До Луны и до Солнца

Распятие — исторический вид смертной казни.

Эл, 28

~~~       Пыль остается на своих местах. Докурив, Брок сбрасывает бычок в раковину, заливает его водой из-под крана, а после выходит на задний двор. Даже наружнее крыльцо оказывается чище любой поверхности внутри дома. Сбросив одежду, он складывает ее аккуратной стопкой, по бездарной привычке передергивает плечами от осенней прохлады… Он успевает научиться этому за пять последних лет, или за десять, а может и за весь прошедший век, но все же — присутствие Стива и Джеймса требует много большего притворства, чем вся лента жизни Брока, существующая без них.       Он человек, и потому он следит за той температурой воздуха, которая, в общем-то, всегда ему по плечу. Он выглядит на сорок пять, и потому он заботится обо всех сквозняках, ведь может с легкостью заболеть, ведь его организм слаб, ведь… От определенных видов мяса его тошнит. Он продолжает курить и врет, что не боится смерти. Он следит за уплатой налогов, всегда аккуратно спускается по лестнице, но на мотоцикле временами гонит так, что и мертвые боги начинают молиться. Он тоскует по мертвым родителям, чьи могилы находятся на главном вашингтонском кладбище, но ни единожды не приходит их навестить. У него есть оплаченная страховка на жизнь, на смерть, на имущество в виде мотоцикла, но все же его мотоцикл — ничто иное, как показатель кризиса среднего возраста. Из-за магнитных бурь у него бывают мигрени, а еще он почти не пьет, потому что печени и так знатно достается от всех вкалываемых после миссий обезболивающих. Его кости слабы, и поэтому Джеймс бережет его во время спаррингов. Но его гонор велик, и поэтому Стив его уважает.       Он человек. Ему сорок пять.       Пускай он почти перестает обращаться лет пять назад, забыть, что значит быть волком, у него так и не получается. Но знать об этом ни Стиву, ни Джеймсу — не обязательно. Для них он человек. Он становится их человеком. Он становится их любовником. Он становится им семьей. Все это случается лишь по одной-единственной причине огромной лжи. Не будь ее, ничто из этого возможным бы не было.       И теперь, оказавшись голяком среди прохлады ранней осени, Брок подёргивает плечами. Неосознанно. По привычке. Одной из десятков таковых, одной из сотен подобных — ему приходится выучить их все, потому что рядом с Джеймсом и Стивом необходимо прятаться даже лучше, чем все прошлое столетие и немногим больше. Такова плата за то, чтобы просто быть рядом с ними.       Такова плата за то, чтобы просто чувствовать рядом с собой по утрам запах — то есть Солнце, то есть Луна.       Пожалуй, вся эта суета с парностью, вся эта концепция, она является важной для любого волка настолько же, насколько не является обязательной. Оказавшись отрезанными от своей пары любыми обстоятельствами, они не дохнут. Не сгнивают в сердечных муках. Не перестают жрать, выть или обоссывать кусты тут и там, чтобы пометить территорию. Без пары, найденной, собственной, волк может жить, просто жизнь эта будет тосклива. В то время как с парой… Какая она, эта жизнь? Брок платит много и дорого все прошлые годы. Он отрекается от большей части всего волчьего, перестает охотиться, обращаться, а еще обрастает поистине человеческими привычками. Учится имитировать физическую усталость, следит за тем, чтобы узел не вылезал во время секса, пристально вглядывается в окна, чтобы те были закрыты, а еще забывает — про аконитовый виски, опьяняющий, дразнящий пищевод горечью и огнем, про Патрика и все посиделки в барах вместе с ним, про бег по лесу под полной луной, а ещё про эту животную, столь важную свободу. Все это является, конечно, лишь малой частью. Ему приходится научиться игнорировать те разговоры, что не звучат рядом с ним, потому как он человек и на волчьих расстояниях ничего не слышит. Ему приходится взять внутреннего волка под контроль и, наконец, снять линзы после того, как Стив однажды замечает их и спрашивает, для чего они нужны. Брок отвечает, что они, цвета охры, делают ярче его глаза — цвета охры. Но снимает все равно. Вместо линз, прячущих временами алеющий волчий взгляд, он учится вовремя закрывать глаза и обретает привычку задумчиво или заебанно потирать их пальцами. Его притворство становится настоящей чумой, что расползается во все стороны его жизни, заполняя ее от края до края.       В то время как сам он не думает ни единожды… Ещё ведь тогда, почти шесть лет назад, он не размышляет об этой плате. Думает лишь — если он желает жить, ему придется научиться лгать, как никогда прежде. И он учится. И он становится хорош в этом настолько, что теперь ему с легкостью можно приписать человеческую привычку к изменам. Но важная мысль о том, сколь многое он готов отвергнуть, чтобы только побыть с ними — Брок не мыслит об этом. Проведя больше столетия в одиночестве и так и не встретив свою пару, он принимает решение тяжело, но все равно одномоментно.       Вот есть Стив — он есть Солнце.       Вот есть Джеймс — он есть Луна.       Брок продает ради них себя настоящего, превращаясь в того, кого они соглашаются полюбить.       Вот есть Стив и вот есть Джеймс — они жестоки, кровожадны и волков ненавидят. Но быть рядом с ними человеком, просто быть рядом с ними тем, кого они любят — Брок продает за это все свое, волчье. Теперь они расстаются. Пять прошедших лет, а, впрочем, почти шесть, с момента, как Стива размораживают посреди ноября, теперь стелятся перед его глазами тысячами воспоминаний. Забыть их не получится уже никогда. Ему было хорошо в них так же, как было хорошо в далеком детстве, с Волком и Волчицей. У него был дом. Его любили, о нем заботились, а ещё его всегда ждали назад.       Что ж.       Больше уже не ждут. Он ведь человек? Он предатель, изменщик и лжец. Ещё он трус, потому что так за себя и не объясняется. Пять лет его жизни — быть может, самые важные за всю жизнь, — заканчиваются благодаря одному приходу Джо. Волчье нутро тяжко вздыхает и вновь скулит, пока Брок стоит на задней веранде своего дома и слепо смотрит на свое плечо.       Ему вовсе не холодно. За все пять лет, десять лет, пятьдесят лет или за всю прошедшую жизнь ему не было холодно ни единожды. Ещё — ему плевать на сквозняки, плевать на страховку, налоги, и он охренительно сильно любит аконитовый виски. Он и Патрика любит, пусть даже не так, как Патрику бы хотелось. Но это не болит, это Патрик уже пережил. А ездить на мотоцикле не так уж сложно, волчья реакция всё решает. И кости у него не хрупкие, его кости срастаются даже быстрее, чем Хелен вытаскивает любые шальные пули, продравшие Стива или Джеймса насквозь на миссии. Он, конечно, выглядит на сорок пять, но лишь потому что волчий возраст в два с половиной раз обгоняет человеческий, не торопясь с возрастными изменениями. Ему давно уже больше сотни. У него по штатам почти две сотни щенков и больше сотни волчиц, которые знают его запах, потому что однажды выбрали вязку с ним для рождения потомства. Он помнит каждое полюбовное перешептывание Стива и Джеймса о нем. Да-да, каждое из тех, которые якобы не слышал. И он страшится того дня, в котором по трубам правда пустят аконитовую воду, пускай всё его потомство давно уже к средним дозам аконита приучено и ими не травится.       На самом деле — ему не бывает холодно. И он не человек.       Просто становится им, делая большую, непомерного ценника ставку: на двух попугаев-неразлучников и собственное волчье нутро, которое выбирает их ему в пару. Ставка отыгрывает свое. Так, как было со Стивом и Джеймсом, не будет уже никогда и ни с кем. Брок будет скучать по ним до момента, пока не умрет — от их рук или любых других.       Брок будет скучать по тем годам, когда у него вновь был дом и была семья.       Сейчас же смотрит на свое плечо, но оно не откликается. Только Карл подгоняет его, отзываясь карканьем откуда-то с края крыши — ночь уже входит в свои права, Джо уже ждёт его на другом краю леса, а вместе с ней и Майк. Майку на самом деле не три, ему семь с половиной, но ни Джеймсу, ни Стиву знать об этом не обязательно. Самое поганое во всем этом: Брок чувствует себя брошенным щенком, а они двое, эти чудные, ласковые и мощные неразлучники, знают, что он им изменял.       Но Брок давно уже не щенок.       И не изменял им ни единожды.       Передернув плечами вновь, — в попытке сбросить эту бессмысленную привычку вместе со всеми остальными, — он потягивается, вдыхает осеннюю свежесть поглубже, а после, в длинном, натянутом, будто тетива, прыжке, обращается. Сколь давно это было? Последний раз, когда ему пришлось лезть в волчью шкуру, остался в конце зимы. Лика попросила его приехать в Вайоминг, потому что у Николаса, двадцатилетнего волчонка и восьмилетнего человека, начались проблемы с обращением. Брок поехал. Соврал Стиву с Джеймсом о филиале ЩИТа да об экзамене молодняка, как врал всегда, и поехал. Управился меньше, чем за ночь, а после до самого утра объедался кроличими пирогами Лики, рубился в карты с ней и их старшим, Робертом, тридцати пятилетним волчонком и четырнадцатилетним человеком, а еще рассказывал им про Стива и Джеймса, чувствуя, как маленький Ник в волчьей форме трется у ног.       Лика тогда сказала, что это закончится плохо. Ну, сам Брок и его попугаи-неразлучники. А Роберт был просто в восторге — от мысли о том, что может быть хэппи-энд, что у Брока получится показать им, что волки хорошие, ничуть не злобные, и они вместе, втроем, перевернут всю игру.       Брок так и не стал говорить, что эта мечта была неосуществима — настолько же, насколько мертва.       Да, это было в конце прошедшей зимы. Хорошая вышла поездка. Жаль, взять от Лики пару кроличьих пирогов для Джеймса и Стива не вышло — о том, что существует она, эта стройная и крепкая, сумасшедше мягкая волчица, о том, что существуют Николас и Роберт или даже кроличьи пироги, Стиву и Джеймсу знать было не обязательно. Тогда Брок обращался последний раз, но сейчас, обращаясь вновь, изменений ему почувствовать не удается. Кости выламываются сами собой, без любого телесного сопротивления, а кожа обрастает густой, трехцветной шерстью. Он начинает длинный прыжок с двух человеческих ног, завершая его четырьмя лапами, и мгновенно срывается на резвый бег. Высокий лес встречает его, будто объятия той самой матери, которую человеческий род всегда почитает. Где-то в темном, ночном небе, прямо над его головой, Карл вспарывает воздух крыльями.       Вся эта свобода, стоила ли она столь мало, что от нее было так просто отказаться? Рядом со Стивом и Джеймсом свобода была тоже. В том, чтобы любить их так, как может любить лишь волчье нутро. В том, чтобы о них заботится, вновь и вновь чувствуя — как подергивается из стороны в сторону мысленный волчий хвост, когда они заботятся в ответ. Суровые, жесткие среди Птичника, миссий и чего угодно, связанного с работой, дома они всегда были мягкими и необычайно легкими. В самом начале, только переехав к ним в квартиру, Брок ведь и правда боялся, что ужиться не получится, но этот страх испарился быстро.       Остался лишь тот, что был вечен. Брок мог бы выучить сто тысяч человеческих привычек, Брок мог бы отказаться почти от всего волчьего, но— никогда бы не смог перестать бояться, что Стива, что Джеймса.       Волчий палач и волчий охотник. Брок так и не рассказал им, как часто видел в ночи — они убивают его, они отправляют его в канадскую резервацию, они надевают на него ошейник и вся любовь пропадает из их глаз-червоточин по щелчку пальцев, они… Знать об этих снах им было не обязательно. Пожалуй, единственным, что Броку хотелось бы сказать им в последний раз, еще два часа назад, было банальное — он будет очень скучать и никогда не сможет их позабыть.       Он так и не сказал. Он просто хотел жить и не собирался давать повода ни для допросов, ни для собственных объяснений. К сожалению, так просто вышло, так просто получилось, но Роберт был ещё слишком мал, чтобы понять… Волчий палач и волчий охотник. Брок мог бы прожить целую жизнь без них да с волчьей тоской по ним на руках, и это была бы хорошая, полноценная жизнь, потому что парность отнюдь не обязаловка, уж скорее компас.       Но Брок выбрал полюбить их по-настоящему. И за эту любовь ему предстояло расплачиваться вечно.       А все же лес, и осенняя свежесть, и каждая нота ночного запаха… Раздолье. И простор. Затосковать по ним под боком у неразлучников у Брока так и не получается, и все равно сейчас он чувствует, как весь окружающий мир накрывает его колпаком — здесь есть лишь восторг. Быстрый бег крепких лап. Шорохи звериных полуночников, что звучат по кустам и в тех норах, которые Карл ненавидит. Сам он решает пролететь на лесом, вместо того, чтобы вилять меж веток. Брок все равно слышит его полет. И голову поднимает на бегу, острым глазом замечая в густой листве отголосок вороньей тени. Его пасть приоткрывается сама собой, желая издать полный свободы вой, но Брок закрывает ее назад. Подёргивает головой на бегу. Единый вой принесет ему слишком много проблем, и потому он продолжает бежать, всматриваясь в ночную жизнь леса, вслушиваясь в нее, а ещё чувствуя, как встречный ветерок прочесывает невидимыми пальцами его шерсть.       Он нежен и мягок. Но домом пахнет не столь абсолютно, как пах Джеймс. Или — Стив.       Обширные лесные угодья на севере Брок пересекает бегом меньше чем за полчаса времени. В человеческой форме это заняло бы часа полтора, а в волчьей — минут десять; но он тратит еще полтора десятка на то, чтобы найти длинную палку, взять ее крепче в пасть и собрать ею восемнадцать капканов. На границе леса, конечно же, сбрасывает. Майку этого видеть не стоит. Ни ему, ни всем другим малым или подрастающим волчатам, живущим в округе Вашингтона. Им хватит и запрета Брока на прогулки в лесу без волчиц или Патрика.       Им хватит — недомолвок, надежды на лучшее, а еще иллюзии о том, что человеческий мир не столь жесток к волкам.       Однажды они, конечно, вырастут. И чем старше будут, тем больше увидят, тем с большим смогут справиться, но сейчас — пусть мир малого волка будет хоть немного чист и безопасен. Им хватит с лишком аконита, смешанного с хлопьями для завтрака. Или запрета на вой и прогулки в полнолуние.       На другом краю обширного леса Джо уже ждёт его. Брок пишет ей ещё сегодня, среди дня. Отсылает сообщение с номера, который охраняет Патрик и все знакомые ему двоичные строчки, сообщает время, не предлагая места, потому как место известно всегда. Для Вашингтона оно единственное — его знает и Джо, и Меган, и старушка Банни. Последняя на самом деле вовсе не старая, ей просто на пару десятков лет больше, чем Броку. Да и зовут ее не Банни, но ей нравится метафора: волчица с заячьим именем, смех ведь и только? С ними тремя он всегда встречается здесь. А по штатам ездит сразу на дом. Доезжает до города, бросает машину рядом с филиалом ЩИТа и добирается пешком до нужного адреса. Патрик, естественно, обожает каждую из его «командировок», — как привыкает называть их Брок, — потому что ему выдается возможность висеть с ним на телефоне по несколько часов.       Дурной, пиздливый и чудный волчок каждый раз пересказывает ему сто тысяч важных и не очень новостей, пока сопровождает в дороге или ведет его по пустым на камеры улицам.       Броку временами и хочется рассказать ему, что он тоже любит эти часы, но он так и не говорит. Чтобы Патрик не зазнавался. Или просто не подшучивал над ним о том, что неразлучники неразлучниками, но они двое ведь знают — так, как Патрика, Брок никого не любит.       Если бы Стив с Джеймсом знали его, он бы смог им понравиться, верно? Нет. Никогда. Какой бы волчьей семьей Патрик ни был для Брока, ни он, ни одна из волчиц, ни один из волчков его помета — после знакомства со Стивом и Джеймсом не выжил бы никто. А они ведь были чудными, но… Да. Ни Стиву, ни Джеймсу знать об этом было не обязательно.       Пока о них самих знали все. Забавно ведь, ну, правда забавно — больше века гонений, теперь вот и резервации, и даже ошейники новые, созданные благодаря Стиву, но всему волчьему племени было достаточно того, что они Броку пара и что Брок своих волков всегда будет защищать. У людей такого не было… Согласия с различиями или согласия с подобной угрозой? Для точности вывода, конечно, стоило сказать, что ни одной из тех волчиц, с которыми Брок был знаком, его отношения не нравились. Они были угрозой потомству так же, как и самим волчицам. А ещё — были угрозой Броку, тому волку, с которым у волчиц было это общее потомство. Парой ни одна из них Броку, естественно, не была, как, впрочем, и он был хорош для них исключительно благодаря сильным альфьим генам, но, если бы однажды Стив или Джеймс попросили объяснить им, Брок бы, пожалуй, не смог. Что это за отношения? В чем их суть или истина? Брок любил своих волчиц так, как глава стаи может любить каждый пушистый хвост, что в нее входит. И они любили его по-волчьи тоже: предано, верно, с благодарностью за возможность в столь жестоком мире выносить, родить и вырастить крепкого щенка. На человеческом уровне каждая из них, каждая из этих умных, восхитительных волчиц, была похожа на его древнюю подругу — насмешливостью, временами саркастичностью, а ещё требованиями выполнять свои обязательства.       Им не было плевать, что он связался с палачом и охотником, так же, как не было плевать и на то, что он связался с Луной да Солнцем.       И каждая из них поступила бы так же, как поступила Джо — Брок обещал приехать на выходных, но забыл. Она пришла к двери с правдой в руках не со зла. Лишь ради того, чтобы одернуть его хвост напоминанием: он все ещё волк, у него есть волчата и человеком ему не быть. Будто в человеческой шкуре проще? Может и да, а может и нет. Все произошедшее — не больше, чем случайность. С каким бы уважением Джо ни относилась к Стиву и Джеймсу, как к его паре, она никогда не стала бы защищать их так, как самого Брока или Майка. Брок, впрочем, не стал бы требовать с нее этого.       Ни с одной из них — никогда не стал бы требовать этого.       Изначально ведь было понятно, что эти отношения недолговечны? Простая случайность. Ему нужно было написать Джо, предупредить ее, сменить день встречи, но он забыл. И все пять лет, среди которых у него был дом да любовь, закончились. Такая печальная случайность…       Он замечает крупный, черный джип Джо ещё от границы леса. Она, впрочем, и паркует его близко. А фары гасит, но от капота доносится запах табака, самой Джо и взволнованного Майка. Он топчется где-то рядом с ней, обсуждая игры на детской площадке и какое-то новое знакомство — стоит Броку ничуть не случайно хрустнуть сухой веткой на новом шаге, как Майк оборачивается к кромке леса тут же. Ближе к Джо не отскакивает, пробегается взглядом по кустам. И шепчет тихо-тихо:       — Это волк… — ему в ответ Брок мысленно посмеивается. Он выходит из леса, оглядывается, после поднимает взгляд к небу, но Карла там уже нет. Ворон как раз спускается на крышу джипа да каркает негромко: он долетел первым. Как будто они соревновались? Брок все равно дурень. Брок проигрывает, но все же — Карлу или тем пяти годам своего счастья, за которым случайно забывает уследить? Стряхнув пепел в сторону, Джо подтягивает спортивные штаны на бедрах и присаживается на корточки, чтобы быть поближе к Майку. Она говорит:       — Да, дорогой. Это Брок, — и в других объяснениях нет нужды. Майк его знает. Брок проводит с ним в волчьей форме почти месяц, когда Майк только рождается. Это, конечно, получается удачно — у них со СТРАЙКом как раз заканчивается очередная зубодробительная миссия, Родригес ломает ногу, Таузиг отделывается тремя ребрами и Брок ненадолго прощается с дееспособностью раздробленного предплечья. За такие заслуги Фьюри отправляет их в отпуск. Ни Родригес, ни Таузиг сильно радостными не выглядят, потому что остальные целы, а на Броке заживет только так — отлеживаться приходится им двоим.       Пирог, который печет для них Банни, — с олениной, которую ловит Брок, — сглаживает их недовольство процентов на восемьдесят. К тому же Айка, их с Банни малышка-волчица, тридцати волчьих лет и двенадцати человеческих, печет для них забавные кексы с волчками и съедобными блестками. Родригес, естественно, даже в этих обстоятельствах находит на что пожаловаться — ему, сироте, никогда такой обширной семьи заиметь не получится.       Когда эти слова звучат, где-то точно закатывает глаза Мэй. Ни беременеть, ни рожать, ни уходить в декрет она не хочет.       А Майк к Джо так и не оборачивается. Не подступает к ней ближе, чтобы быть в большей безопасности, не пугается и только кивает. Это волк и это Брок. Брока Майк знает. Его запах, звук его голоса или сердцебиения, размеры его волчьей формы, а ещё — ту защиту, которую Брок воплощает. Помедлив лишь немного, Майк топчется на месте, а после срывается вперед и сразу бегом. В ночном мраке Брок видит, как его глаза загораются золотым цветом беты, как улыбка озаряет его лицо. Весь тот радостный крик, что мог бы звучать, является лишь детским писком, потому как — это не волчий закон, он человеческий и рядом с этим законом волчкам шуметь нельзя.       Не выть. Не показывать глаза. Не подавать человеку ни руки, ни хвоста.       Потому что человек волку — чудовище. И, как бы Роберту ни хотелось, иначе не получится.       Не ускоряя собственного шага, Брок останавливается до того, как Майк налетает на него всем собой. Где-то впереди Джо уже поднимается на ноги и забирается на край капота, усаживаясь поудобнее. От нее пахнет табаком, твердостью и Волчицей его волчонка. Брок разве что рыкает ей негромко, а после склоняет голову. Вжавшись в его мех на шее лицом, Майк еле-еле обхватывает руками ту самую шею, потому что роста в нем все еще не столь много, и просто дышит. Быстро, с шумом втягивает воздух, зарывается в мех пальцами… Не прикрыть глаза не получается. Так ощущается дом — но до того, который был подле Луны и Солнца, не дотягивает.       Или же не дотягивается? Кто-то из детей на детской площадке, где Джо гуляет с Майком, рассказывает ему страшные, страшные, страшные сказки о волках. Мол, они жестоки, острозубы и несут только большое зло. Всюду, где ступает их лапа — стелется дым пожаров и смрад смерти.       Кому бы рассказать, но поверят лишь взрослые волки да сам Брок: свой чумной страх люди умеют передавать с легкостью, особенно тем, кто очень мал. У Майка же мир устроен необычайно просто. В его маленьком, волчьем мире — он любимый щенок своей Волчицы и он никому не хочет приносить зло. Ему нравятся раскраски, книжки с добрыми сказками и однажды он вырастет, а после — станет летчиком.       Он облетит весь мир и найдет, наконец, то место, где все волки его большой стаи смогут жить спокойно и хорошо.       Он точно знает — такое место существует.       Но явно много меньше, чем страшные-страшные сказки про волков. Они, рассказанные Майку каким-то очень впечатлительным ребенком с очень ебанутыми родителями, пугают его настолько, что в волка он больше не обращается. Ему не нужно это. Быть злом — он не согласен.       Брок на самом деле его понимает. Он так растет, он сам так взрослеет, а последние пять лет живет в страхе перед Стивом и Джеймсом, и этот страх так же силён, как и другой — что однажды ему придется выбирать сторону. Защитить их обоих, его пару, или же защищать стаю? Этот страшный день так и не приходит. Быть может, он ждёт впереди. Да и по крайней мере теперь ему можно не бояться Стива и Джеймса, ведь они расстаются, но… Ни один из этих двух страхов уже не уйдет. Если однажды придет день выбирать, Брок знает, что выберет.       Либо палач да охотник согласятся взять его и отпустить его огромную стаю.       Либо ему придется убить их.       И как бы он не желал быть злом, и как бы сильно их ни любил, и каким бы добрым ни был… Если однажды — придет день. Сейчас того дня, конечно, нет. Есть только Майк, и он усаживается на траву рядом с улегшимся Броком, а ещё рассказывает ему все с самого начала и до конца. Джо отмалчивается. Сидит на капоте и курит, смотрит на них, а ещё в какой-то момент уходит прочь, в салон джипа, и возвращается с бутылкой воды. Налив немного в крышку, она кладет ее на капот, и Карл, тот ещё подкаблучник, тут же подлетает ближе, выщелкивая для нее клювом Pretty Woman в благодарность. Джо негромко смеётся. Брок — просто закатывает глаза.       И тянется всем собой под ласковые, очень задумчивые и напряженные руки Майка. Раз волки несут зло — он больше не будет волком. Он никому, никому, никому не навредит. И его друзьям не придется его бояться. Это ведь столь просто? На самом деле он пытается обратиться один раз после того разговора в песочнице, но обращение неожиданно оказывается таким болезненным, что больше Майк и не пробует.       А ему ведь хочется. Да к тому же он успевает соскучиться — просто по тому, чтобы быть волком. Спать в волчьей форме, по вечерам чувствовать, как Джо мягко вычесывает его шерсть, а ещё как она гладит его всегда, вот прямо всегда, когда ему только захочется, чтобы она его погладила и почесала ему животик. В волчьей форме все совсем по-другому, не так, как в человеческой, но… Волки ведь несут только зло, верно?       Теперь реальность такова, да. Двоящаяся перед глазами пропаганда о том, что волки в безопасности только в резервациях и что они — кровожадные, дикие чудовища. Страшные сказки, которыми родителей кормит власть, а родители — своих детей. Большая их часть, и властей, и родителей, и детей, с волками не встречалась ни единожды. У них на руках есть байки, лживые до основания, и они распространяют их, будто чуму. Пока Майку очень хочется покататься по траве, потому что он просто соскучился.       По этому. По тому, чтобы быть волком. По тому — чтобы со своим внутренним волком быть в гармонии, ведь, если есть гармония, то обращение даже не ощущается.       Как только Броку удается сохранить ее после всех прошедших лет? Он продает все свое, волчье, и обучается быть человеком, в обмен получая Луну да Солнце. Луна да Солнце его очень любят. Берегут. Целуют сонно утрами, а ночами подкатываются ему под бок. Все это окупает высокую цену и позволяет не потерять гармонии с внутренним волком, потому как волк тот… Ему ничего больше и не нужно. У него есть Солнце. У него есть Луна. Ни добиваться их, ни вымаливать у них заботы, ни выпрашивать любовь — так и не приходится. Все это приходит к Броку само собой.       Потому что Брок — человек.       И Брока-человека Стив с Джеймсом очень любят.       Усидеть на месте долго у Майка не получается. Он тяжко вздыхает под конец своих слов, а после поднимается на ноги, легким движением ладошки цепляет макушку Брока и говорит — Брок водит. Где-то в стороне Карл ему даже поддакивает, но по-другому — Брок дурень.       В человеческой форме Майк, конечно, бегает жутко медленно, но Брок с легкостью ему поддается. Отпрыгивает от него именно так, как для Майка смешнее всего. В какой-то момент просто катится прочь от него по траве, пока Майк пытается его догнать. Стоит ли вести с ним долгие разговоры о прошлом, о настоящем, о добре и зле, о пропаганде, об аконитовой воде, которую вот-вот пустят по трубам, и о… О чем-то ещё? Быть может и стоит, но Брок разве что игриво порыкивает, вновь тыкая Майка головой в бок и уносясь от него прочь. Эта игра Майку нравится много больше любых страшных сказок.       Она нравится ему настолько, что всё лишнее, человеческое и злое, забывается. Майк не замечает, как на новом человеческом шаге припадает на все четыре лапы, раздирая в клочья всю свою одежду. Сидящая на капоте джипа Джо даже не вздыхает, она вряд ли рассчитывала на другой исход. В то время как большая-большая детская проблема… Ее больше нет. Они носятся по траве между границей леса и припаркованным джипом с час времени, а после Брок подтаскивает чуть уставшего Майка к ногам Джо за шкирку. Они усаживаются перед ней — и, конечно же, перед Карлом, на ближайшие несколько дней Джо будет его любимицей, — и Брок тихо-тихо воет. Майк оборачивается к нему, затаив дыхание, и долго вслушивается в тонкую, очень осторожную ноту. Но завывает тоже.       Весь человеческий закон оказывается слишком глух для столь тихого волчьего воя.       Джо просто смеется им в ответ и аплодирует. Карл щелкает клювом тоже, но в такт не попадает.       Только после этого Майк с широким зевком уходит прочь. Обходит джип, усаживается рядом с боковой дверью, дожидаясь, пока Джо пустит его в салон. Уже там он забирается на широкое заднее сиденье, ютится, крутясь волчком, и укладывается спать. Прежде чем закрыть дверь, Джо гладит его по шерсти и целует в макушку. Большая-большая детская проблема или же страшные-страшные сказки про злых волков… Однажды Майк вырастет и с ним придется говорить о многом, но Джо справится.       А там, где не сможет справиться она, придет на помощь Брок.       Поднявшись с травы на обе ноги, он потягивается почти что сладко, бросает взгляд через лобовое стекло. Автоматический свет вот-вот погаснет, но Майка ему все ещё видно так же, как и Джо, уже копающуюся в багажнике в поисках пледа. Майк видит его тоже. Машет ему ленивым хвостом, а после прикрывает глаза. Домой Джо скорее всего будет заносить его на руках, но у нее есть гараж и теперь, к тому же, нет проблем. В том мире, который таков, в том мире, что есть вокруг — ее волчонок жив и в порядке. Важнее этого вряд ли что-нибудь существует.       Разыскав взглядом оставленную на капоте сигаретную пачку, Брок подхватывает ее в ладонь, достает сигарету и подкуривает себе. Карл Двенадцатый уже отступает в сторону, освобождая ему место, но голой задницей на чужой капот садится все же крайне невежливо — волк ты или человек. Брок остается стоять. Затягивается поглубже. Тот самый взгляд, побитого и брошенного щенка, по глупости тянется в сторону, оглядывает окрестности, но натыкается чрезвычайно привычно на правду.       Ни Стива, ни Джеймса здесь нет. Их не может здесь быть. Знать о том, что это место для волчьих встреч существует, им совсем не обязательно.       Свет в салоне гаснет через мгновения после того, как негромко хлопает багажник. Джо возвращается к нему, по пути косясь к запястью, чтобы узнать, сколько времени. До полуночи, вероятно, остается не столь много. Быть может, Стив с Джеймсом уже даже легли спать. Но самому Броку торопиться отнюдь некуда. Они расстаются, расстаются, расстаются — они расстались, пожалуй, ещё вчера вечером, после того, как он так и не смог произнести ни слова, стоя на пороге кухни. Джеймс метнулся на второй этаж, вернулся и сбросил на диван в гостиной комплект постельного белья.       Подушку не принёс так же, как и одеяло.       Но, впрочем, спать без подушки было не так уж печально. Не так печально — как лишиться дома.       — Все кончилось? — оперевшись поясницей на капот рядом с ним, Джо подаёт ему прямоугольник сложенного пледа и тянется за пачкой, как только освобождает руки. Брок произносит:       — Да… — и притворяется, будто голос скрипит из-за табачного дыма, или из-за того, что он только что обратился назад, или из-за чего угодно. Вокруг да около Джо не выхаживает, это отнюдь не в ее привычке — бьет вопросом сразу в лоб. Зажав сигарету губами, Брок между делом жалеет, что вместо нее здесь нет Алексы из Кентукки. Или Марты из Алабамы. Или Сони из Орегона. Или хотя бы — той же Банни. Она и то была бы как-то помягче, обходительнее. Но Банни сейчас скорее всего дома, укладывает Айку спать или, уже уложив ее, вновь сидит в кухне, сводя бюджет каждого из салонов красоты, которыми владеет. Здесь же есть только Джо, плед, в который Брок закутывается, а ещё Карл. Именно он выстукивает азбукой Морзе все то же: Брок дурень. Джо не откликается даже усмешкой. Только головой качает, выдыхает струю табачного смога в сторону. Забравшись на капот не голой задницей, а задницей в пледе, Брок говорит: — Да, по-другому и быть не могло, — в этот раз с голосом получается лучше. Более ровно, с меньшим скрипом тоскливо воющего волчьего нутра. Выждав мгновение, он добавляет: — Извини, что не приехал и не написал.       — Будь мы в других обстоятельствах, я бы не пришла к порогу, сам знаешь, — пожав плечами, Джо даже не поворачивается к нему. Она не злится. Брок бы и хотел злиться на нее — никогда не сможет. Это ведь столь банальная, почти удивительно банальная история, не так ли? Она могла бы стать хорошей, сомнительной шуткой, но никто все еще не умер, так что… Лишь история. В ее основе лежит фундамент — любовь любовью, но как только она станет приоритетнее всего волчьего, начнется трагедия. Будь они в других обстоятельствах, если бы Брок просто желал спрятать от Стива да Джеймса все обилие своих детей или своих волчиц, Джо бы не пришла. При иных вводных, в том мире, где Брок мог бы с легкостью быть волком, не прячась, Джо не стала бы заявлять о себе настолько открыто — здесь и сейчас волчье должно было оставаться выше всего другого. У Брока была стая, размерам которой можно было позавидовать. Почти две сотни волчат разного возраста, около сотни волчиц, разбросанных по стране или странам и мирно живущих свою жизнь. Брок не общался с ними постоянно, но его обязательством — при всем обилие его свободы, — было присутствие по первому зову. Не потому даже, что волчатам очень нужен был Волк — и Джо, и Меган, и Банни, и десятки других Волчиц справлялись самостоятельно, потому как были умны и были отличными матерями, если уж переводить все это на человеческий язык. Но временами ни их слов, ни их самих не хватало. Брок получал сообщение — и ехал. Канзас, Аризона, Вашингтон или Флорида. Вайоминг, Орегон, Алабама или Пенсильвания. Теннеси или Кентукки. Проблемы с обращением у волчат? Проблемы с гневом у волчат? Помощь с переездом из-за того, что место жительства насчитывает уже пару лет и люди начинают замечать? Или же помощь просто? Роберт, их с Ликой волчонок, находит себе пару за соседней партой в школе, где учится несколько лет назад — когда люди начинают замечать, им приходится переехать, в то время как пара Роберта остается там, где и была. Или Айка, их с Банни малышка, сжигает свои первые кексы, вместе с ними сжигая половину их дома в Нью-Йорке. Или Мелисса, их с Алексой малышка, двадцати человеческих лет и пятидесяти волчьих, очень хочет научиться стрелять и хочет, чтобы ее учил именно Брок. Проблемы с обращением у Майка, переходный возраст у Джеки, Кайла или Розы, а еще… Брок получает сообщение — и едет. Это обязательно. Это является данностью, потому что его стая велика и, насколько бы умны да сильны ни были его волчицы, он все еще является альфой. Так же, как когда-то альфой был и его Волк. Волчица, правда, была альфой тоже, его мать, говоря человеческим языком, но, впрочем, у них ведь и стая была много меньше — та, что принадлежит Броку, насчитывает чуть меньше трех сотен волков разного пола и возраста. Даже если бы он хотел поставить любовь выше этого, и стаи, и всего волчьего, он никогда не посмеет так сделать. Он отнюдь не настолько глуп. И слишком хорошо понимает: ущерб будет тотальным и повсеместным, потому как, если найдут одного из его волчат или одну из его волчиц, слишком быстро найдут и остальных. А ведь за малыми волчатами — и в особенности теми, что переходного возраста, — нужен глаз да глаз. В гармонии ли они со своим волком? Знают ли, как прятать глаза, и умеют ли выть так тихо, что не услышит ни один человек? Они знают и они умеют, потому что их Волчицам нет равных. А ещё временами, когда необходимо, приезжает Брок. Поэтому — Джо так и не извиняется. Ей не за что, как бы от нее ни тянуло печалью за него, дурня, который столь многое потерял. Это ведь был дом, да? Совсем настоящий. Совсем теплый, живой и такой ласковый, забавный… Рядом с Джеймсом и Стивом — да. Это был дом. Но они расстались. Стряхнув пепел с сигареты в сторону, Джо спрашивает чуть тише, чем говорила до этого: — Чего ждать теперь?       Майк уже спит и услышит их вряд ли, но она прячет от него громкость своего голоса все равно. Он ещё слишком мал, что знать об угрозе или о том, насколько ими заполнен окружающий мир. Брок об этом знает буквально все. Но разве что плечами пожимает, отвечая:       — Не знаю. Дальше видно будет… — край пледа соскальзывает с его плеча при движении сам собой, но назад Брок его не тянет. Вновь смотрит на свое плечо. Ему ведь не холодно, так и зачем укутывался? Бессмыслица. За прошедшие пять лет все человеческое врастает в него так крепко, настойчиво, что теперь ему потребует ещё год или пара лет, чтобы просто очиститься. Быть волком в полной мере, конечно, не выйдет, ему прятаться жизненно необходимо, но часть человеческого из себя можно будет выскрести. Станет свободнее и легче. И тем не менее — что будет дальше? Стив начнет копать под него мести ради, и накопает ведь, что-нибудь накопает точно, или же Джеймс начнет провоцировать со злобы, уж с ним получится легче, Брока не так просто выбесить аж до спонтанного обращения, но — все упирается в них теперь. Как они поступят с ним, изменщиком. Что сделают и что предпримут. Сказать им, что он не изменял, не получится, потому что у них с Джо и правда есть ребенок. Вранье, мол, она обозналась, будет слишком откровенным, чтобы Стив с Джеймсом в него поверили. И потому остается ждать. И потому остается… Верить, что они любили его не так уж сильно? Тогда ведь им сейчас не настолько больно от правды и от лжи о том, что он изменял. Но — им больно. Потому что ещё часы назад Стив стоит напротив него у порога и смотрит так, словно ненавидит много больше ГИДРы, а Джеймс не чурается врезать по его плечу металлической рукой, выталкивая из квартиры прочь. Поведя голыми плечами, Брок укладывает края пледа на бедрах и вновь затягивается. Получается целое гнездо, тут, у него на ногах, но Карл Двенадцатый, занятый попытками поднести к Джо пустую крышечку из-под воды, этого даже не замечает. Да к тому же зачем ему это гнездо, если у него есть свое, настоящее? Бессмыслица. Качнув головой в согласии с самим собой, Брок переводит взгляд к Джо. И спрашивает не шепотом даже, его отголоском: — После того, как твой умер, как долго ты…       Договорить не получается. А Джо не вздрагивает. Как смотрела в темную стену живого леса, так и смотрит. Все, что Брок знает о ней, является всем, из чего состоит ее жизнь. У нее есть волчонок Майк, она работает управляющей в какой-то крупной технологической компании, но работает на дому, а ещё — на нее работает Патрик. На другой стороне Вашингтона, на окраине спального района, у Джо есть большая, просторная квартира. И тот волк, что был ей парой, умирает ещё в восьмидесятых, в прошлом веке.       Они вместе оказываются не первыми из тех, кто случайно попадает в Алжирскую резервацию, или из тех, кто пытается сбежать. Но сбегает по итогу лишь Джо. Ее пару убивают раньше.       Ни волчат, ни стаю они завести так и не успевают.       Медленно обернувшись не к нему даже, к Карлу, чьи потуги венчаются успехом, Джо откликается:       — Лет десять, пожалуй, — от нее пахнет тоской, а ещё сочувствием Броку. Но на лице ни одна эмоция на отражается. Высокая, крепко сложенная и светловолосая, она шуршит тканью спортивных штанов, когда разворачивается к капоту лицом, чтобы налить Карлу в крышечку ещё воды. Так и не наливает, впрочем. Карл пощелкивает клювом, раскрывает его широко, и Джо с мягким смешком льет немного воды ему в клюв. Брок видит это лишь краем глаза. И говорит, говорит, говорит:       — Человеческих? — выходит ничуть не громче. Он не хочет слышать ответ, потому что и десять человеческих лет это слишком много. Но Джо отвечает без обидняков и без отзвука насмешки в голосе:       — Волчьих, — с такой интонацией, пожалуй, Стив мог бы поставить Брока к стене, а Джеймс — застрелить. Она обычная. Она спокойная, ладная и будто бы шепчет: такова жизнь, ничего не поделать. Да, конечно. Да-да, все понятно, но десять волчьих лет — это двадцать пять человеческих, потому что один волчий год равен двум с половиной, и… Брок закрывает глаза. У него так просто избавиться от этой воющей тоски не выйдет, потому что его Стив и его Джеймс ещё живы. Даже если получится перевестись под чужое крыло или вообще отправиться со СТРАЙКом в свободное плавание, временами ему придется видеть обоих на каких-нибудь сборах или в коридорах Птичника, а еще — по телевизору. Когда Стив вновь согласится быть палачом в публичной волчьей казни. Или же когда Джеймс загонит особенно крупную стаю? Брок просто закрывает глаза. Ему ждать — не их смерти. Ему ждать — собственной. Раньше этого будущего тоскливый, больной вой в грудине утихать не начнет уж точно. Но длинный выдох не помогает, и успокоиться не получится, он вовсе не хотел уходить, он хотел остаться с ними, он так скучал по тому, чтобы у него был дом, и… Брок был правда нужен им обоим, и Стиву, и Джеймсу. Это было не сложно заметить. Будучи человеком — он был ими очень любим. Тяжко, звучно вздохнув, видимо, от обилия его, Брока, тоскливого запаха, Джо разворачивается назад, забирается на капот вновь. И говорит: — Лика сказала, что Роберт очень расстроился.       Попытка отвлечь его Джо явно не дается. Брок только морщится, кривится весь. И бормочет с легким раздражением:       — Ну, конечно…       А может ли быть иначе? Да знает Брок, что у них есть общий чат. Его в том чате, естественно, нет, потому что его оттуда гонят ещё пару десятилетий назад, сразу же, как только Патрик этот чат создает, когда технологии развиваются достаточно. Прогоняют прочь, исключают и ведь даже не объясняются… И не должны, впрочем. С его работой тогда, с его неразлучниками теперь — из всей своей стаи Брок может принести проблемы много с большей вероятностью, чем кто-то другой. Но то, как быстро каждый раз распространяются новости, ему не нравится совершенно. Шутки что ли — больше сотни волчиц, которые следят за его жизнью в последние лет шесть, будто за сериалом? Информацию о том, что Брок находит себе пару в лице Капитана Америка, а после и вторую — в лице Джеймса; эту информацию Джо сливает Патрик. Не собирается в общем-то, просто выбирает ее, чтобы поплакаться, мол, Брок теперь его не любит, Брок с ним не будет заниматься сексом и вообще… Естественно, Брок его любит, как и прежде.       Просто Патрику и камня на обочине хватит, чтобы устроить вокруг него шабаш драмы.       По итогу все то, что Брок временами рассказывает Джо, или Меган, или Алексе… Все, что он расскажет одной волчице, тут же оказывается в их общем чате, где его нет. Информация распространяется, будто пожар в сухом лесу. У этого, конечно, есть и другая сторона, потому что их больше сотни, потому что они умные, взрослые и самостоятельные волчицы, и, пожалуй, нет ничего, что было бы сильнее их всех, вместе да разом, но по мнению Брока и тот чат, где его волчата общаются да помогают друг другу с домашкой, много лучше.       В чате для волчат по крайней мере никто не следит за его жизнью, будто за трагедийным сериалом.       Не говоря уже о том, что Лика рассказывает о случившемся Роберту… Плохо это. Быть может, беду и не принесет, но то, что волчонок очень расстроился, скорее всего, ещё мягко сказано. Он ведь и правда верил, что чудо случится однажды. Теперь верить уже было не во что.       Они расстались.       Вот в общем-то и всё.       Выдержав долгую паузу, Джо сбрасывает догоревший окурок в пачку, чтобы не оставлять следов, и говорит негромко:       — Ты теперь совсем бесстрашный, да? Мы все думали, да и до сих пор думаем… Это был очень смело, знаешь, — она так и не смотрит на него. Ей точно хватает самого запаха. Но пахнет ли Брок тем вышвырнутым щенком, которым себя чувствует? Он не станет спрашивать. Он не хочет знать. И Джо, впрочем, не отвечает. Брок только плечом поводит, отмахиваясь — она, конечно, глупит. Все они глупят, потому что в его выборе почти шестилетней давности никогда не было бесстрашия или храбрости. Как и вряд ли могло найтись что-то, чего он боялся бы сильнее, чем Стива и Джеймса. А Джо говорит: — Дженифер уже раздумывает, когда бы тебе написать.       Ну, точно. Дженифер. Это Флорида. Кайлу уже восемнадцать волчьих и сорок пять человеческих. Ему скоро в университет, он вырос достаточно, чтобы Дженифер начала задумываться о новом щенке. Быть может, она начала думать ещё пару лет назад — тогда просто писать было бессмысленно, Брок четко дал понять, что он занят.       Теперь же был свободен. Но глупая, глупая, глупая правда… Разницы не было. Усмехнувшись болезненно, он отвечает:       — Что ж, боюсь, ничего не выйдет, — а после все же поворачивает к Джо голову. Она смотрит в ответ, печально поджав губы. Знает ведь, она точно знает, насколько это тяжело… Поэтому, быть может, предупреждает Брока до того, как Дженифер и правда ему напишет, чтобы передать возможный отказ или — очевидный отказ. В длине сигареты остается затяжка или две, но прежде чем потянуть ее к губам, Брок говорит: — Я не смогу, Джо. После них я не… Не получится уже так, как прежде.       Джо просто кивает. Пожимает плечами. Броку не хочется быть обузой для них, никогда не хотелось. Ещё тогда, полвека назад, когда он познакомился с Банни, самой первой из волчиц, с которыми завел волчат, он почему-то думал, что его пара никогда уже не появится или просто ему не встретится. Уж слишком много стран было пересечено, слишком долгим было его путешествие да и… Пары, они ведь всегда рождались где-то рядом, по соседству. И отрыв в возрасте никогда не был больше половины века. Когда он встретил Банни, ему было больше шестидесяти волчьих и он был единственным выжившим из своего поселения южнее Торонто.       Но Карл по итогу был прав — Брок оказался дурнем. Потому что Стив рождается в Нью-Йорке, чуть больше чем через десять лет после рождения Брока. Потому что там же, в то же время, рождается и Джеймс. На кого ж ещё теперь всю вину валить, как не на звезду неудачника? Брок просто не хочет быть обузой, но становится ею. Ни Дженифер, ни всем остальным его волчицам деться теперь почти и некуда. Если они выберут другого волка для рождения потомства, им для начала того волка — крепкого, породистого и умного, — нужно будет найти, а для середины его придется знакомить со всей стаей.       Согласившись стать бетой или бетой остаться, этот волк сделает всем большую услугу.       Но так просто получится уж точно вряд ли. И ни Дженифер, ни любая другая из волчиц на станет ставить под угрозу стаю на три сотни волков. Ту самую стаю, что осталась единственной настолько большой на этом континенте.       Затянувшись не раз и не два, все три, Брок мелко обжигает губы, а после сбрасывает потухший бычок в открыть пачку, которую ему подает Джо. Он спрыгивает с капота первым. Стаскивает с бедер плед, чтобы сложить его удобным прямоугольником вновь. Только-только разлегшийся на капоте Карл косится на него неодобрительно, каркает даже еле слышно. Ответить ему Брок не успевает, потому что Джо говорит:       — Если что-то начнется… Ты знаешь это и так, но я все равно скажу: мы не будем выбирать. Мы их загрызем, Брок.       Она смотрит ему в глаза теперь. Предупреждает за себя, за всю сотню волчиц и за всех волчат. Если вдруг что-то начнется, если Стив и Джеймс раскопают то, что знать им не обязательно — никто не будет церемонится. Любовь не станет приоритетнее стаи и всего волчьего, потому что не любовь защищает жизнь. У Брока, правда, где-то в груди все равно скручивает болью. Если, если, если… Расклад окажется прост: Стив с Джеймсом забирают его и отпускают его стаю или же Брок убивает их сам.       И слов не найдется, чтобы просто поделиться — сколь страшен будет этот день, если однажды решит прийти.       Кивнув, Брок отвечает:       — Я знаю, — и Джо кивает тоже. Забирает из его рук протянутый плед. Спрыгивает с капота джипа, уже направляясь к багажнику. Она ведь считает его бесстрашным, а? Дело не было в отсутствии страха тогда, когда Брок почувствовал запах Стива в первый раз, и тем более, когда почувствовал запах Джеймса. Он поставил на кон много, он заплатил своей свободой и впитал десятки человеческих привычек, но все же — ни на один день страх не испарился прочь из его тела. Брок боялся Стива с Джеймсом с момента, как познакомился с ними, и собирался бояться до самой смерти — или их, или собственной. Однако… Глядя Джо вслед, Брок выглаживает взглядом ее спину, крепкую, несгибаемую и прячущуюся под тканью толстовки. Он вздыхает. А после говорит: — На другой стороне монеты страха не бесстрашие, Джо. Там злоба.       И просто разворачивается в сторону леса. Он обращается в прыжке, безболезненно и с тихим шумом выламывающихся костей. Он устремляется прочь, чувствуя, чувствуя, чувствуя, как Джо смотрит ему в спину. Она ведь и сама понимает, правда? Со своей парой Джо знакомится достаточно рано и вместе с ней проходит множество стран да лет жизни. Броку такого счастья не выпадает. Он в общем-то рождается под звездой неудачника, и отовсюду бежит, будто от пожарища, только не огненного, а человеческой жестокости. И всюду прибегает к пожарищу ещё большему. Он выживает. Он на самом деле очень сильно хочет жить.       Однажды приходить день, когда Стива привозят в Птичник в первый раз, на экскурсию.       Однажды приходит день, когда СТРАЙК с Капитаном Роджерсом находят Джеймса на базе, которая будто ГИДРе и не принадлежит.       Брок боится их до усрачки тогда. Брок боится умереть от их рук и сейчас. Но все же тогда — ему становится слишком зло. После десятилетий скитаний? После десятилетий выживания, и сражения за жизнь, и страдания? После всего этого, а?! И теперь он должен ещё и отказаться от пары?! Не посмотреть вблизи, не попробовать, пусть и за большую цену, просто не попытаться, пусть даже так, даже с ними, с палачом да охотником…       Ему просто становится очень зло — за все то счастье, которого у него не было с момента, как Волк с Волчицей прогнали его в большой мир, спасая от ГИДРы. И он соглашается остаться — именно этой злобой. Этой ядерной, ожесточенной жаждой. Он принимает ею решение и ею же задаёт вопрос: если бы он был хотя бы человеком для них, они бы стали его любить?       Ответом на вопрос становится — да. Этот ответ длится пять лет. И все заканчивается так, как и предполагалось.       Они расстаются.       Вот, в общем-то, и всё.