До Луны и до Солнца

Дом — это там, где ты.

Янча, возраст неизвестен

~~~       Их первый секс выходит ужасным. Не тот, который случается у Стива в кабинете, нет. Но именно тот, который случается у Брока в квартире-пустышке… Все выходит славно. Идея о том, чтобы Стива, или Джеймса, или хотя бы их обоих, загнать, пропадает из головы Брока ещё за день до этого. Он опускается до простого расчета на то, что не облажается.       Потому что этого от него ждёт внутренний волк, которому только дай, что перед парой хвостом, дружелюбным и верным, помахать.       Потому что этого Брок ждёт от себя сам после всего обилия опыта прошлых десятилетий. И после всех лет знакомства с Патриком, к слову. Куда же тут без Патрика, верно?       Брок просто благодарит всех мертвых богов за то, что Патрик не присутствует в моменте и лишается возможности разнести его позор по всем штатам да растрепать его каждой волчице — Брока размазывает ещё где-то до середины. От обилия запахов Луны и Солнца, от прикосновений, поцелуев, а ещё о того, как у Джеймса каждый стон зарождается резонансом звука где-то в грудине. Стонет он сладко. Пока целует, пока точно отвлекает Брока на себя, давая Стиву и волю, и власть, и все привилегии… Естественно, они вдвоем Брока загоняют быстро и без разбирательств. А его мажет бетонной кашицей по той плоскости, где вскоре будет новый фундамент. На кончике языка не остается предложения подмять под себя Стива, в голове не остается мысли о том, чтобы уделить внимание Джеймсу, нет-нет, в нем вообще ничего и не остается, пока эти два засранца зашептывают его флиртующими милостями, заласкивают его, а ещё отдают столько удовольствия, что Брок еле вспоминает, что нужно немного сдавить узел у основания члена, чтобы тот не налился полностью. Оправдываться, что он не хочет кончить слишком быстро, не приходится. Ни оправдываться, ни говорить…       Его мажет, размазывает по простыни и накрывает Стивом со спины, пока Джеймс лениво толкается ему в кулак и вымучивает рот поцелуем. А после — все заканчивается. Патрик не присутствует ни в начале, ни в процессе, ни в конце, и в этом существует определенное благо, потому что в конце Брок просто остается лежать на кровати. Он пытается отдышаться первые десять минут, — справляется за три, но куда ж ему, живуну, без притворства, — он так и не поднимается с кровати и после ещё десятка минут. Пока Стив гладит его по спине, пока Джеймс целует в плечо вновь и вновь, а ещё ластится… Их первый секс выходит ужасным, потому что Брок определённо ждёт от себя не этого и точно ждёт, что сможет запомнить его в точности.       Запоминает по итогу лишь вспышками.       А ещё голосом, голосом, голосом.       — Ты в порядке? — вот что Стив спрашивает у него, лениво развалившись на боку с одной стороны. Брок чувствует кончики его пальцев, бегущие вдоль позвонков и перемешивающие капли остывшего пота вместе со спермой. Он пытается поднять собственную ладонь вверх, чтобы показать все жестом, но рука не поднимается. Где-то в грудине ощущается впервые за всю жизнь молчащий, вырубленный до аута внутренний волк. Но Стив ведь спрашивает? Еле связав пару мыслей, Брок чуть дольше связывает слова, а после говорит:       — Ага… Но, чтобы поменять постельное, вам придется двигать меня самостоятельно, — потому что он не может встать. Потому что он — не хочет вставать. На поверхности постели стоит плотная дымка тумана, но он прозрачен. И полностью состоит из двух запахов, которые сплетаются воедино. Без суровости, без злобы, без любой ненависти.       Среди запахов нет ничего того, что могло бы напугать волка перед лицом человека.       Там только удовольствие, радость и покой.       Его пара, двоящаяся перед глазами — в порядке. Что может быть важнее? Сам Брок ещё жив, вот что. И по другую сторону негромко, смешливо хрюкает Джеймс. Вновь тычется губами ему в плечо, потому что вот он какой и вот какова Луна — у Брока впереди ещё больше пяти лет, чтобы узнать его. Какие кошмары ему снятся, как Стив умеет его успокаивать и как страшно может быть среди ночи находить его, да-да, Джеймса, забившимся в угол кухни и шепчущем на повторе:       — Не было… Ничего не было… Всего этого ведь не было… Не было, не было, не было… А вдруг было? Нет-нет-нет, ничего не было, всего этого не было, не было, не было…       Брок находит его таким не единожды, но, впрочем, Стив всегда находит первее. У Джеймса оказывается удивительная для человеческого существа способность выбираться из постели без ощущения и без звука, но — его отсутствие будит Стива, словно они живут не только среди мира видимого, но и среди того, что принадлежит резонансу звуковых частот. Или же среди того, что близок к движению волн света? Скорее уж — тьмы. Но так или иначе просыпается по причине проснувшегося Стива Брок не единожды. Джеймса, забившегося в угол кухни и шепчущего в бреду, они находят вместе. Снова, и снова, и опять.       Тронуть его у Брока не получается. После всей человеческой жестокости, что видели его глаза, эта режет по волчьему сердцу каждый раз одинаково сильно. Стиву режет тоже, от него пахнет так, будто режет, но вновь и вновь Стив опускается рядом с Джеймсом на колени и забирает его себе — руками да шепотом, шепотом, шепотом о том, что Джеймсу нужно поспать.       Со временем, через пару лет, количество полуночных приступов внутри одной недели уменьшается до момента, пока они не исчезают вовсе. Но в тот вечер Брок ещё не знает ни о кошмарах, ни о целебных, успокаивающих свойствах Солнца, ни о чем вообще. В тот вечер Джеймс смешливо хрюкает сбоку от него, ластится к его плечу и откликается сытым голосом:       — Да мне, в общем-то, и так нормально. У тебя есть че-нибудь пожрать? — наличие сытости ставится под вопрос мгновенно. Но ведь у Брока будет ещё пять лет и даже немного больше, чтобы узнать… Стив — педантичная нелюдь. Помимо всех реальных его пороков в виде волчьей крови на руках и остервенелых попыток, наконец, пустить аконитовую воду по трубам во всех штатах, этот его порок Джеймс, конечно, ненавидит больше других. После того, как они доделывают ремонт в своем двухэтажном убежище с извечно закрытой на все замки дверью, они покупают порядка шести комплектов постельного белья — чтобы всегда было чистое, которое можно поменять. В кухне всё обязано стоять на своих местах, и Стив приучает их с Джеймсом к этому — по большей части Джеймса, Брок не сильно сопротивляется, — около года так же, как они приучают Стива к легкому, чисто человеческому беспорядку. Да-да, Брок приучает его тоже.       Брок ведь человек, не так ли?       Обо всем остальном ни Стиву, ни Джеймсу знать не обязательно. И Джеймс просто спрашивает — о сытости. Не телесной, а, впрочем, и телесной, и физической, и той самой, которая слишком отчетливо для волчьего слуха урчит рядом с Броком. Он честно поднимает руку в ответ, говоря:       — Кухня там… — но рука не поднимается. Палец никуда не указывает. Брок просто говорит. По следам его слов Джеймс негромко смеётся вновь, похлопываем его по спине, целует в плечо и исчезает из теплового поля. На его месте остается запах. Его место занимает звук — легкие шлепки босых ног, шорох пальцев, соприкасающихся с кожей на животе и почесывающих ее, а ещё то движение, которым Джеймс потягивается.       Этой ночью волчий охотник будет сыт. Этой ночью ни один волк не умрет.       Что будет следующей? Мягко, полюбовно вздохнув, Стив тянется ближе, обнимает Брока и со спины, и с бока, а после треплет по макушке. Искреннее, изнеженное прикосновение отпечатывается на изнанке черепа, что наскальная живопись самых первых людей. Тогда, в их времена, волков, правда, не убивали на помосте публичной казни. Но те времена прошли.       Помедлив, Стив шепчет еле слышно:       — Я схожу за полотенцем, — и уходит тоже. Брок отвечает ему с такой задержкой, что Стив, вероятно, успевает уйти слишком далеко, в ванную, но это ничего не меняет. Они слышат его. Они слышат, как бьется его сердце. Они — суперсолдаты; но от людей почти не отличаются. Брок все равно отвечает:       — Ага… — и не запоминает, как закрывает глаза. Ему помнится тихий шорох закипающего чайника, шлепки босых ног Джеймса в кухне, а ещё теплое, влажное полотенце, принесенное Стивом. Он вытирает Броку спину, проходится тканью между ягодиц и нежно обтирает член, приподняв Брока за бок. От этой заботы завыть бы, но внутренний волк в ауте, без сознания, без показателей жизнедеятельности на невидимом табло. Тем вечером его внутреннего волка — убивает смесью запахов, ласковыми словами и прикосновениями.       Брок бы и посетовал, но в молчании собственных слов мыслит лишь о том, что австрийский концлагерь того стоил. Этой квинтэссенции, этого касания раскаленной поверхности Солнца и твердой, холодной поверхности обратной стороны Луны… Если боги и правда когда-нибудь существовали, вероятно, их милость могла бы ощущаться так, но, впрочем, это утверждение было очевидной глупостью — боги и правда существовали.       До момента, пока люди не убили их так же, как убивали все, что могли пожелать убить.       Или же до момента, пока боги не перебили друг друга? Волчий бог не бился. Но и сбежать да выжить ему не позволили.       — Он похоже уснул… — до кухни Стив добирается беззвучно. Там, среди тусклого света, разливающегося над плитой подобно божьему благословению или же малому, почти карманному солнцу, Джеймс уже нашел что-то, что можно по-быстрому схомячить, а ещё сделал себе чай. Брок слышал это — как шуршал пакет сахара и как мирно звякала ложка о край кружки, пока Стив вымывал полотенце в ванной. Пакет, конечно, был бумажный. Ну, из-под сахара. Патрик ведь покупал, верно? При всем уважении к нему и при всей любви, Патрик был определённо повернут на всем экологическом. Если бы не был волком, точно присутствовал бы на каждом протесте и каждом митинге. Он был одним из тех ебанутых, которые подписывали по десятку петиций в день, читали все форумы о сортировке мусора и уменьшении вторичных отходов, а ещё всегда ездили за водой к родникам со своими бутылками. Здесь можно было бы с легкостью понять превратно само размышление Брока, но все же — оно было пронизано привычным уважением.       Патрику было не похуй, пусть он мог умереть завтра же.       Броку, в общем-то, тоже, но среди всех тех вещей, которые были важны для его внимания, места для экологии не было. Ему для начала нужно было просто пережить — каждый новый час.       Пока полёт был нормальный. И сейчас. И тогда, в ту ночь, больше пяти лет назад, когда Джеймс ответил:       — Вот они, все твои постельные победы, Стиви. Ты так хорош, что деды под тобой сразу отрубаются, — и нарочито сюрпнул чаем. Ему точно было весело, Брок чувствовал эту ноту в его запахе и среди дымки, что витала над постелью, и в том воздухе, который доносился до него с кухни. Стив от него отличался не сильно. И мир, и покой, и довольство запаха самого Солнца… Брок просто не хотел подниматься с постели, вот в чем была правда. Он мог бы, в нем было еще много сил, но последним, что было нужно ему, так это показывать — его внутренний волк в ауте, и теперь Брок за него.       И он, между прочим, мог бы повилять хвостом ничуть не хуже. Он очень крупно вляпался.       — Ой, заткнись, — мягко рассмеявшись, Стив пихает Джеймса в живое плечо шорохом соприкосновения кожи о кожу. Джеймс просто хмыкает, урчит и вновь тянется к кружке с чаем. Он любит с четырьмя ложками сахара и лимоном. Черный. Крепкий, как кофе Брока. Лимона в той ночи у Брока в холодильнике не оказывается, но запомнить не столь сложно, и Брок запоминает. Лимон, черный чай, инжир, Стив, а ещё модели машинок, которые можно собрать собственными руками и выставить на полке целой лесенкой автомобильной эволюции. И секс, конечно, куда ж Джеймс и без секса. Стив говорит, вероятно, оглядываясь: — А у него тут миленько…       И Джеймс вторит:       — И ни одной совместной фотки… — в той ночи Брок ещё не знает, но именно так звучит его голос, когда он хитро усмехается. На обратной стороне Луны этой хитрости на самом деле много. И она ничуть не жестокая, потому что существует в быту. Там, где льется волчья кровь, такой хитрости нет — только широкий, убийственный оскал да скорость движений.       А Стив говорит:       — Баки, ещё рано, — он неторопливый. Временами и очень часто может казаться, что двери перед ним раскрывает шаг гордости, но, говоря откровенно, это обычная рассудительность. Потому как есть время сидеть в засаде и есть время нападать? Нет. Придут семь лет тучных коров, а после пройдут и за ними следом начнутся семь лет коров тощих. Воды Нила останутся беспристрастны. Стив знает об этом много. Он вообще очень начитанный, и это тянется из прошлого века, и оно же возвращается в этом веке. Тот стеллаж с книгами, у края чьих полок выстраиваются собранные Джеймсом машинки, заполнен всем, что только попадает Стиву на глаза в магазине. Но коллекцию книг о Гарри Поттере он, конечно, заказывает отдельно. Как, впрочем, и все книги Толкиена — для Джеймса, в подарок на день рождения.       — Рано, не рано, а совместных фоток нет. И вот делай с этим, что хочешь, — потому что у Брока никого и нет. Это правда. Он холостяк. Он живет один и живет работой. Его СТРАЙК ему и семья, и друзья, и любовники с поправкой на эректильную дисфункцию. В бары они, правда, не ходят. Вместо этого в полнолуния устраивают рейды по улицам Вашингтона — после каждого привозят десяток волчьих трупов. Фьюри ими за это гордится так же, как и за любые вылеты на миссии. У Брока алый уровень допуска в ЩИТе. У него есть карточка. Никто не видит, но ее лакированная, глазурированная, обнятая пластиком бумага пропитана волчьей кровью. Пока Джеймс говорит — нет совместных фоток. Если они убьют его и скажут, что это случайность на миссии, никто ведь не будет под них рыть? На самом деле они тогда хотят забрать его себе. Как те люди из Тик-Токов, которые подбирают маленьких котят, крыс или опоссумов на улицах. Теперь — ты будешь моим другом. Теперь — ты пойдешь со мной. Джеймс говорит: — Но я был прав.       Значит они обсуждали. Они готовились. Пока Брок отказывался бежать — они окружали. Следили, высматривали, копали яму, но пока что не волчью. Они тогда, больше пяти лет назад, ещё не знали, и до сих пор, впрочем, не знают о том, о чем им знать не обязательно. Но все же тогда, в той ночи, Брок притворяется спящим по случайности, потому что Стив говорит, что он заснул. На самом деле Брок просто слушает. Сердцебиение Солнца, полная, округлая Луна прихлебывает свой сладющий чай, допивая до дна кружки. От того, насколько они обычные, можно было бы разрыдаться, но в Броке не остается ничего, кроме слуха и обоняния.       Мыслей, которые никогда не были ему свойственны, не появляется. О том что… Ох, если бы все было иначе? Нет такого. Есть только это. И боги мертвы. И волчий бог мертв тоже. На мир — три резервации. Волкам больше не выть, но ещё можно пытаться выжить. Каждая попытка так или иначе будет пресечена на корню однажды. Пропаганда цветет ряской на болоте человеческого сознания, а все равно винить ее в полной мере не получается.       Человеческое сознание просто проклято. Оно жаждет выбрать зло и оно выбирает, потому что человеческий закон гласит именно так. Убей ближнего своего, напади на соседа, разграбь друга, вырежи сердце своей любви, уничтожь чужих детей, насилуй, кромсай и упивайся кровью, а после ничего не говори, потому как никто не спросит.       Стив говорит:       — Конечно, ты был прав, Бакс.       И в его голосе слышится улыбка. А Джеймс урчит. Будто маленький трактор или вроде того. Брок в той ночи ещё не знает, что он будет коллекционировать автомобили, их модельки, которые можно собрать собственными руками. Если бы знал, вероятно, запомнил бы подарить ему модельку трактора.       Но так и не запоминает. Просто потому что не думает.       Какое-то время спустя, время затишья и молчания, время мира, чай оказывается допит. Стив еле слышно успевает пройтись по кухне, выглядывает в окно между полупрозрачных шторок, обшаривает шкафчики. Он же говорит:       — Пойдем спать. Завтра на работу, — вслед его словам ложка звякает вновь, об край кружки, когда Джеймс опускает ту в раковину. Сгружает туда ещё что-то, Брок просто не разбирает по звуку. Утром, конечно, находит — нож для масла, нож со следами сыра и ветчины, а ещё тарелку, присыпанную хлебными крошками. Но в моменте Джеймс просто вздыхает в ответ на упоминание о работе и говорит негромко, хитро:       — Надеюсь, за не вымытую кружку утром мне никто не откусит жопу… А то двух таких педантов, как ты, я не переживу.       Стив вторит ему, уже переступая порог кухни:       — Но ты же был прав, разве нет?       Вместе с гаснущим в кухне светом, по квартире растекается шепот:       — Эй! Это нечестно, Стивен Грант Роджерс, — и Стив смеётся. Шершаво, совсем тихо, но по ощущениям его смех походит на теплый, нагретый солнцем асфальт под подушечками волчьих лап. Брок забывает, что притворяется спящим, и улыбается. Среди глубинного страха, среди достигнутого дома и покоя, а ещё окруженный с боков двоящейся перед глазами парой, пойманный, пойманный, пойманный — вот как он засыпает тогда. Не вздрагивая даже, когда его в четыре руки аккуратно перекладывают на середину постели.       Ведь — что они ему, человеку, сделают? Сделают. Ему. Но не человеку.       Но запретный волчий вой и запретная волчья песнь о любви… Больше пяти лет ведь проходит с той самой ночи. Она не выглядит уродливо и сейчас, вопреки всем обстоятельствам. В ней остается что-то столь хрупкое, столь необходимое и сакральное… То есть прикосновение. Оно никому больше недоступно. Да и Брок вряд ли избранный, но касается — сама суть Солнца, раскалённая до таких температур, что сжигает кость за мгновение в пепел, не обжигает ему даже кожу ладони. А у Луны оказывается и атмосфера, и воздух, и всё та же, известная широкому кругу ученых, легкость шагов.       Если бы все было иначе? Не надо иначе. То, что было, оказалось лучшим из возможных.       Теперь уже нет ничего.       Кофемашина молчит. То ли не умеет разговаривать, то ли просто не хочет разговаривать именно с Броком. Он смаргивает воспоминание резким движением, потому что слышит, как в конце коридора, находящегося за пределами кухни, открывается дверь пожарной лестницы. Догадываться не хочется, но догадаться оказывается так легко — будет ли он единственным, кому захочется избежать встречи? Шаги не слышатся. Только мерное, мерное, мерное сердцебиение. И оно принадлежит Джеймсу. Делать на этом этаже ему нечего, но Стив по утрам тоже пьет кофе. Раньше Джеймс временами приносит по кружке и ему, и Броку. Уже после того, как узнает, что Брок любит кофе, какой кофе он любит и… Брок сдвигается с места, на котором остается стоять с момента, как Наташа уходит прочь. Тянется за чистой кружкой к сушке у раковины, ставит ее под краник кофемашины и нажимает кнопку.       Вместо любого ответа, кофемашина плюется ему в кружку черным и горьким.       Чужое сердцебиение останавливается на одном месте посреди коридора, а после продолжает собственный беззвучный шаг. Догадаться и правда оказывается легко, но заранее Брок почему-то не думает об этом так. Сейчас понимает — он им изменил, он их предал, очевидно же, что ни один из них не захочет его видеть. А они с Джеймсом оказываются похожи. За все годы знакомства, за все прошедшие пять лет и чуть больше. Не потому что Джеймс волчьей породы, но их сближают всякие мелочи, ядреный опасный оскал, а ещё любовь к Стиву. Джеймсу, конечно же, везет немного больше, потому что ему не приходится Стива бояться на глубинном, животном уровне. Временами, в прошлом, это даже вызывает легкую зависть.       Здесь и сейчас Брок просто морщится снова, и снова, и опять, чтобы размять закоченевшее от прихода Наташи лицо. Вот какие они теперь. Совсем настоящие люди. Своих бросить и просто, и на убой становится легче, чем отойти поссать. Или выпить пару чашек того же кофе? Наташа кофе пьет тоже, но притрагивается к нему только после того, как закидывает в кружку две ложки сгущенки. Ее неприкосновенный запас вечно пополняющихся банок стоит в глубине одного из нижних ящиков. И да помогут все мертвые боги выжить тому бедолаге, который тронет своей поганой ложкой хоть одну из них!       Пожалуй, если бы это могло притянуть благословение мертвых богов, Брок бы тронул. Желательно сейчас. Желательно — до прихода Джеймса. Но чему быть, того не миновать, а ещё он просто не успевает. Вроде и лицо разминает, чтобы не выглядеть растерянно и уязвимо, вроде и кофемашину, наконец, тыкает… Не палкой, правда. Она ведь не медведь. Брок просто нажимает кнопку, кофемашина просто плюется, Джеймс просто заходит в кухню.       От него смердит болью и ненавистью в равных пропорциях ещё на пороге. Но через шаг от порога запах усиливается сам собой — тот, чей род несет имя ненависти, конечно же. Первым, что бьет Джеймса сильно, оказывается злость за Стива. Это ещё вчера становится очевидно. Но однажды придет день, и Джеймс уже не сможет так неистово прятаться за своей злобой за Стива. Все, что существует за ее спиной… Это, пожалуй, удивительно даже — то, как любые акценты существования Джеймса смещаются сами собой в сторону центра правления или центра солнечной системы. По этой причине Стив имеет над ним власть, по этой причине у Стива есть целебная, успокаивающая способность возвращать бредящего Джеймса в реальность, но этой причины никогда не будет достаточно, чтобы Джеймс перестал быть волчьим охотником.       Теперь он такой навсегда.       И теперь он здесь. Открывает дверь, переступает порог — Брок не оборачивается. Да и шагов его не слышит, по случайности думая: притворство. Да-да, его собственное притворство, о котором ни Стиву, ни Джеймсу знать не обязательно. Для них он человек. А ещё у него ПТСР. Подкрадываться к нему со спины себе дороже. Джеймс успевает прочувствовать это на собственной шкуре ещё в первое утро, которое они проводят вместе в квартире-пустышке. Стив просыпается первым и сбегает прочь, на пробежку. После просыпается сам Брок, вытаптывая по полу невидимый путь вначале до ванны, а после и до кухни. Именно там, в кухне, Джеймс его и находит.       Он подбирается со спины бесшумно, привычно для себя самого — Брок не хочет его бить. Но Джеймс подбирается, подбирается, подбирается, а ещё собирается обнять его со спины — Брок никогда не желал ни бить его, ни убивать, ни причинять ему вред, в нем могла бы жить великая ненависть к ним обоим, но давно уже нет ненависти даже к окружающему миру, все, что в нем остается это смирение и необходимость выжить, выживать так долго, как только получится, и… Для них он человек. Его человеческий слух не богат на то, чтобы слышать сердцебиение или приближение беззвучных шагов. Его человеческое сознание слабо на то, чтобы достойно переваривать травмирующий опыт войны.       Все, что в нем есть — человеческое.       И ни о чем другом Стиву и Джеймсу знать не обязательно. Поэтому, как только Джеймс обнимает его со спины, Брок прикрывает глаза — молиться оказывается некому. Удар локтем Джеймсу в бок, резкий разворот с кухонным ножом в руках, напряженное выражение лица, не ожидавшего приближения угрозы… Естественно, занесенную руку с ножом Джеймс перехватывает металлическими пальцами. Они застывают так на несколько мгновений. У Брока лицо вытягивается в легкой, краткой растерянности, а после он бурчит — подкрадываться не надо.       И тогда между ребрами не будет торчать рукоять ножа.       Джеймс хмурится, извиняется, отпускает его. Бока так и не касается. Его бок трогает сам Брок, уточняя из понимания важности человеческой заботы — ребра целы? Не овцы. Не волки. Но человеческий род, да, все еще цел. В тех же границах бесконечной гонки вооружений и войны, что и всегда. Естественно, мелкая точка синяка наливается у Джеймса на боку как раз к приходу Стива. Тот замечает мгновенно, не рассказать ему не получается, но они оба, волчий палач да волчий охотник, в быту оказываются тактильными на сердце, а ещё очень заботливыми.       Брок есть человек. Он, конечно, солдат, но далеко не супер. Ему уже сорок на тот момент, сейчас ему сорок пять, и поэтому он избегает синяков, а еще все те, кто любит к нему подкрадываться, избегают его. Стив и Джеймс просто учатся негромко топать. Или покашливать. Или начинать говорить от порога кухни и любого другого помещения, где Брок находит один, спиной ко входу. Так проходит больше пяти лет.       Сейчас — Джеймс проходит у него за спиной бесшумно. Даже если ему не плевать, он слишком зол. И пахнет так, словно заботиться о Броке не желает из принципа.       Но за семью годами тощих коров всегда приходят семь лет тучных… Кофемашина доплевывает Броку в кружку свой кофе. Он забирает ее из-под краника, отступает в сторону. Ему нужно уходить, потому что избегание является тем, ради чего он вообще тащится в эту кухню, на пару этажей выше своего зала. Но он косится в сторону Джеймса, а ещё цепляет поясницей край столешницы, справа от кофемашины.       От Джеймса смердит болью. Этот запах сплетается из обиды, гнева, ненависти, а ещё растерянности, и растерянностью почему-то ранит сильнее всего. Как будто бы Брок бросает его совсем беспомощным, а? Джеймс любит выходные, потому что в них Брок всегда остается поспать в постели, рядом с ним, подольше. От Стива подобного ждать не приходится никогда — жара или стужа, осень или весна, Стив всегда просыпается рано и сваливает на пробежку. У Брока даже догадка есть, что так он спасается от них двоих хотя бы на время. Спасается от работы, от личного, от всего в принципе, и просто на протяжении пары часов бежит, куда глаза глядят. Однажды Брок предлагает составить ему компании, и Стив говорит, что будет очень рад, но у него вздрагивает сердечный ритм, обнажая ложь.       Ему не нужна компанию по утрам. Ему нужна рассветная тишина, возможность выдохнуть и подумать. А может не думать вовсе… Кто его знает.       Но Джеймс выходные любит. Среди теплой постели всегда подкатывается к Броку, преодолевая пустое пространство простыни, где Стива уже нет. Облепляет его руками и ногами в заспанной дреме. По утрам он всегда такой ласковый, что зубы сводило бы от сладости, но Броку нравится. Броку, в общем-то, это подходит, ещё с Патриком подходило. Среди рабочих дней и ранних подъемов такой радости не сыщешь, но вот выходные… Джеймс любит их. Любит готовку Брока, любит шутливо ругаться с ним, пока собирает очередную автомобильную модельку, а Брок пиздит ему под руку, любит обсуждать с ним оружие и, конечно, обнимать его со спины. Они почти одного роста, но это почти отличается от того, что есть у Стива и Джеймса — в росте они одинаковые. А Джеймсу просто очень нравится ставить Броку подбородок на плечо. И бормотать всякое.       Что он готовит? Чем он занят? Стив опять мается без работы и без дела, что им с этим делать? Быть может, они на днях сходят в музей? И почему это ему опять нужно ехать в командировку, прямо на их общих выходных? И Брок ведь его любит? Нравится ли Броку его новая прическа, винтовка, только что собранная моделька автомобиля? Что они будут дарить Стиву на день рождения? Что же, что же, что же… Однажды, ещё в первый месяц, как они со Стивом покупают квартиру, Джеймс приходит и, неловко отведя взгляд, говорит, что его психотерапевтка сказала — позитивный тактильный опыт может хорошо повлиять на его восстановление. Брок отвечает ему, не поднимая глаз от сковороды:       — Хочешь тискаться, тискайся. Этой причины достаточно.       Вот что Джеймс любит. Вот во что он влюбляется. Чувствуя его запах сейчас, Брок явно обязан и ему, и себе, и всему волчьему миру — съебаться прочь да не отсвечивать. Но уйти не получается. Он остается стоять, косится взглядом на то, как Джеймс берет с сушки кружку, как он ставит ее в кофемашину, как нажимает кнопку и… Брок не хочет уходить. Он не хотел этого вчера вечером. Он не хотел этого и позавчера вечером, когда Джо пришла к порогу вместе с Майком. Тот день, когда он захочет уйти от них со Стивом, будет очень страшным, потому что он возможен лишь в одном случае — если Брок мертв.       Поэтому ничего и не меняется. Ему кажется, что он может сказать что-то, но, впрочем — он должен. Ему необходимо произнести слово, или два, или десяток, потому что Джеймс ему пара и забота о нем по-волчьи первостепенна. Она идет сразу после заботы о себе. Но говорить нечего. Внутри грудной клетки бьется лишь тоскливый, виноватый скулеж. За звуком плевков кофемашины он оказывается неслышен. До того, как она успевает доплевать свое, Джеймс говорит сам:       — Один только проеб, и я с тебя кожу на живую сниму. Хоть крупный, хоть малый, Рамлоу. Еще только один проеб, — его голос звучит пылью лунного камня. Она набивается Броку в легкие. От нее иссыхают альвеолы, начинается гипоксия и вот-вот вздрогнет рука, в которой Брок держит свой кофе. Но — он ведь просто человек, так? И теперь он человек-изменщик, и теперь он человек-предатель, и теперь он враль, а ещё враг. Отхлебнув немного кофе, чтобы спрятать что угодно из всего, что может показать его страх, он поворачивает голову и смотрит на Джеймса уже в упор. Тот смотрит в ответ. Не глядя забирает кружку у замолчавшей кофемашины.       Она ничего не скажет. Потому что не умеет или потому что не хочет разговаривать что с людьми, что с волками. Брок ее понимает в какой-то степени. Он тоже не хотел бы говорить с Джеймсом сейчас, но ответ является необходимым, ответ важен, нужен, а ещё… Чем бы от Джеймса ни пахло, от него пахнет беспомощностью. Он думал, что Брок его любит. И размышление о том, что он думал так, прячется за всей той злобой, которую Джеймс чувствует за Стива, во имя Стива, ради Стива и ему вопреки, а ещё по причине защиты. Солнце Джеймсу — центр системы.       И Брок не желает видеть, что будет, когда Джеймс на миг отвернется от него и увидит — он тоже пострадал. Он думал, что Брок его любит. И за пять прошедших лет это стало важным для него.       Теперь от него пахнет беспомощностью. Брок смотрит ему в глаза. И говорит ради того, чтобы просто снизить накал обстоятельств:       — Не знал, что в этой стране такие жестокие наказания за измену, — смешок выходит кривым, потому что через миг он понимает, что именно сказал. У Джеймса взгляд вздрагивает так же громко, как могла бы разбиться на половинки полная луна. Посреди шара проходит трещина. Осколочные мелкие камни летят во все стороны космического пространства. Трещина ширится, ширится, ширится… Брок хотел бы сказать что-то, что смогло бы уменьшить их боль. И вчера хотел. И сейчас тоже хочет.       Но сейчас говорит — признается.       Тупоголовый, бездарный, глупый, а все же рожденный под звездой неудачника, он просто пытается сбить градус напряжения, но шутка оказывается осколком — не луны, настоящей гранаты. Джеймс замирает, дернувшись. И в следующий миг Брока накрывается всплеском запаха. Уничтоженного, разрушенного и безмолвно спрашивающего: почему?       Он ведь говорил, что они нравятся ему, да? Он ведь говорил, что любит их?       Брок никогда не врал им в этом. О том, о чем врал, ни Стиву, ни Джеймсу знать было не обязательно.       Забыв убрать кривой, поблекший оскал усмешки, Брок просто остается стоять. Его волк впервые за всю его жизнь вгрызается невидимой пастью ему в бочину изнутри. Он мог бы пережить и сплетение обстоятельств, и необходимость оставить Стива с Джеймсом, чтобы не подохнуть от их рук, но это, но именно эту, будто намеренно причиненную боль — сейчас ее пережить не получается. У Джеймса в глазах разливаются ртутные озера боли. Дернувшись в сторону, его рука со звонким стуком ставит кружку на столешницу рядом с раковиной и следом он срывается прочь.       Он все понял. У Брока не было для них со Стивом ни отговорок, ни объяснений, потому что Брок был изменщиком. У Брока могли бы быть извинения, но заметить было не сложно — за прошедшие почти двое суток он не извинился ни единожды.       Иногда молчание имело больший вес, чем любой звук. Знакомый с этой истиной Джеймс, правда, все равно оглушительно хлопает дверью кухни. Брок не поворачивает голову ему вслед. Смотрит на то место, где Джеймса уже нет. Переводит взгляд к кружке. И отупевшим, скованным болью в боку взглядом видит — кружка стоит ровно и твердо, но вся изъедена трещинами. Сквозь них уже прибиваются первые капли кофе. Выбираются наружу у самого днища, касаются в первый раз столешницы, изучая ее мерными движениями собственных струек… Вероятно, это касание становится для них таким же немыслимым и сакральным, какой для Брока становится самая первая ночь со Стивом и Джеймсом. Его размазывает. Хорошо, что Патрик этого не видит. И хорошо, что не чувствует — Стив и Джеймс пахнут влюбленностью и радостью.       А после Джеймс говорит про отсутствие совместных фоток.       И Стив говорит, что ещё рано, но правда в том, что тогда становится уже слишком поздно.       Сейчас — Брок опаздывает почти на шесть лет. С побегом, самоубийством или убийством каждого из них двоих? Тяжко, сипло выдохнув, он отдирает пустую ладонь от края столешницы, болезненно горбится и прикрывает глаза. Шепчет больше остро, чем зло:       — Черт…       Стоит ему дотянуться ладонью до глаз, как где-то снаружи кухни хлопает новая дверь, теперь уже принадлежащая пожарной лестнице. Резонанс удара, бегущий по стенам, не такой сильный, но кружка, стоящая на столешнице, просто разлетается в дребезги собственными осколками. Вырвавшись прочь во все стороны, кофе покрывает столешницу и пол.       Стив его уже не дождется. Ни его, ни любых слов Брока о том, что… Ему ведь жаль, да? Он остался бы с ними навсегда. Он никогда, никогда, никогда не хотел уходить. Научился бы спать на коврике у двери, научился бы носить тапки в пасти. А, впрочем, он и так уже умел всё, просто не именно это. Он был совсем ручным.       Но пока он был волком, ничего из того, что было в нем, не могло быть достаточно для них обоих. И ему правда было жаль. Что он не был тем, кого Стив и Джеймс смогли бы просто… Просто любить.