До Луны и до Солнца

Дом там, где я могу расслабиться и чувствовать себя свободно и безопасно. Где не нужно делать какой-то вид, что-то изображать, где чувствуешь себя на своем месте. Это где тебе не одиноко и не страшно, даже если ты один.

Лиза, 27

~~~       — Алло, Тони. Мне нужна услуга.       Они вылетают назад через два часа после того, как Джеймс подбирает с пола его форменную куртку, обшаривает карманы и всучает ее ему в руки. Попутно пихает в грудь кулаком, но не сильно. В сравнении с той кровью, которая впитывает в спину, бок и рукав черной водолазки, этот удар ничего не значит. Глядя волчьему охотнику прямо в глаза, Брок усмехается.       Они вылетают через два часа после того, как главная бойня этого дня завершается. Джеймс забирает его жилет, его оружие, портупеи для бедер и телефон. Последний — отдает Стиву, когда равняется с ним. Но это случается лишь через минуту после того, как Брок говорит:       — Мне нужно забрать кое-что ещё.       Стив отвечает ему:       — Нет, не нужно.       И он скалится. В его глазах не существует ничего, ничего, ничего кроме неистовой злобы, пока губы кривятся в омерзении до уродства. Казалось бы, сама гордость нации не может выглядеть так, но Стив — выглядит. Джеймс толкает Брока в плечо, понукая идти вперёд. И не выебываться. И молчать. И, конечно же, не провоцировать. Брок и правда делает шаг, а после сворачивает влево, в ту дверь, что ещё открыта. Он говорит Стиву:       — Тогда стреляй.       Но Стив не стреляет. Кивает Джеймсу, чтобы проследил, не подходит ближе и дожидается, дожидается, дожидается… Мертвое волчье тело такое же каменное, как и любое другое, уже остывшее. Это волчица. Совсем малышка. У нее свалявшийся, грязный мех и хвост зажат между лапами. Вероятно, если ее отмыть, то шерсть окажется бурой, такого красивого, насыщенно-коричневого цвета. Вероятно, если ее разбудить, если ее покормить, почесать за ухом и пригласить в безопасное место — это не сработает. Она мертва. Она будет мертвой до скончания времен.       Джеймс, который следит от порога клетки за тем, как Брок подбирает тело, почему-то отмалчивается. Но у Брока так и не получается сдержаться до конца: когда он выходит, когда Стив опускает прицел на грязный ком шерсти в его руках, когда Стив кривится, давая ему пройти мимо — Брок усмехается. Это ведь так забавно? Да уж. Это просто охренительно смешная шутка. Но, к сожалению, не одна из хороших.       Уж Брок-то разбирается. Патрик всегда считал, что у него хорошее чувство юмора. И задница. Вот они, две составляющие успеха в любых отношениях! СТРАЙК спускается на первый этаж к моменту, когда Брок посреди холла сворачивает в сторону выхода. И Родригес говорит:       — Это же не то, о чем я думаю…       И Мэй одергивает его, отвечая:       — Просто заткнись.       Это, конечно же, не помогает. Развернувшись спиной, Родригес подавляет рвотный позыв. Вокруг все еще достаточно тихо, да-да, вокруг них лишь мертвый лес, и поэтому Брок слышит, как он сглатывает желудочные соки и какую-то жрачку, почти переваренную. Ему бы сказать, что тут никто не осудит, что этому месту уже давно плевать и здесь можно проблеваться — Брок отмалчивается. Он выносит малышку-волчицу на руках из ветхого саркофага, построенного какими-то людьми отнюдь не для нее. Следующий за ним шаг в шаг Стив держит дуло у его затылка.       Это все оказывается почему-то удивительно забавным. Скорее всего, это просто нервное. Брок, говоря откровенно, очень пытается сдержаться. Но то и дело все равно пофыркивает — дело не в том, что любовь зла.       Просто волки бывают такие же дурные, как и люди.       А он выбирает, выбирает, выбирает… Трещина, или водораздел, или просто граница — нечто невидимое и ощутимое врастает в плоть пространства между СТРАЙКом и его высочеством волчьим палачом. О стороне, которую занимает Джеймс, вопросы задавать бессмысленно. А Брок как не был, так и не оказывается на чьей-либо, кром своей.       К джету за канистрой с горючим отправляют Родригеса. На самом деле он вызывается сам, потому что ему тошно смотреть на каменное тело маленького щенка-девочки, которую Брок держит на руках. Речи о взрывании не идет, потому что все они — отнюдь не одни из тех людей, которые не оборачиваются, не оборачиваются, не оборачиваются. У них тут весь лес заминирован. Куда ж им взрывать.       Избавиться от тел все равно нужно. К джету отправляют Родригеса. Джеймс уходит вместе с ним, попутно подталкивая его в плечо, чтобы дурень не оборачивался лишний раз. Им нужна канистра горючего, а ещё — последнее желание Брока. Этим желанием является лопата, потому что должна быть выкопана круглая могила, потому, что должны состояться похороны, потому что это был просто щенок, совсем малая волчица, и… Здесь вообще кому-то нужны пояснения? Джек смотрит куда угодно, только бы не смотреть на мертвого волчьего ребенка, которого Брок держит на своих руках. Таузиг — смотрит в упор на изувеченные тела безумных волков. До того, как Родригес уходит достаточно далеко, Брок говорит, не оборачиваясь:       — Не ты один имеешь заложника, Джеймс. Помни об этом.       Ему в ответ Джеймс лишь смеётся. Хорошо так, словно была произнесена знатная шутка. Словесный ответ не звучит. Среди времени их отсутствия Мэй с Джеком оттаскивают две волчьи туши глубже в лес. Таузиг оттаскивает одну, а ещё подбирает волчью лапу и размотавшиеся по траве кишки. Брок бы им помог, честно, но у него маленькая, округлая и металлическая проблема, которая прижимается к его затылку. Стив молчит. Стив открывает рот только для того, чтобы произносить приказы. От него смердит злобой так сильно, что Брок еле дышит и по глупости крепче прижимает мертвое тело малой волчицы к груди.       Не заберут ведь? Не отнимут? Ей очень нужен дом, и ее домом станет земля. Брок выроет для нее глубокую, круглую ямку. Сделает ей подушку из мягкой земли и укроет ее земельным одеялом. Как бы холодна ни была приближающаяся зима, в земле будет всяк теплее, чем в бетонном углу. И когда тело разложится на атомы, трава на поверхности порастет вереском, вереском, вереском.       Хотелось бы сказать, что это легенда, но нет, это настоящая правда. Они и хищники, и брошенные дети бога, они, вообще-то, очень классные, но когда они умирают, в той земле, что становится им домом, ничто больше не растет. Это что-то типа проклятья. Их смерть делает почву бесплодной.       Единственный, кто может выжить в ней — вересковый росток.       А, впрочем… Такое уж проклятье? Вереск лечит их. Он провопоставлен акониту, и в этом сражении он всегда побеждает. Стив, правда, так и не позволяет Броку вколоть себе шприц с противоядием. Брока тошнит и до, и после, и в момент самого размышления — мертвые, похороненные волки становятся почвой для спасения тех, что еще живы. В живой волчьей пасти вереск не цветет никогда, потому что всю свою силу отдает волку.       В мертвой волчьей пасти вереск прорастает крепким и сильным. Целительным.       Через десять минут после того, как Родригес с Джеймсом уходят к джету, раздается выстрел. Сидящий на корточках рядом с кучей трупов Таузиг поднимает голову тут же. Джек давится табачным смогом, который вдыхает. И Мэй — просто замирает, так и продолжая вглядываться то ли в серые, рассветные сумерки, то ли в голые ветки деревьев. Она не смотрит на Брока. Она не поворачивает голову в сторону выстрела. Быть может, она знает. Быть может — молится. Даже не вздрогнув, Брок произносит с усмешкой:       — Четвертый… Теперь уж точно все, а, Кэп?       Смотреть на Стива не получается. Тот держится за спиной, держит дуло на краю затылочной кости Брока, немного под углом — чтобы удобнее было снести ему половину башки, видимо. Вся та забава, которую чувствует Брок, его точно не трогает. Холодный, стальной голос отвечает:       — Нет. Не все.       Потому что Брок ещё жив. Потому что Брок — всё ещё волк. Первое не продлиться долго, второе же останется на будущий век… Рожденный волком — волком и умирает. А Брок, между прочим, всё ещё необычайно прелестно жив. Через пять минут после звука выстрела возвращаются Родригес с Джеймсом. Видимо, волка добивают на обратном пути. Джеймс тащит его, взгромоздив тушу на спину.       Но даже когда сваливает её в общую кучу, даже когда Родригес протягивает Броку лопату, Мэй так и не оборачивается к ним.       Ее сердце бьется еле слышно, с тревожной задержкой. Она дышит глубоко и спокойно. Но Стив ведь не знает, да? Ему не обязательно. Джеймсу — тем более. Мэй с Родригесом во многом сходятся так же, как и расходятся, и все же оба они те ещё ревуны. Просто последние шесть лет приходится как-то держать марку что ли. Приходится держать голову, осанку, а ещё не рассказывать правды.       Если бы Родригес мог, он бы сблевал. Не из-за трупа. Из-за возраста. Ситуации. Омерзения.       И если бы, если бы, если бы Мэй могла, она бы…       — Подержишь её, пока я копаю?       Вот о чем Брок спрашивает у Родригеса. Тот отшатывается, вонзает лопату в холодную землю и уходит прочь, куда-то к Джеку. Вместо балагурства и любых нервных слов звучит лишь его молчание. Это много страшнее. Но проблемы не принесет. СТРАЙК знает протокол. СТРАЙК будет следовать ему и ради, и вопреки. В чём он заключается? С тяжелым вздохом Таузиг уже тянется подняться на ноги, но Мэй оборачивается. Она в порядке. У неё светлое, спокойное лицо. И, направляясь к Броку, она хлопает Таузига по плечу, а ещё говорит:       — Давай, я подержу.       Она улыбается. Брок смотрит чуть ниже её правой ключицы, поближе к центру груди — где-то там очень медленно бьется сердце, которое не может ни разогнаться, ни забиться в рыдании, потому что кое-кому из присутствующих вовсе не обязательно знать, что у них тоже есть слабости. Вероятно, они это знают и так. Вероятно, они оба, и волчий палач, и волчий охотник, уже все отлично поняли. Когда Мэй подходит к нему и протягивает не дрожащие руки, Брок отдает ей щенка. Это девочка. Она выглядит крепко спящей, но она же — по-мертвому каменная. Приняв её к себе, Мэй мягко покачивает её на руках и шепчет еле слышно:       — Привет, малышка.       Брок просто хватает лопату за рукоять и уходит вперед. Подальше от горючего, которым Джеймс заливает кучу тел. Подальше от этого здания, этого проклятого смрада аконитовой пыли, что так и витает в воздухе, подальше просто и… Подмерзшая трава двоится на его слуху своим хрустом. Стив следует шаг в шаг. Мэй как бы тоже, но она идет, а не преследует. На ее руках мертвая малая волчица и в её руках нет пистолета.       Подходящей поляны найти так и не удается. Брок уходит достаточно далеко от того пожарища, которое загорается, потому что Джеймс бросает его зажженную зажигалку в лужу горючего. Свою тратить брезгует. Или ему просто жалко? Броку уже как бы и нет. Ему скоро помирать. Все окружающее пространство выглядит до неебического забавным, потому что у него шалят нервы, а ещё его тошнит. У него болят легкие. В глазах так и стоит мутная пелена.       Будет ли хороший дом под деревом? Брок не знает его названия. Его привлекают толстый ствол и крепкая кора, поросшая мхом. Ни поляны, ни тех, кто смог бы прийти в гости, ведь тут никто не живет… Но дом — это дом, верно? Когда он выбирает место и начинает копать в шаге от корней, Стив смещается. Откидывается плечом на дерево. Встает к остальному лесу задом, а к Броку передом. Это, кажется, было в каких-то сказках, но там всегда врали, так и стоило ли их читать… Не то чтобы это вопрос. Это констатация факта. Брок бы произнес её вслух для той Мэй, которая продолжает ворковать с мертвой волчицей с момента, как берет её на руки, но ему не хочется лезть. Эта крохотная волчица уже мертва. От пары-тройки лживых сказок её жизнь никак не изменится.       А Стив смотрит в упор. То ли на Брока. То ли на хрусткий, быстро расходящийся ввысь костер, что горит за его спиной. Безумные волчьи тела полыхают, буто сухие бревна. У Брока на кончике языка всё ещё ощущается послевкусие отравленной крови. И от каждого нового движения лопатой будто сильнее расходятся кровоточащие раны на спине и руках.       Ему хочется верить, что Стив не заставит его срывать с себя одежду, когда кожа покроется корками крови, но в это почему-то вовсе не верится. Отдирать, наверное, придется на живую.       При условии — что сделка не сработает.       Как будет в реальности? Длины лопаты не хватает. Ему приходится сделать могилу овальной, а после спрыгнуть внутрь, чтобы выкопать ее как можно глубже. Даже в присутствии рассветной, осенней прохлады лоб покрывает испариной. Хотя, есть вероятность, что у него жар. Проверить это не получится, но Брок совершенно точно не замечает, в какой момент вместо Стива у дерева оказывается Джеймс. Тоже опирается плечом на кору. Тоже — держит в руках пистолет.       Уже выкопав достаточно, Брок с тяжелым выдохом распрямляется. Выкидывает лопату из могилы на землю. Поправляет пояс брюк сзади — он влажный от крови. В трусы уже тоже налило достаточно. Патрику их в таком виде вернуть не получится, придется покупать ему новые. Когда-нибудь в следующей жизни? Подняв к Джеймсу глаза, Брок говорит:       — Подашь руку?       И Джеймс с недобрым оскалом отвечает ему:       — Могу подать пулю.       Где-то у Брока за спиной Мэй рассказывает мертвой волчице, спящей на её руках, об океанах. О небесах и птицах. О джунглях. О пустынях. И, впрочем, обо всем, обо всем, обо всем — о человеках не говорит ни слова. Только важные звери да необъятный, прекрасный мир.       Из могилы Брок выбирается сам. Забирает из рук Мэй волчицу, укладывает её в свою форменную куртку и мягко спускает на самую глубину, держа за рукава. Без резкости, без жестокости, только забота, забота, забота — когда волчица оказывается на дне погребальной ямы, Брок медленно вытягивает куртку из-под ее тела. А после закапывает.       Джеймс говорит, всё так и глядя на него:       — Уродец.       Они вылетают назад через два часа или около того. Вначале дожидаются, пока догорает костер. Джек пытается осмотреть его, Брока, спину, потому что крови наливает столько, что брючина с боку становится влажной, но Стив не позволяет подойти, да, в общем-то, и сам Брок говорит: нормально. Все в порядке. Там ничего смертельного.       Всюду, где нет ни волчьего палача, ни волчьего охотника, ни людей в целом — ничего смертельного.       За штурвал на обратном пути садится Джеймс. Он и не хотел бы, но Стив отсылает его приказом. Уже усаживаясь в кресло и глядя на них, замерших посреди джета, Броку на миг кажется, будто они сейчас подерутся, но, вероятно, это просто обманка. Все, о чем им стоит волноваться, так это прошедшая миссия. Стива хотели подсидеть, Стива хотели убить, Стива хотели наказать, а может это просто был чей-то недосмотр, но — недосмотров таких масштабов не существует. Уж точно не в ЩИТе.       Весь найденный архив забирают с собой. На Брока не надевают наручники, но весь полёт Стив сидит ровно напротив и держит его на прицеле. А за полчаса до посадки — отзванивается Тони. Он просит поиграть с камерами одного из нижних этажей Птичника, когда они прилетят. Он обещает рассказать позже, что случилось. А ещё он говорит между делом:       — Всё, что я просил тебя найти, пришли мне на защищенную почту. Да, по Патрику, Джо и Майку.       У Джека дергается плечо. Это, конечно, совпадение. Просто тайминг друг на друга случайно накладывается таким образом, что Стив говорит, а Джек дергается. Здесь нет вообще ничего подозрительного. А даже если и есть, Стив смотрит только на Брока, но, вот ведь загвоздка — Брок искренне не понимает, о чем он говорит. Кто такой Майк? Кто такие Джо и Патрик? Просто имена. Ничего личного. Ничего знакомого.       Под конец этого дня у Брока уже ничего не останется.       — Послушай меня сюда.       Джет опускается на посадочную полосу, но никто не сдвигается с места. В Вашингтоне ещё нет и полудня. Да-да, до полудня ещё достаточно далеко. Стив поднимается на ноги первым. Не оглядывается. Делает четыре шага вперёд и становится прямо перед Броком. Он говорит, и говорит, и говорит.       — Джеймс отконвоирует тебя на нижние этажи.       Брок думает о том, что у него пистолет снят с предохранителя. Так было на протяжении всего полета. Так было, когда Стив взял его на прицел посреди коридора первого этажа. Так есть и сейчас — холодное дуло упирается ему меж глаз. И все равно стоит отдать Стиву должное, потому что это дуло заботливое, оно почти нежное и прижимается еле-еле. Впрочем, это вряд ли ради Брока. Лишь ради того, чтобы раньше времени не оставлять следов.       — Ты будешь вести себя тихо и послушно, понятно?       Пожалуй, самая большая ошибка, которую Брок совершает в собственных размышлениях, это глаза. Он ведь думает, что у них будут глаза-червоточины. Он и правда боится этого, потому что всегда страшно видеть, как прошлая, не столь давняя любовь восстает против и обращается — то есть длань возмездия. В реальности же глаза Стива остаются живыми, озлобленными и жестокими. Они ничуть не похожи на червоточины, на бездонные, черные пропасти.       Это обычные глаза того человека, которого Брок любил из года в год.       — Тебе не нужны эти проблемы, Брок. И шумиха не нужна. Поэтому ты будешь вести себя тихо, уяснил?       Вот что Стив говорит ему. Ещё вначале, или в середине, а может и под конец он протягивает к Броку вторую руку. Теплые пальцы цепляют за подбородок без жестокости, но, будучи её воплощением, им совсем не за чем стараться. Брок смотрит ему в глаза сквозь пистолет, сквозь всё пройденное вместе и сквозь всё настоящее, паршивое. Зачем это ему, а? Подобный вопрос понятен, но до идеального глуп — Стиву не хватит одного волка, привезенного в Птичник. Он хочет похвалы, он хочет ещё одну звезду на грудь и дополнительные регалии за достижение. Медленно растянув губы в усмешке, Брок говорит:       — Руку убери. А то кисть откушу.       У Стива вздрагивает плечо. Так, будто он вот-вот врежет вновь, уже прикладом и опять по лицу. Но все-таки не бьет. Зачем ему эти проблемы, верно? На выходе из джета плечом к плечу с Джеймсом, Брок смотрит вперёд, не смотрит на Джека, а еще думает — миссия и правда была фикцией. Вероятно, прежде чем разбираться с ним, Стиву стоит разобраться именно с этим. А то неправильно как-то получается, ну. Разве же у кого-то есть право нападать на Капитана Америка? Нет-нет, тут имеет место быть наказание, тут должны быть наложены санкции, порождены взыскания и бла-бла-бла.       Брок соглашается остаться смиренным и покорным, потому что у него есть план.       Но — стоит ведь знать своего врага в лицо, так? У него есть догадки. Возможно, Джеймс жаждет поквитаться лично. Возможно, Стиву не нужна вся эта сфабрикованность, возможно, Стиву не нужны все эти вопросы о том, как же он мог — упустить мимо глаз того волка, с которым и работал, и жил, и трахался на протяжении почти шести лет. Подобное ведь точно заставит Фьюри усомниться в его профессионализме. О Пирсе и говорить не стоит.       Положение Стива становится шатким. Это забавно даже. По крайней мере Брок думает так, думает о собственном нервяке, о гормонах, обо всей той чуши, которая не позволяет ему воспринимать обстоятельства достаточно серьезно… Ему грозит — смерть. Это будет сожжение, это будет погребальная игра, это будет распятие или выстрел в упор. Пока едут на лифте все вместе, да-да, прямо на нижние этажи, Стив отдает СТРАЙКу приказ заявиться к себе в кабинет до написания отчетов. Уже там, в своем кабинете, он расскажет им ту сказку, которую им придется написать. Это будет сказка не про волков. Брок и хочет сказать, что поглядел бы на такое чтиво, но отмалчивается.       Когда лифт останавливается на одном из нижних этажей, Джеймс выталкивает его из кабины ударом в плечо. Никто больше не выходит. Броку еле удается удержаться на ногах. А этаж на самом деле не такой уж большой, он, говоря откровенно, совсем крошечный. Три волчьи допросные, около пяти обычных. Каждая обставлена как полагается: тут им и шланг с лейкой, обитые кафелем стены и пол, а ещё решетка слива.       Поверх нее обычно стоит прикрученный к полу стол. Чтобы все выглядело более цивильно и менее безжалостно.       Чтобы была иллюзия — переговоров.       Камеры на этаже не работают. Джеймс молчит, пока ведет его и пока доводит его до одной из дверей. Останавливается рядом с ней, открывает ключом, но ручку не трогает. Брок и раздумывает о том, чтобы открыть дверь самостоятельно — его смущает аконитовый налет на металле. Перчатки остаются в одном из карманов разгрузки. Стоит ли выебываться или лучше будет покориться? Он так и не выбирает. Его выбором становится бездействие. Выждав секунд десять, Джеймс кривит губы и открывает дверь сам. Она открывается внутрь, чтобы изнутри было сложнее выбраться. Джеймс бросает кратко:       — Погань.       Весь этаж заполняется смрадом злобы и отвращения, которые источает его тело. Внутрь волчьей допросной он вталкивает Брока, хватанув его за шкирку. Брок буквально чувствует, как натягивается ткань водолазки, прилипшая к спине. Наросты только-только свернувшейся крови отрываются как будто вместе с мясом.       А после дверь захлопывается. Вот и всё, вот и всё, вот и…       Камеры, находящиеся под потолком кафельной коробки допросной, включаются, как только кабина лифта увозит Джеймса назад, в большой мир проблем, сложностей и вопросов. Беспокоит ли его тот факт, что Стива пытались подсидеть? Брок думает о том, что у него вся спина красная. Это тоже забавно. Почти как первоапрельская шутка. Только до апреля еще далеко. И смеяться оказывается некому.       Камеры, находящиеся под потолком — они действительно включаются, но поверить в то, что их картинка выводится на экраны охранного поста Птичника, у Брока не получается. Скорее всего, за ним следит Тони. Или сам Стив, одним глазом и в процессе решения других вопросов. Или даже Джеймс? Брок думает о том, чтобы сделать какую-нибудь глупость, но понимает, что это бессмысленно.       Он может вести себя как буйный пленник.       Он может вести себя как деловой человек.       Вообще-то, он — волк. Ни Стиву, ни Джеймсу знать об этом не обязательно, но, впрочем, они знают уже. Насколько велика его волчья форма, какого цвета у него шерсть и как ярко могут светиться алым его альфьи глаза… Блять. Да просят его все мертвые боги, но, блять — он напрочь забывает подумать о том, что Стив с Джеймсом узнают его. Да-да, после той встречи в подворотне, около недели назад, в Шеридане, они узнают его с легкостью.       Брок просто забывает подумать об этом в череде всех этих событий… Они ведь забавные, так? Он летел в джете несколько часов, играя со Стивом в гляделки. Он будет находиться в этой кафельной клетке ещё несколько часов, или несколько дней, или несколько месяцев. Когда дверь захлопывается, Брок со вздохом оглядывает пустое пространство, проходит по периметру, стучит костяшками кулака по стенам, но это так, на пробу. Конечно же, стены здесь не картонные и даже не гипсокартонные.       Это прочный, стопроцентный бетон. С вероятной прослойкой из металла.       И все же дверь закрывается. Он мог бы нассать в углу. Он мог бы биться головой о стены до момента, пока не треснет череп. Он не мог бы, на самом деле он может: горланить песни, сыпать матом, дрочить или блевать, вот, да, к слову, сблевать ему бы очень даже не помешало… Его арест проходит, будто по методичке. Конечно, с поправкой на ветер, местность и труп малышки-волчицы, который ему оказывается необходимо закопать. Больше ведь о ней заботиться некому, так? Брок заботится о ней. Брок прямо посреди джета, да-да, прямо посреди перелета назад в Вашингтон, точно видит тот миг, когда Джек поворачивает к Стиву голову. Они сидят на одном ряду, потому что Стив запрещает кому-либо садиться рядом с Броком, но СТРАЙК предусмотрительно отсаживается подальше от гордости нации. Мест не так много и поэтому между Стивом и Таузигом оказывается лишь одно свободное. А Джек поворачивает голову. Джек произносит:       — Я рассчитываю на нашу договоренность, Капитан Роджерс.       И Стив отвечает ему, не отводя взгляда от Брока:       — Тогда вам стоит молиться, что эта паскуда не станет жертвовать вами ради веселья.       Это происходит уже после звонка Тони. Они подлетают к Вашингтону. Брок и так-то не собирается рыпаться, потому что подобный исход очевиден — даже у крепкого слова Стивена Гранта Роджерса есть условности и подпункты, написанные мелким шрифтом. А Джеймс и вовсе ебанутый. Что ему стоит направить джет вертикально к земле? Ну, да, волка они со Стивом потеряют, выпрыгнув по пути. Но волков много, всегда можно найти нового, чтобы повеселиться.       Поэтому всё и проходит, как по методичке. Стив может собой гордиться. Брок думает о том, чтобы нассать перед дверью и посмотреть, как они с Джеймсом вступят в его мочу, когда придут, но выбирает совершенно другое.       Он садится на стул. Он отодвигается от стола собственным телом, потому что стул не двигается — он тоже прикручен к полу. И его взгляд поднимается к идеально чистой поверхности металлической двери. Она, естественно, закрыта. Выбивать её не было бы смысла, даже если бы Брок хотел сбежать, потому что она толщиной с половину двери для банковского сейфа. Это ведь ЩИТ, а? У них для волков самые лучшие условия пребывания.       Присутствие за столом в одиночестве не приносит мыслей. Ситуация всё ещё патовая, но, впрочем, нет, дело отнюдь не в этом — здесь просто небезопасно. Внутренний волк отказывается скулить, не желая давать кому угодно повод разыскать свою слабость. Внутренности укутываются в цепи, будто в одеяло, и отказываются тоже — чувствовать. Для подобного ещё не время. Для подобного время, быть может, не наступит никогда. Все происходящее сейчас остается чрезвычайно забавным до момента, пока Брок не садится за стол.       И просто не выдыхает.       Что у него ещё есть, что у него осталось и каков его вес? В какой бы момент Стив с Джеймсом ни решили прийти, он должен быть готов. Поэтому он выдыхает. Раз, другой, пару-тройку десятков раз — тогда становится спокойнее. Перед глазами раскрывает невидимая чужому вниманию карта то ли ходов, то ли повреждений. У него глубокий след волчьих зубов на одном плече. У него кровоточащая рана от выпущенной Джеймсом пули на боку. И вся спина, будто железнодорожные рельсы — исполосована волчьими когтями прямо вдоль позвонков. Про подранный волчьми клыками затылок и говорить нечего.       Однако, он побеждает трех безумных волков — однако, это теряет свою значимость. Возможно, к моменту, как Джеймс со Стивом придут за ним, все его раны заживут. Возможно, спина так и останется зудеть болью да регенерацией. Что у него ещё есть? Он, вообще-то — очень деловой волк. И он будет торговаться.       Проходит часа четыре, а может и пять, когда дверь открывается. До этого момента в коридоре не слышатся шаги. Даже лифт не открывает собственную дверь. Видимо, пожарная лестница спускается и до этого подземелья. Как говорится, пожарная безопасность всюду необычайно важна, но — как говаривал Патрик, кибербезопасность ЩИТу очень нужна. На пороге, правда, оказывается не он. В замке поворачивается ключ, нажимается ручка, и вот он, весь волчий род, и вот она, вся волчья суть! Да восславят мертвые боги их густой мех! Да благославят их мертвые боги на долгую жизнь!       Наташа открывает дверь нараспашку.       У неё на руках черные тактические перчатки с пальцами.       Она смотрит на Брока в упор. И говорит:       — Три минуты. После блок питания камер перезагрузится. Выходишь?       От неё пахнет напряжением. Беззлобным, почти привычным, но возведенным в абсолют. Только с её приходом Брок замечает — в этой кафельной клетке нет запахов. Либо потому что здесь ещё ни разу никого не убивали, либо потому что уборщики используют хорошие чистящие средства. А ведь стерильностью здесь тоже не пахнет… Здесь не пахнет ничем. Это место замирает вне пространства и времени — ровно как и тот лес на севере Миннесоты, из которого они вылетают тем же полным составом, каким прилетают изначально.       И чья это заслуга, а?! Дело не в этом. Не в почестях, не в благодарностях, и даже не в скидке на сделку. У Брока в мыслях не существует ни единого другого варианта событий — лишь тот, где он обращается и защищает. Это не жертва. Это не геройство. У него есть пара, вот какая оказия с ним случается.       И на протяжении пяти лет у него снова есть дом.       Самое желанное, самое невозможное и дорогое — какую цену за это можно согласиться заплатить? Возможно, с ним что-то не так, раз вернуться домой у него получается рядом с волчьим палачом и волчьим охотником, а не подле того же Патрика. Но даже если с ним и правда что-то не так, Брок не чувствует ни злости, ни хотя бы сердитости. Он классный. У него была классная, богатая на опыт жизнь. Люди ведь так себя утешают, когда, обернувшись назад не желают смотреть на все дерьмо, с которым им приходится столкнуться? Да здравствует опыт боли! Да восславят мертвые боги опыт лишения, насилия, преследования и диктатуры! Они говорят, что — опыт дорогого стоит.       Но вряд ли какой-то опыт имеет ту же дороговизну, какая есть у счастья.       А Наташа приходит за ним. До этого говорит, что не станет вмешиваться, и всё равно приходит. Её присутствие на пороге дает надежду на то, что с волками ещё не всё потеряно. Всё присущее человекам травит их, конечно, но у них мощные лапы, пушистые хвосты и человеками они никогда не станут. В этом есть определенное благо, потому что быть человеком — незавидная, глупая и паршивая участь.       Возможно, Наташа приходит часов через пять. А может — через четыре. Брок рассчитывает время по наитию и без должной уверенности. Самым главным становится то, что к моменту её прихода, он давно уже успевает успокоиться. Нервозность оседает на костях еле ощутимым осадком. Забава происходящего больше не ощущается. Он, вообще-то, в опасности, в опасности, в опасности…       Глядя Наташе в глаза, он говорит:       — Остаюсь.       Это сделка не со смертью, но с волчьим палачом. Брок выторгует у него безопасность за собственную шкуру, а ещё не лишний раз припугнет. Стив на него очень зол, поэтому купится. Даже если у Джеймса будет мнение, решать все равно будет Стив. Он ведь тут власть все-таки. Он тут самый главный. До момента, пока живой.       Наташа отмалчивается. Смотрит на него ещё секунд десять, после закрывает дверь и вставляет ключ в замочную скважину. От того, как ключ проворачивается, у Брока внутри ничего не вздрагивает. Он очень деловой волк. И он был готов к этому ещё почти шесть лет назад. В тот самый день, когда не сбежал. В тот самый день, когда решился — попробовать.       Шутки ли, нет-нет, вот если серьезно — как дорого нынче стоит вернуться домой? Он возвращается. Он учится лгать, он учится притворяться, а ещё вновь, и вновь, и опять закрывает глаза, утопая в ощущении — это дом. Заботливый. Теплый. Сладкий. И любящий. В уродливом мире, который не меняется, лишь наращивая ядерное оружие и кровожадность, ему выпадает шанс выбрать счастье.       Наташа уходит прочь так же бесшумно, как и приходит.       Брок остается сидеть в тишине, с еле заметным запахом напряженной волчицы, витающим под носом. Он рассчитывает, что ему станет скучно, но размышление оказывается занимательным. Как лучше себя подать, как лучше говорить, как лучше — выкупить чужую безопасность? Незадолго после ухода Наташи, наконец, перестает зудеть бок и рука. Дышать, правда, легче не становится. Ему всё ещё нужно проблеваться, но он сглатывает. Пару раз утирает рукавом водолазки глаза, которые слезятся каким-то кровавым гноем.       Когда из коридора раздается звук открывающейся двери лифта, в кривом отражении на поверхности стола его лицо чистое. Он готов заключать сделку. Он очень деловой, разумный волк.       Но вместе со звуком чужих тяжелых шагов его всё равно настигает мысль — луна да солнце. Неприятно получится, если ему не удастся увидеть их на небосводе ещё хотя бы раз до смерти. Потому что те Луна и Солнце, которых он увидит, когда откроется дверь кафельной клетки… Они ведь ненастоящие. Просто реплика.       А ему хочется увидеть те, что висят на небе. Ему хочется спеть им всё так же сильно, как и прежде, как и в каждом дне своей долго жизни — спеть волчью песнь о великой любви.       Жаль, ни до луны, ни до солнца его вой не дотянется. Там очень большая дистанция. Еще и линия Кармана эта, дурацкая. И космос весь, тоже дурацкий. Грустновато так умирать, вообще-то.       Не сказав о любви длиной больше века.