До Луны и до Солнца

лично для меня дом — это место, люди, где ты нужен, где в тебе нуждаются. дом — это ощущение, а не место, я так думаю.

Рин, 21

~~~       Злиться на них долго не получается. Брок просто любит их сильнее, чем злится — Броку просто и правда нужен самоучитель для тупых собак. Пока его род умирает под руками Стива, он нежится с ним в постели или целует его руки, пахнущие то ли кровью, то ли стальной нитью гарроты. Пока его род умирает по руками Джеймса, он целуется с ним в кухне по утрам или дразнит его полюбовными словами, чтобы спарринг был интереснее.       Самоучитель тут, конечно, не поможет. Да и преподавателя нанимать бессмысленно. Брок определенно не самый сильный из волков живых или мертвых. Он не самый умный, у него не самая крепкая порода, к окрасу шерсти есть вопросики. Пожалуй, его исключительность в том, насколько он глуп — второго такого волка, дурного до самого дна пропасти, сыскать не получится. Или, быть может, эгоистичного? Или, быть может…       Какие эпитеты здесь подойдут лучше всего? А парность, это ведь не панацея. Конечно, пара для волка является лучшим партнером и бла-бла-бла, но без пары можно жить.       Он решает попытать удачу с парой.       Это похоже на безбрежные берега мирной реки. Утонуть в ней ощущается, будто счастье или благословение мертвых богов. Но, уже утонув, не удается не заметить — лишь иллюзия. С другими волками такого не случается уж точно, у них пары не монстры, даже если люди, и их мирные реки остаются собой, остаются настоящими реками, но у Брока исключительная ситуация. Его река — это смрадное, отравленное болото. Забава ведь, правда? Он мог бы быть самым умным из волков. Он мог бы быть самым красивым или мог бы иметь завидную силу. Порождать самый крепкий помет или быть таким же обворожительным, как Патрик? Уж ему-то в обворожительности равных никогда не было. Говоря по секрету, до него не дотягивал и сам Джеймс, хотя казалось бы… Пожалуй, Патрик и правда был в этом исключительным.       А Брок был исключительно глуп. Это и правда было очень смешной шуткой, потому что при всей истории его жизни, при всех имеющихся у него навыках, при всем вообще, что только было у него или в нем… Он — самый великий глупец по вселенной.       Даже совета просить не у кого, потому что таких идиотов нигде не найти.       Не то чтобы Брок собирался просить совет когда-либо. И шесть лет назад, когда Стива воскресили, таким не занимался, и на протяжении всех лет отношений с ним да Джеймсом… Это было не в его правилах. Ну, просить совета. Никто ведь никогда не знал, как лучше для него, так и зачем лишний раз тревожить голосом мироздание? Поиск советов не имел смысла. Других таких идиотов тоже искать было негде — вероятно, они существовали в прошлом, но давно уже были мертвы.       В том, что они существовали, сомневаться было сложно. Больше половины всех книг мира были посвящены таким идиотам, как он. Их ведь не выдумали на пустом месте, так?       Значит они были. И Брок был тоже. Злиться на Стива с Джеймсом долго у него не получается. Воспоминания трагичной ночи затираются постепенно, изо дня в день, изо дня в день. От Роберта смердело животным ужасом, да? Так и было, но чем больше времени проходит, тем более обычным это становится. И Роберт жив. И волчья участь в этом мире — такова. Срок давности выходит уж слишком быстро, но, чувствуя, как теряется злоба на них двоих, на себя злиться Брок так и не начинает. Он занимается наблюдением.       И видит — ни Стив, ни Джеймс больше не попадаются ему на глаза.       Никто не заходит в тренировочный зал, чтобы размяться. Приглашение в кабинет власти так и не приходит. Они летят отдельными джетами на одну мелкую миссию три дня назад, скорее сопровождая Капитана Америка на встречу с президентом. Они летят ещё куда-то вчера, чтобы прикрыть Капитанскую спину на агитационном выступлении в Нью-Йорке. Толпа собирается знатная, но Брок думает только о том, как до этого, по утру, Стив с Джеймсом проходят мимо него в коридоре Птичника.       Никто из них не обращает на него внимание. Его нет. Они — еле слышно обсуждают какой-то новый ресторан, открывшийся в Вашингтоне, и возможность сходить на свидание. Вдвоем.       Вообще-то, утверждение о том, что они не попадаются ему глаза, является ошибочным в самом своем основании: Брок сливается для них с интерьером. А Наташа сливает ему информацию, между делом пересекшись с ним в кухне на пару этажей выше тренировочного зала — Стив отказался от двух крупных вылетов и скорее всего откажется от всех остальных до момента, пока СТРАЙК не получит вольную.       Стив уже выбирает новую группу огневой поддержки.       Стиву уже… Попрощался? Да. И Джеймс тоже. Они расстались. Вот и всё. Эта история закончена, дальше — начнется другая. Она будет скорбной для Брока и очень смешной для двух попугаев-неразлучников. Теперь уже идея с письмом ощущается бездарной, такой же глупой, каким оказывается сам Брок, но назад из рук Джека он его так и не забирает. Ворочающиеся изнутри, поганые переживания перемешивают смыслы и привносят смятение. Что важно и что не стоит внимания? Когда защищаться и когда нападать? Идея с письмом все равно была хорошей, пускай теперь ощущается ещё более унизительной. Они должны знать, что он был честен настолько, насколько мог.       Они должны будут узнать — да, конечно, он волчьего рода и все такое.       Но он никогда им не изменял.       Он их очень сильно любил. И не хотел уходить.       Как много времени проходит? Брок не считает. Нет, правда, он буквально отказывается этим заниматься, но мысленный счет идет сам собой. Проходит неделя и три дня с момента, как они расстаются. Остается около четырех — до мгновения, в котором произойдет окончательный отказ. СТРАЙК получит вольную. Новая группа огневой поддержки заступит на пост. Наташа сливает ему информацию — все близится к концу, но это ещё не конец. Броку некуда бежать уже. У Брока просто не получается ухватить юркий хвост злобы и задержать ее подле себя.       Реального смысла злиться не существует. Лили бы сказала ему, что он сам это выбрал, что он прекрасно понимал предрешенность, что… С Лили Брок о Стиве и Джеймсе не говорит. Теперь она забредает к нему каждый день. Вечером приходит, после школы, чтобы вместе разделать пойманную Броком дичь, вместе посидеть в кухне, вместе сыграть в какую-нибудь маленькую настолку на двоих. Настолки она приносит в волчьей пасти. Они пахнут иллюзорной свободой, волчьей слюной и осенним лесом. Брок так и не спрашивает, где она оставляет рюкзак и как добирается, но Лили — волчица умная.       Единственный хвост, который она приносит — ее собственный.       Вот так вечерами и сидят. Или утрами, например. Теперь у СТРАЙКа дел почти нет. Так, ерунда одна. Сопроводить Стива туда, сопроводить Стива сюда. Вне рабочего времени Брок занимает себя охотой, а еще тем, что ему по роду положено — он чистит лес. Не от болезной дичи, правда. Лишь от капканов и охотничьих ловушек. В углу его подвала скапливается целая гора из бесполезного металлического хлама.       По утрам Лили любит пить кофе и сидеть за его обеденным столом, прижав колено согнутой ноги к груди. Он так и не находит те шмотки, которые специально для нее покупает. Каждый, каждый, каждый раз она плотными валиками подкатывает длинные рукава его футболок, а ещё затягивает пояс штанов потуже. Пояс комкается крупной гармошкой. Лили говорит, что Патрик достал им билеты на концерт. А ещё говорит, что у Васьки все налаживается.       Она, конечно, все ещё глупит, но теперь ходит в ботинках.       И в кедах ходила бы, но для кед уже холодновато.       Ее парень считает, что она превращается в замарашку. Брок вообще не уверен, что такое слово существует, но предлагает как-нибудь его припугнуть поздно вечером, чтоб неповадно было вести себя по-мудацки. Лили говорит — это нездоровая стратегия преодоления сложных обстоятельств. Лили говорит — патриархальный мир и так строится на крови.       Отвечать ему кровью, значит уподобляться ему.       Этот разговор случается вчера утром, а может и три дня назад. Брок считает общее количество, пока пространственно-временной континуум собирается для него непрерывной линией событий. У него есть только сегодня. Ложится он спать или нет, опускается солнце за горизонт или восходит — дни как будто не сменяются. Ни Стив, ни Джеймс — те самые, о которых они с Лили не говорят, — больше не попадаются ему на глаза, но скорее уж просто не смотрят на него. Их внимание минует его присутствие или существование. Это не ранит так, как выстрел в упор. Просто злиться на них долго не получается.       Боль перевешивает, перевешивает, перевешивает… Что именно? Опция полюбовного взгляда, нацеленного на него, оказывается недоступна. Это была одна из его любимых опций на протяжении пяти лет. Теперь кабинет Стива закрыт. Привилегия относить отчеты по двум пустяковым миссиям, на которые они вылетают в прошедшие дни, переходит Джеку — он относит их сразу заместителю Фьюри. Молчаливое, пустое на взгляд глаза в глаза прощание — Наташа сливает Броку информацию о том, что Стив с Джеймсом теперь тренируются в другом зале на другом этаже. Они ездят вместе на стрельбище, за город, через день.       Они вместе — улыбаются.       Так же, как будут улыбаться, когда будут его убивать, верно? Никто не знает. Никто не имеет ответов. Брок не благодарит Наташу за слив, Брок играет с Лили в настолки, подъедает вместе с ней оленину, а ещё впервые за все прошедшие годы выбирается в бар вместе с Патриком. Но Патрик не приходит, забыв предупредить, что Джо накинула ему работы. В баре приходится сидеть одному.       Брок сидит — до закрытия. А возвращается пешком и широким кругом, прячась от городских камер, но на самом деле прячась от острой необходимости: он может прийти к ним. Да, прямо так. Да, прямо сейчас. Он может прийти, он может обратиться в волчью форму на пороге, а после… Опция полюбовного взгляда больше недоступна. Они не смотрят на него. Его существование становится частью интерьера Птичника, или джета, или СТРАЙКа, как если бы СТРАЙК был помещением. Брок присутствует, но он незначителен.       Брок присутствует, и думает о том, что злиться больше не получается, а ещё — о том, следующем, взгляде, который будет взглядом презрения.       Что-то похожее было у Сапковского. Не про взгляд, правда. Но Сапковский Стиву нравился. Он, или Толкиен, или Роулинг, или Гёте… Джеймс однажды сказал, что вся эта любовь ничуть не меньше, чем попытка просто сбежать прочь. Это было года три назад, кажется. Стив тогда ушел на пробежку, как обычно, но много позже, потому что они задержались в постели. Для начала у них был выходной, для середины кто-то знатно задержался до трех ночи со своим — да-да, ещё одна глава, и я иду. На самом деле это было ложью. У Стива тогда была четырехмесячная идея фикс о том, что Гарри Поттер связан то ли с Фаустом, то ли с Ведьмаком. Или с кем-то ещё? Брок не сильно разбирался в этой части поп-культуры. Он знал ее издалека или близко, но до Стива и его увлеченности ему всегда было слишком далеко. Как до Солнца, например. Или до Луны? Джеймс сказал тогда:       — Я не имею в виду, что это плохо. Моя психотерапевтка говорит, что всем нам нужно место, в которое мы могли бы сбежать, потому что временами мир бывает достаточно сложным, — это было поздним утром. Они были в кухне. Джеймс сидел на подоконнике, курил стыренную у Брока сигарету, а ещё очень пристально вглядывался в стопку книг Стива, лежащую на обеденном столе. Он точно раздумывал о том, чтобы к чертям попрятать их по квартире. Смысла в этом, конечно, не было. Стив был для него самым богатым человеком в Вавилоне, а для всего остального мира был богатым просто — ему не составило бы труда купить новые книги, на замену утерянным. Джеймс сказал: — Но временами он будто забывает, что ему не сбежать прочь.       Да-да, это было позднее утро. Стив ушел на пробежку. Брок тогда, среди слов Джеймса, подумал — сбежал. Стив на самом деле часто так делал. Почти каждое утро. И в этом действительно вряд ли было что-то предосудительное, по крайней мере Брок не осуждал его уж точно, — не за пробежки по утрам, — но о забавности помыслить не получилось. В том утре не было шутки. Обернувшись от плиты и уперевшись краем деревянной лопатки в сковороду, Брок произнёс:       — Прочь от чего?       Джеймс сморгнул задумчивость. Повернул к Броку голову. Они встретились взглядами. Да-да, у Стива тогда была четырехмесячная идея фикс о невидимой, немыслимой связи сквозь века, и по итогу она ни к чему не привела, но Брок запомнил, как Джеймс тогда временами шепотом повторял, словно мантру: он Стива очень любит, любит, любит, и это все часть, часть, часть Стива.       Трусость? Или безуспешная попытка к бегству? Разговор тогда привёл к уже известному, давно изведанному. Помедлив, Джеймс пожал плечами и затянулся сигаретой. На выдохе произнёс:       — Фьюри говорит, что для кардинальных мер нет места, но ты же знаешь, как Стива бесит вся эта история с трубопроводом и аконитовой водой. В этой стране все через жопу работает.       У него был развязный голос и развязная поза, какие обычно бывают у власти, что ещё не познала гордыню. Эта власть знает свою силу, знает себе цену и свои слабые места знает тоже. Брок просто хмыкнул. Отвернулся назад к сковороде. Потянулся за крышкой, интересуясь насмешливо:       — Кардинальные меры по типу аконитового дождя? — это, конечно, было глупостью. Хотя поклонники теорий по типу плоской земли и пытались агитировать то ли других дурней, то ли правительство. Аконитовый дождь решил бы все их проблемы! Но на то, чтобы зарядить атмосферу необходимым количеством аконитовой пыли, а после ещё и создать грозовой фронт денег не нашлось бы, даже если бы Штаты решили найти для себя еще одну колонию, вроде Канадской резервации, и разграбить ее подчистую. Впрочем, как будто они еще не делали этого? Верить в аконитовый дождь было так же бессмысленно, как и в то, что боги ещё были живы. Брок думал, что Джеймс посмеется тогда. Но Джеймс просто сказал:       — Куда уж там. Стив пытается подбить Фьюри на массовые рейды и чистку уже полгода или год, — Броку тогда просто повезло, что он не смотрел Джеймсу в глаза. Да-да, вот какой была вся его удача — мелкая, буквально мелочная. За десяток секунд до того, как Джеймс ответил, Брок отвернулся к сковороде, отвернулся и того дальше, за крышкой от сковороды… Джеймс так и не увидел, как зло дернулась его челюсть. От чего бы ещё Стив мог бежать, как не от невозможности убить весь волчий род? Даже у его неспешного, придавленного гонора низкой посадки были свои пределы. Его терпение не было вечным. Стоило бы удивляться, как он продержался все пять лет и немногим больше, с момента, как занялся аконитовой водой и трубами, но Джеймс тогда сказал: — Но ты же знаешь… Никому в наше время не нужна очередная Гражданская война. Им бы сначала с экономикой разобраться.       Да-да, у Сапковского тоже было что-то подобное. Там, правда, был час презрения. Ну, книга так называлась. Стив ее любил так же, как Гёте, Роулинг или Толкиена. В последнем они с Джеймсом сходились, будто две звезды, собирающиеся вот-вот столкнуться и своим столкновением уничтожить Вселенную. Даже странно теперь уже было думать, как это Броку не пришло в голову подарить им кольца.       Но, впрочем — он ведь знал, что однажды придет день.       И они разойдутся.       Опция полюбовного взгляда, которым на него смотрит Джеймс, которым на него смотрит Стив, больше не является доступной. Брок бы и не считал дни, но дни считаются сами. Проходит неделя и три дня. У Мэй и Родригеса сегодня годовщина. А он только и думает — презрение. Вот каким будет тот взгляд, что Луны, что Солнца, который снизойдет на него в следующий раз. Быть может, не сегодня, не завтра, не через месяц, но однажды придет тот самый день. Брок бы хотел злиться на них дольше и даже хотел бы, пожалуй, ненавидеть их, но всем, что ему остается, является лишь бессмертное поганое чувство, а ещё боль.       Когда он покажется им на глаза в своем лучшем обличье, в том виде, что силён, неизмеримо умен и храбр, в том виде, что является врожденным — их рука не потянется к нему так, как Лукас тянул руки к Роберту. Они не будут смотреть с восторгом. Даже с симпатией не посмотрят.       Они потащат его на поводке через этажи Птичника. И на каждом новом — Джеймс будет вновь да вновь стрелять по его мертвеющим задним лапам.       Мэй и Родригес выглядят счастливыми. По-тихому. Тем самым, безмятежным, счастьем, которое возможно для них и для… У Брока просто не получается. Он спускается в тир на половину дня, бросая СТРАЙК в тренировочном зале. Он опаздывает на обед в столовую, чтобы просто не смотреть на них, но на самом деле не чувствовать запахи. И задолго после обеда, уже вернувшись в зал, просто запирается в своей каморке. Джек заходит за час или два до окончания рабочего дня, чтобы спросить что-то, чтобы что-то сказать, чтобы просто присесть Броку на уши и чтобы ему не было так погано — Брок отказывается слушать.       Он просто отпускает СТРАЙК по домам раньше.       Если Стив зайдёт спросить, Брок скажет ему, что все траванулись за обедом. Сегодня ведь как раз день аконитовой жрачки в Птичнике, а?! Вот ведь будет веселье. Обсмеяться можно будет до смерти.       Но Стив — не зайдет. Ни он, ни Джеймс теперь уже вообще не заходят. Хотя, казалось бы, проходит лишь несколько дней… Пять лет. Они успевают отпраздновать годовщину четыре раза. До пятого не доходят буквально месяц или вроде того. Брок не помнит дату. У него в телефоне просто есть напоминание, а ещё он знает самое главное — он любит их. Даже тогда, когда Стив забывает вторую годовщину. А Джеймс разругивается с самим Броком вдрызг за полтора часа до четвертой. На самом деле он тоже забывает. Брок не осуждает никого из них, просто он умеет пользоваться календарем в телефоне, вот и всё.       А теперь они расходятся. Тут тоже, в общем-то, всё.       Годовщина Мэй и Родригеса режет по сердцу. Немного травит вдыхаемый воздух. И с глазами тоже делает что-то странное… Брок не хочет смотреть на то, как они украдкой улыбаются. Брок не хочет знать, что у них на вечер забронирован столик в том же ресторане, куда он на первое свидание ведет Стива с Джеймсом. Он сбегает в тир, а после сбегает к себе в каморку, но так и не выходит оттуда, когда весь СТРАЙК разбредается. В зале, да-да, прямо за дверью, все еще пахнет чужим мирным, тихим счастьем. Там, кажется, до сих пор так и звучат голоса, смех и редкие фразы Мэй на французском. Она всегда переходит на него, когда не хочет, чтобы все поняли — она хороша и она в порядке.       У Брока уже который год есть подозрение, что Родригес выучил французский, как минимум, до начального уровня, но Брок молчит. Обычно наблюдает и наслаждается.       Сегодня — прячется.       Его пугает это, на самом деле. Конечно, он не станет признаваться в этом ни Джо, ни Патрику, ни тем более Лили… Никому, в общем-то. С Карлом об этом тоже говорить не имеет смысла. Что им всем его страх, правда? Это была его пара. Так вышло, что их оказалось двое. Так вышло, что они волчий палач и волчий охотник. У Брока было пять лет, на протяжении которых он наблюдал, как они смотрят на него — с любовью.       В следующий раз посмотрят с презрением.       И он уже давно не щенок, но по всему волчьему, по всему щенячьему это режет почему-то особенно остро. После того, как СТРАЙК сваливает прочь, на весь этаж опускается полог тишины. Отдаленно, конечно, звучат чьи-то шаги, голоса агентов или два самых важных сердцебиения во Вселенной, но Брок притворяется глухим и слепым. Под ним удобный диван. У него впереди — вся жизнь, длинной меньше года. Он правда собирается подняться и уехать домой тоже, но так и не поднимается. Только голову удобнее укладывает на подлокотнике и накрывает глаза предплечьем.       Это ведь не странно, что он хотел бы им понравиться, верно? Он бы бился за них. Он защищал бы их до границы жизни. Он бы носил им тапки, спал на коврике у двери, а еще всегда пытался бы поймать прямой взгляд, хоть злой, хоть полный ненависти, но… Лили бы сказала, что это дерьмово. Не надо так делать, не надо себя предавать, продавать, и отдавать тоже не надо, вот как бы она сказала. Не согласиться с ней было невозможно, а только — вся эта тоска поражала организм почти так же сильно, как внутреннего волка. Пережить ее было будто бы невозможно.       Он до сих пор мог себя уважать, лишь потому что так и не пустился то ли в бега, то ли в обширные просторы мечтаний. Как бы все обернулось, если бы только — никак. Нет этого. Никогда не будет. Вот сейчас — существует. У Мэй и Родригеса сегодня годовщина. Они уже хренову тучу лет вместе. Их бы надо поздравить, но Брок запирается в своей каморке.       Даже не пытается солгать Джеку, что это все мигрень, потому что Джек не поверит.       Догадается ли о том, как всё взвывает внутри? Они были вместе пять лет. Но ровно пять — так и не продержались. Это Броку просто нравилось округлять. Ещё ему нравился Стив. И Джеймс — нравился тоже. Все кончилось. Да-да, все заканчивается, они расстаются… Ему бы надо ехать домой, потому что Лили вновь может прийти на ужин. Теперь все они будто бы держат пост. Джек следит за ним в Птичнике и на вылетах, слишком уж часто пишет Патрик, а Лили приходит, приходит, приходит — она бы, пожалуй, его осудила.       Не за то, что он выбрал в прошлом. Но за то, что в будущем у него никогда, никогда, никогда не получится — возненавидеть ни Луну, ни Солнце.       Он помнит их запах. Он помнит, как они смотрят на него полюбовно, а ещё улыбаются ему. И как звучит этот смех… Так смеются только рядом с теми, кого беспечно и беззаветно любят. Джеймс со Стивом смеялись именно так, когда они втроем были вместе. Но здесь и сейчас этого нет. Его рука тянется к телефону, ослепший от тоски слух еле улавливает двоящийся шаг где-то в коридоре. Если бы, если бы, если бы Стив пришел с требованием о рабочем дне СТРАЙКа, который закончился неоправданно рано, Брок бы сказал, что они траванулись в столовой, прямо посреди дня аконитовой жрачки. Вот была бы потеха, правда? Джек бы не стал смеяться.       Брок бы ухохотался до смерти, только бы не умирать от рук что Луны, что Солнца.       Но Стив не придет. С его присутствием или без — подняться с дивана так просто не получится. Брок тянется за телефоном. Еле приподняв предплечье с глаз, одним пальцем набирает Патрику сообщение. Тот прочитывает мгновенно. Значит опять работает. Опять сидит за компьютером. И опять соврет, что приедет в бар, а после так и не заявится? Патрик обещает подъехать через два часа. Для того, чтобы начать напиваться, это определённо рано, но надсмотрщиков нет и указывать им некому. Пусть будет так. Пусть будет через два часа. Пусть будет тост за Мэй и Родригеса. Пусть будет…       Дверь тренировочного зала открывается почти бесшумно. Прежде, чем нажимается ручка, двоящийся, гулкий шаг останавливается по ту сторону. Голос не раздается. Вероятно, они переговариваются взглядами. Это ведь они, да? В тренировочный зал заходит только один. Брок возвращает телефон в карман, закрывает глаза предплечьем вновь, но выдохнуть у него не получается даже мысленно.       Он жалкий, ведь да? Лили бы сказала, что нет ничего предосудительного в том, чтобы скорбеть по утерянной любви. Лили вообще очень болтливая. Но вместе с тем — неизмеримо умная. Не надо было ей говорить, что реальная жизнь так не устроена. Потому что реальная жизнь… Вот она вся. Ровный шаг власти пересекает тренировочный зал. Крепкая, не дрожащая рука нажимает ручку, и шаг становится громче, как только пересекает порог тренерской. Брок не смотрит вообще никуда, все равно чувствуя, как поджимаются мышцы пресса, будто в необходимости защищаться.       Стив говорит:       — Джек сказал, что у тебя мигрень. Опять, — это звучит, словно обвинение. Осуждать не за чем. Брок их предал. Изменял им. Разбил пару сердец, бросил, отказался объясняться, а ещё… Джек сказал, что у него мигрень. Сколько часов прошло с момента, как разъехался СТРАЙК? Один. Или два. Брок вообще-то дни считает, а не время. Со временем у него теперь совсем тяжко. Все дни сливаются в один, который крутится в колесе — работа, охота, сон и снова работа. Лили говорит, что он очень классно разделывает дичь. Режет аккуратно, не заливает все вокруг кровью. У нее так не получается, все руки перемазывает, будто маньячина, но — ей хочется однажды научиться разделывать дичь так же, как он. Или просто стать таким же классным, сильным волком, как он. А Стив закрывает за собой дверь. Делает три шага от порога. Его голос сух и обычен. Он звучит обвинительно, но вряд ли за мигрень. Они ведь с Джеймсом знают, да? Брок староват, воюет со сквозняками и не дружит с магнитными бурями. Брок совсем-совсем не хотел уходить, но Стив говорит: — Отвезти тебя домой?       Скорбеть по утерянной любви, да. Лили бы сказала, что это не зазорно, но проблема в том, что Брок ничего не терял. Он забыл о своих обязательствах альфы, и те настигли его ровно так, как было должно, а после Стив с Джеймсом его выгнали. Как паршивого щенка. Пусть даже он давно уже не был щенком.       Был ли паршивым? Он даже не двигается. Мигрень ведь. Лишь губы морщит. И откликается ровно, почти без дрожи воя в голосе:       — Не позорился бы, Кэп.       Стив не придет, не придет, не придет… Он приходит, но лучше бы не приходил. От этого становится только гаже. Они с Джеймсом ещё не знают, но Брок уже здесь. Он есть волк и он среди них. Тут можно был бы ввернуть какую-нибудь знатную, забористую шутку про овечью шкуру, но почти сразу становится очень тяжело дышать — от Стива уже тянется нота запаха. Она больная. Помимо всей капитанской стали, которой он пахнет. Помимо твердости и злобы.       Именно эта нота — осколочная.       Он теперь весь в порезах. Он в ссадинах. Брок почти слышит, как скрипят его зубы, когда он сжимает челюсти. Ни смотреть на него, ни говорить с ним, ни давать ни единого намека на то, что возможно хоть что-то вернуть… У Брока нет для них лжи про Джо. Он устал врать. Он, вероятно, устал и притворяться тоже, но, чтобы о подобном помыслить, нужно было вначале это признать.       Пожалуй, Лили тогда стала бы им гордиться, но ее гордость не была ни конечной точкой, ни самоцелью. Все это, все настоящее, было просрано изначально. Они с Джеймсом ещё не знают, но вскоре им будет очень весело. Брок уже здесь. Брок уже среди них. И разве же они упустят возможность поквитаться, а? Стив говорит:       — Я дал тебе сто тысяч шансов объясниться. И ты не воспользовался ни единым.       Да, это так. Да-да, это правда. Но — Брок написал письмо. Он хотел сказать в нем, что они оба были ему парой, но так и не смог. Он лишь сказал, что никогда, никогда, никогда не хотел уходить, а ещё никогда им не изменял. Волчонку, которого Джо привела к порогу, больше, чем пять лет и даже больше, чем шесть. Брок их любил. Брок бы дрался за них, воевал бы за них и точно согласился бы за них умереть. Но? Все дело было в звезде неудачника. Или в том мире, который был вокруг. Или в чем-то ещё.       Пожалуй, когда Стив поставит его на колени на помосте перед толпой, ожидающей казни, Брок сможет сказать — у него так и не вышло разочароваться в том, что он не сбежал тогда, шесть лет назад.       Да-да, пожалуй, Брок сможет выблевать эти слова, вырыдать их сиплой глоткой — он так и не смог возненавидеть их.       Но сейчас произносит другое:       — Вот поэтому и говорю. Не позорься.       А ведь хочет сказать о любви. О том, что так вышло. О том, что так вляпаться, в общем-то, ещё ни у кого не получалось, но у него получилось. Тут уже не Монтекки и Капулетти, тут геноцид, резервации, травля целого волчего рода, а ещё великая власть… Она вся — у Стива в руках. И Брок слышит, как те руки сжимаются в кулаки. Новый шанс, вот что они приносят ему с предложением о том, чтобы отвезти его домой, но — очередная забава, однако, — ни Стив, ни Джеймс не знают, где он живет. Стоит только подумать об этом, как искренность чужого предложения тут же падает в цене. Брок почти чувствует прогорклый, кусачий смех где-то в собственной груди, но Стив уже говорит, говорит, говорит:       — Через три дня СТРАЙК получит свободу, — его шаг звучит вновь. Развернуться, повернуться спиной, а после… Знает ведь, что волкам лучше спину не открывать? Брок не кинется на него. Брок ничего не сделает. Пока не будет прямой угрозы щенкам или стае — у него не раскроется пасть и не поднимется лапа. Да к тому же, Стив не бежит. Он уходит шагом победителя. Пока Брок все думает: они хотят знать, где он живет. И от Стива не пахнет состраданием так же, как и любовью. Солнцем-то пахнет еле-еле. Сколько там остается на жизнь? Меньше года, а? Они уже — копают под него. Даже если где-то глубоко-глубоко ещё любят его, это скоро пройдет. Сейчас — предложение отвезти в тот дом, о местоположении которого они не знают. А после… Стив открывает дверь. Наступает на порог, безжалостно передавливая ему глотку ботинком. И говорит: — Собирай вещи. Потому что ноги твоей в ЩИТе больше не будет.       Вот оно. Кто не желает смиренно ехать в волчью яму, того в нее загонят. Дверь за Стивом закрывается с хлопком. Резонанс удара проходит по стенам, забирается на диван и выбирает себе место у Брока в груди. Ребра покрываются дрожью. Сердце замирает — на малый миг бесконечного волчьего воя.       Меньше года на жизнь больше не котируется. Они сожгут его. Они растопчут его. Они прогонят его из города. Лишат звания, карьеры, СТРАЙКа, и это все еще даже до того, как узнают, что он волк… Забавно же, да? Забавно ведь?! Рассмеяться не получается. Брок жмурит глаза, и все уже понятно, все уже очевидно, но подобно слепому щенку, так и тянущемуся к родной руке, он почему-то думает о глупости: Стив больше не спрашивает, хотел бы Брок добавить что-то ещё. Стив уходит, хлопая дверью. Это его последняя точка. Они расстаются больше недели назад, но расставание растягивается, будто жвачка времени — на километры часов и дней.       И вот они здесь. Стив с Джеймсом теперь ходят на свидания вдвоем. Их прошлое перескакивает ступени десятков лет и обращается будущим. Они его уже знают, потому что встречались и раньше, в прошлом веке. Будут ли в порядке теперь, после Брока? Ответ является и очевидным, и положительным. Стив покидает тренировочный зал. Закрывает за собой вторую дверь так же взбешенно, как и дверь каморки. А после, с двухсекундной задержкой, звучит:       — Что ж… Не в этот раз, так в следующий.       Это говорит Джеймс. Он говорит, что они поймают его, они загонят его, они найдут его, Брока, дом и сожгут его дотла, они вызнают все — и в особенности то, что знать им не обязательно. Случайно подсчитанный год на жизнь уменьшается до полугода. Будет ли кара жестокой? Для них его существование — это пять лет лжи о любви. Каждое признание, каждый разговор, каждый взгляд, каждый смех или ссора… Пожалуй, тот факт, что он волк, станет для них лишь большим подарком, когда они решат поквитаться с ним за измену.       И тогда придет великий, важный день — кровавого смеха и позабавленной беспощадности.       Но, возможно, Броку ещё немного повезет, и новая группа огневой поддержки Капитана облажается. Капитан умрет вместе со своим верным Солдатом. Броку не придется, не придется, не придется умирать под их руками.       Но будет ли это везение действительно?       Забава. И только.