог узнать, ощутить, что говорил, как касался его Генри Поттер каких-то полчаса назад. Как его горячие губы скользили по едва затянувшейся, еще слишком чувствительной коже нарожденного шрама, даря то ли боль, то ли наслаждение. Гриндевальд, будто вторя его тайным мыслям, скользнул взглядом по розоватому следу, поджал губы. Выражение его лица изменилось: в складках рта, в изломе бровей, в на миг скорбно опустившихся веках явственно проступила тень досады. — Не сравняется, — заметил он. Альбус длинно выдохнул, давя подкатывающий к горлу нервный смех. Рассуждать о внешности в застенках концентрационного лагеря, где каждый день может стать последним, казалось верхом сюрреализма. Но Гриндевальд рассуждал, рассуждал так, как будто вызволение Дамблдора из этого ада — дело решенное, нужно только подождать отмеренный срок, и тогда он окажется на свободе. Со шрамом на щеке, который — какая жалость! — «не сравняет» и будет уродовать его неземную красоту. — Мало ли их, — через пережатую глотку ответил Дамблдор, поворачивая голову так, чтобы упавшая тень от абажура скрывала скулу. Гриндевальд упрямо качнул головой. — Уродливо. Вам не идет, пятьсот восемьдесят пятый, — вздохнул он. И тут Альбус не выдержал, расхохотавшись. Согнувшись в кресле, он зажал рот, давясь клокочущим в горле смехом словно рыданиями. Оберштурмбаннфюрер смотрел на это со все тем же спокойным отрешением, словно наблюдал не за тихой истерикой, а за скучнейшей театральной постановкой. Альбус, пораженный собственной догадкой, встревоженно затих, рвано вдыхая. — Вы поэтому меня еще не пристрелили? — сдавленно прохрипел он. Гриндевальд в неподдельном удивлении вскинул золото ресниц. — Поясните? — стальным тоном потребовал он. Альбус выпрямился в кресле, провел ладонями по щекам, словно отметая с лица невидимую пелену, мешавшую прозрению. Встретился взглядом с оберштурмбаннфюрером, впервые наедине с этим страшным человеком осознавая, на сколь тонкий лед встает. — Вам нравится играть людскими жизнями как оловянными солдатиками, господин оберштурмбаннфюрер? — выдохнул он, щуря потемневшие глаза. Гриндевальд непонимающе моргнул, а потом неожиданно широко улыбнулся. — В большинстве своем мне плевать на людей, пятьсот восемьдесят пятый. Они меня не интересуют даже как игрушки, — протянул Гриндевальд скучающим тоном, так не сочетающимся с яростной усмешкой, изогнувшей резко очеренные губы, — И вы бы тут не сидели, если бы не ваши талант и улыбка. Альбус задохнулся от ледяной вспышки, пронзившей грудь. Захотелось отшатнуться, уйти как можно скорее, сбежать как можно дальше от этого пронзительного взгляда. Но что-то уже потянуло его, дернуло навстречу, словно острейший рыбацкий крючок, ввинтившийся под ребра, кончик лески которого был у руках у Геллерта Гриндевальда. — Вы… Я не из таких, — дрожаще выдохнул Дамблдор, едва способный справиться с собственным пульсом. Кровь зашумела в висках, сдавливая голову стальным обручем, а кончики пальцев закололо, разбило спастической дрожью ладони. — Каких? — обманчиво ласково уточнил оберштурмбаннфюрер, — Договаривайте, мне жуть как интересно. — Мне не… — Альбус впился ногтями в подлокотники, до хруста прямя спину, словно так мог стать больше, сильнее, крепче. Словно так смог бы воспротивиться чужой давящей воле. Словно так мог умело солгать глаза в глаза. — Мне не нравятся мужчины. Гриндевальд выдержал паузу — прошло, должно быть, не меньше минуты: он молчал, казалось, даже не дышал, затаившись, не моргал и все жег, жег Дамблдора взглядом, и вдруг резко запрокинул голову, от души расхохотавшись. Смех этот плеснул по комнате, ударной волной выбивая из Альбуса последние капли кислорода. Это не имело ничего общего с настоящим весельем. Злой и беснующийся, хохот исторгался из груди оберштурмбаннфюрера сплошным потоком, словно яд разливаясь в воздухе. Альбус, успевший на собственной шкуре выучить, что подобное ни к чему хорошему не приводит, закаменел, до белых полукружий впиваясь ногтями в репсовую обивку кресла. Словно жертва перед неминуемым прыжком хищника — прыжком, который станет последним в ее жизни, — он замер, закусив щеку изнутри. Во рту, мешаясь с горечью, поселился железистый привкус крови. Смех оборвался так же резко, как начался. Гриндевальд выпрямился, изящным, почти женским движением, отбрасывая со лба непослушную челку. — Почему красота в умах обывателей всегда сопровождается желанием поглубже приткнуть в нее член? Я думал, что хотя бы вы выше этого, Дамблдор, — холодно заметил оберштурмбаннфюрер, мгновенно закрываясь и делая глоток из забытой чашки. Альбус даже сквозь застилающий мысли страх осознал, как шатко его положение, и в каком ледяном безумии пребывает разум Гриндевальда сию секунду. — Больше не разочаровывайте меня так. Это ясно? Альбус коротко кивнул, не в силах вымолвить и слова. К ужасу запоздало примешивался стыд. Распаленный, не на шутку встревоженный словами Поттера, он опять совершил ошибку и едва не угодил в ловушку. Когда-нибудь, он научится думать… Хотя, нет, не научится, если уж не соизволил к своим-то годам. Странно, как еще дожил. — Чужая красота для меня как искусство, — с неподельной скучающей мукой продолжил Гриндевальд, покачивая чашку в пальцах и морщась словно от зубной боли. Остатки кофе плескались на дне, тусло ударяясь о тонкие стенки. Оберштурмбаннфюрер коротко облизнулся и допил их одним длинным глотком, — Кто-то хочет трахнуть античную статую? То есть, наверное, такие найдутся, но есть в этом что-то больное, абсолютно неправильно. И вообще, подумайте своей головой, пятьсот восемьдесят пятый, зачем мне вы?.. Дамблдор непонимающе нахмурился. — Взгляните на себя, хорошенько взгляните. А теперь подумайте, блять, чем таким вы можете меня заинтересовать, Дамблдор? По сравнению с другими. Альбус опустил ресницы, заживо пожираемый стыдом. Глупость предположений теперь казалась до ужаса абсурдной и неуместной. Оберштурмбаннфюрер моментально потерял к нему всякий интерес, а Дамблдор — его расположение. Они вновь оказались на разных концах шахматной доски: Альбус — черной пешкой, Гриндевальд — белым ферзем. — Если бы я захотел, то получил бы любую. Или любого. И не стал бы размениваться на лагерников. Дамблдор цепко уловил сквозивший в его словах намек и вскинул голову. Конечно, слухи про фрау Розье и фройляйн Голдштейн появились не на пустом месте. Они обе были эффектными, красивыми и молодыми дамами, и если бы Гриндевальд выбирал, пожалуй, выбрал бы кого-то из них. Или не выбирал вовсе. Зачем ему выбор, когда можно взять все? Они походили ему — они обе. Ухоженные, умные, знающие себе цену и умеющие очаровывать, добиваясь своего не железной хваткой, а нежностью и лаской. Альбус поймал себя на тоскливом изумлении и уже открыл было рот, чтобы выдохнуть извинения, но оберштурмбаннфюрер опередил его: — Знаю, о чем вы думаете. Все об этом рано или поздно задумываются, — пожал плечами Гриндевальд. — Ответ: нет. — Я не… — Винда и Куинни. Ни любовницы, ни слуги, ни красивые куклы, которых я держу при себе удовольствия ради, чтобы тешить самолюбие. Я бы не стал унижать их сильный, чистейший разум подобным, — зло скривил губы оберштурмбаннфюрер, — И вы впредь не унижайте, вам ясно? — Мне ясно, — покорно повторил Альбус, виновато опуская голову. — Что ж, раз это мы прояснили и более неуместных комментариев от вас не последует, вернемся к тому, с чего… На улице прогремел выстрел. Спутать его нельзя было ни с чем иным. Резкий раскатистый звук раздался в ночной тиши, рассыпаясь искрами в знобком воздухе. Отзвуки его забились крохотными песчинками Альбусу в глотку, оседая за адамовым яблоком битой стеклянной крошкой. Оберштурмбаннфюрер так резко вымелся из кресла, что Дамблдор не сумел отследить его хищнического броска. Мгновение — и вот Гриндевальд уже одергивает занавеску, вглядываясь в густую темень, опасно щуря блеснувшие сталью глаза. Хрупнув рамой, он распахнул створку и высунулся за подоконник по пояс. Теперь грубые мужские голоса, спорящие на повышенных тонах, и чей-то тихий, явно женский, плач стали отчетливо слышны. Альбус медленно поднялся тоже и подошел к окну, снедаемый тревожным любопытство и предчувствием неминуемого. Внизу загрохотали шаги, разгорелся свет. Грубоватый немецкий окрик слился с пронзительным женским воплем. — Что, мать вашу, происходит?! — рявкнул оберштурмбаннфюрер, хлопнув ладонью по подоконнику. — Герр Гриндевальд! — то ли позвал, то ли воскликнул кто-то. Все на мгновение утихло, а следом завертелось с новой силой. Оберштурмбаннфюрер метнулся к сброшенному кителю, схватился за пистолет и снял его с предохранителя. Повел глазами и шагнул к двери. По коридору тревожным приливом забились грубые мужские шаги, в глубине которых потерялся отзвук тонких каблучков. Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге показался бледный до синевы солдатик, мимо которого змеей проскользнула Винда. Фрау Розье замерла на пороге, вскинула точеное личико к свету и проронила отчего-то на французском лишенным всяких интонаций голосом: — Геллерт, Клауберг только что застрелил Ковальски.