Лестница

      Ещё мальком Киэльнод понимал, что никому не нужен. Его мать была пленительно красивой русалкой, что когда-то сбежала из родного племени и, будучи одинокой самкой, очаровала вождя племени Сентиа. Старый русал потерял голову от новизны, от красивой, но фактически бесполезной рыбки в своём племени, и бросил к её плавникам пару редких жемчужин, обещая ей положение второй самки в племени. О, от этого нельзя было отказаться, и молодая, неопытная и глупая русалка согласилась. Глупая-глупая русалка ничего не подозревала, приветливо улыбаясь изящной первой самке вождя, что была абсолютно ей не рада. И жизнь глупой русалки обратилась в ад.       Русалка была чиста и невинна, она жаждала любви и мечтала стать сокровищем, жемчужиной племени, но с тех пор её лишь грубо оплодотворили и бросили в подводной пещере, где едва хватало места для двух взрослых русалов. Она не теряла надежд, когда на свет появился малёк. Вождь тогда впервые за долгое время навестил её, назвав малька красивым, но пустым именем — «Киэльнод».       Он рос под гнётом других мальков племени, а мать, его красивая мама, забыла о нём сразу же, стоило вождю вновь обратить на неё своё внимание. Её не сделали второй самкой племени, она не стала жемчужиной Сентиа, она даже не была кем-то значимым в глазах прочих русалов и русалок. Первая самка племени не могла ей навредить, пока вождь был в ней заинтересован, поэтому она срывалась на бедном мальке, которого даже по имени никто в племени не называл. Он был лишь жалкой, никому не нужной рыбкой, всего лишь отвратительным мальком дикарки.       И Киэльнод смирился. Когда воины племени возвращались с охоты с добычей, ему не доставалось даже рыбьего плавника, поэтому он научился охотиться самостоятельно. Сначала он ел объедки и водоросли, часто оставаясь голодным, но в конце концов он приноровился и освоился. Если он хотел выжить — значит, ему нужно выжить.       Его гоняли старшие мальки племени, рвали волосы и нежные, неокрепшие плавники, отчего он плакал от боли и в глубине души хотел, чтобы его защитила его мама. Но мама никогда не приплывала его защищать. Некоторые взрослые русалы из племени, которых вскоре изгнали, заботились о нём, когда он прятался в заросли водорослей, но они не были теми, кого он желал видеть.       В одиночестве Киэльнод рос целых шестнадцать лет, не показываясь на глаза вождю и первой самке, однако та сама его находила, наказывая за любую мелочь, которую Киэльнод когда-либо совершал. Его плавники, уродливые и блеклые, уже давно потеряли чувствительность, и он едва чувствовал движения воды, плохо ориентируясь в пространстве. Мать, которую он видел лишь издалека, выглядела счастливой, но он слышал, что о ней говорили другие: морская ведьма, дикарка, что соблазнила вождя. Киэльнод уплывал, не желая этого слушать, но соглашался — да, дикарка. Как и он — дикарь, что едва сумел обучиться самостоятельной жизни. В какой-то момент он принимает решение уплыть, ведь так он, сын ведьмы, хоть чем-то будет походить на мать.       И он уплывает, бросив племя и всё, что его здесь держало. Он уплывает за границы территорий, уплывает в неизвестность и учится жить заново. Ещё в племени он из рыбных рёбер научился делать иглы, а из слизи водорослей он научился плести нити. Изредка он сшивал изорванный хвостовой плавник, чтобы плавать было проще и быстрее, и это стало привычкой. Он научился обрабатывать растительность, чтобы создавать себе защиту и спальное место. Во время своих скитаний он спал, где придётся, ещё любопытный и охотный до знаний. Оказавшись в свободном плаванье, Киэльнод обучился ремеслу, и вскоре обустроился в большой пещере, которая на удивление оказалась пуста.       Так он провёл несколько лет, борясь с подводными хищниками за еду, получая всё новые раны, а после он случайно оказывается у территорий племени Кансиолов. Он как-то слышал, что они — короли океана, однако была у них в племени странная хворь, передающаяся из поколения в поколение, и Киэльноду стало любопытно. Но он не стал интересоваться этим больше, чем мог себе позволить, поэтому уплывает от территорий Кансиолов, не заметив пару алых глаз, что внимательно за ним наблюдала из-за камней. Это стало чем-то, что перевернуло его жизнь.       Он редко видел русалов со светлыми хвостами, потому что в племени, помимо матери и его самого, было лишь несколько русалок, которых тщательно охраняли самцы. Иметь светлый хвост означало быть мишенью, и Киэльнод понял это, когда его окружила стая акул. Он мог точно сказать, что это необычное поведение для тех, кто предпочитал охотиться по одиночке, но, видимо, он оказался лакомым кусочком. Киэльнод тогда впервые оказался в подобной ситуации, поняв, что значит вырывать жизнь когтями и зубами, сумев одолеть одну акулу и уплыть с куском её плоти в руках, чтобы позже ему было, поесть. Если он не хочет умереть от голода, он должен есть всё, что сумеет поймать, даже если это могло стоить ему конечностей, ведь в крови бурлило желание выжить, и хвост, укушенный акулой, ещё не отдавал болью.       Это произошло позже, когда он с жадностью впивался зубами в мясо акулы, что противно горчило на языке. Он не сумел уплыть далеко, когда хвост пронзило острой болью, но он скрылся от хищников. Не то чтобы это хоть как-то могло помочь, когда после него в воде оставался мутный след свежей крови. Тогда он и встретил её — русалку с алыми глазами и хвостом, сильную и воинственную. Она точно была воином племени, несмотря на то, что это было нехарактерно для самок. Он тогда подумал, что та пришла отнять его еду, и грозно насупился, показывая, что без боя не сдастся. Задней мыслью он думал, как ему уплыть от неё, да подальше, но хвост болезненно оттягивал ко дну, и он сдержанно хмурился.       Когда русалка подплыла ближе, он бросился на неё и больно укусил за ладонь, которой та к нему потянулась. Он не был готов отдавать свою добычу, и даже самки, за которыми в племени всегда было принято ухаживать, не смогут отнять его еду. Русалка увернулась и резким движением схватила его, обездвиживая. Киэльнод шипел и вырывался, но хвост скручивало от боли, а русалка была невероятно сильной, насильно усадив его на песок. След крови растворялся в воде, и русалка, недовольно нахмурившись, сорвала с себя водоросли, что прикрывали верхнюю часть её тела. Это было вульгарно, абсолютно не так, как вели себя русалки племени Сентиа, и Киэльнод отворачивается, всё ещё стараясь вырваться из её цепких когтистых рук, но та плотно обвязывает водорослями его кровоточащий хвост, вырывая болезненный стон. Киэльнод вырывается сильнее, и в конце концов русалка шипит на него, придав голосу угрозу, заставляя испуганно замереть. Что это за дикарка такая? Его мать была другой, думается ему, пока русалка не утягивает его за собой в сторону территорий Кансиолов. Киэльнод едва успевает пошевелиться, когда русалка, безумно сверкнув глазами, пресекла все его дальнейшие возражения. Ему казалось, что его вновь запрут в племени, из которого он едва осмелился сбежать, и он повторит судьбу матери. Ему этого не хотелось, правда не хотелось, и от этой беспомощности у него свело мышцы. Ему было грустно и больно, когда русалка завела его на территории племени, и он почувствовал себя пленником.       Вскоре он вымотался, и бойкое настроение совсем испарилось, уступив место знакомому смирению, когда русалка завела его в пещеру и закрыла вход. Пещера была просторной и большой, словно принадлежала вождю или самке вождя, и Киэльнод съеживается. Русалка ведёт его глубже внутрь, где он увидел ещё одного русала. Тот имел белоснежный хвост и странную ауру, и самка русалки нежно с ним что- то тихо обговорила, прежде чем Киэльнод успел рвануть к выходу. Этот броский самец улыбается ей, и плавно подплывает к нему, обхватив руками за талию, чтобы настойчиво уложить на спальное место, заставив дёрнуться в попытках всё же ускользнуть, но в льдистых глазах читалось предупреждение. Он не знал, что ему делать, поэтому напряжённо замер на своём месте, терпя боль и думая, как ему уплыть.       Русалка уплыла, а затем вернулась уже с водорослями на верхней части туловища и корзиной каких-то лекарств, с которыми Киэльнод не был знаком, но примерно понимал, как они должны работать. Вскоре с его хвоста сняли водоросли, обнажив ужасающую рану от укуса акулы, и, чтобы он не дёргался, русал крепко обхватил его, прижимая за торс к водорослям, что были спальным местом, а хвостом придавил его собственный хвост. Русалка принялась обрабатывать рану какой-то смесью, параллельно готовя рыбье ребро и какую-то иную нить, из иного материала, чем то, из чего их обычно плёл Киэльнод.       Киэльнод тогда не знал, что умел быть беспокойным: с каждым касанием к ране он пытался вырваться, шипя и крича от боли, но самец удерживал его туловище и хвост, успокаивающе нашептывая какие-то глупости. Киэльнод правда не знал, с чего тот вообще решил, что он будет послушным, поэтому, когда рану свело судорожной, колючей болью, он впился зубами в предплечье русала, сильно сжав челюсти. Ударив хвостовым плавником по полу, подняв в воду песок, он зарычал, как если бы действительно был дикарем. Пожалел он об этом почти сразу — хвост скрутило от боли и на глаза навернулись жгучие слёзы. Его впервые лечили, и за все восемнадцать лет жизни он впервые понял, что это болезненнее, чем он думал.       Русалка, взяв иглу и нить, осторожно зашила рану, цепко убрав чешуйки, что впились в кожу. Киэльнод впервые так сильно плакал и кричал, пока совсем не вымотался и не потерял сознание. Он хотел уплыть и спрятаться в собственной пещере.       — Какой дикий, — говорит русал, отпуская наконец безвольное тело, смотря на кровоточащее предплечье. Не то чтобы у этого странного русала был сильный укус, но было довольно болезненно. Русалка, закончив обматывать лиловый хвост водорослями, мягко обработала и его рану тоже. — Совсем худой.       — М-м, — соглашается Эферия, распуская белый шёлк своих волос. — Он такой симпатичный, когда тихий.       — Откуда он? — спрашивает Ланосте, поправляя повязку на лиловом хвосте.       — Не знаю, — отвечает Эферия, наблюдая за бледным и хмурым от боли лицом Киэльнода. Ланосте задумчиво смотрит на разорванные плавники, и мягко зовёт русалку в объятия. Та юрко оказывается в его руках, нежась в тепле. — Он мне сразу понравился, когда оказался у наших территорий. Давай оставим его у себя?       — Вряд ли он будет согласен, — тихо говорит Ланосте. — Он дикарь, принцесса, вряд ли он захочет быть привязанным к одному месту. И я его пойму, если завтра его здесь не окажется.       — Я не позволю ему уйти, — звучит от Эферии приглушённо, с лёгкой угрозой, и Ланосте смеётся.       — Лучше побеспокойся о нашем мальке, — Ланосте нежно касается её живота, где теплилась маленькая жизнь, что скоро появится на свет, и Эферия хмыкает. — Вождь и его подопечный заставляют меня беспокоиться…       — Всё будет хорошо, — заверяет русалка и больше они ничего не говорят, молча наблюдая за Киэльнодом.

***

      Когда Киэльнод очнулся, он искренне испугался, обнаружив себя в незнакомом месте. Хвост болезненно ныл под тугими повязками из водорослей, голова пульсировала болью, и чувствовал он себя откровенно неважно. Он смотрит на большую пещеру, понимая, что это чужое гнездо, и медленно переворачивается на живот, ползком двигаясь к выходу. Его тело протестующе заныло, но он стиснул зубы и пробрался к первой пещере, где никого не оказалось. Он тут же воодушевился, всплыв чуть выше, поднявшись с пола, чтобы подплыть к закрытому выходу, и, обрадовавшись тому, что всё идёт хорошо, он толкнул странную конструкцию, которая даже не сдвинулась, а вот он зашипел от боли. Он не успевает ничего осознать, как со спины его обхватывает пара рук, а хвост, неподвижный и больной, мягко подхватывают другим хвостом. Он дёргается, тут же зашипев уже как в угрозе, но он даже пошевелиться не может — настолько крепко его удерживали когтистые руки. Плавным движением его утягивают обратно вглубь пещеры, вернув на спальное место, и он видит уже знакомую краснохвостую русалку. Дикарка, думает он, враждебно насупившись. Русалку это не смущает, она укладывает его, ослабленного и больного, на водоросли, и уплывает в первую пещеру. Киэльнод насупился, думая, что был слишком слаб, раз проигрывал самке. Это было на удивление обидно, он ведь столько времени выживал в одиночестве, как его могла так легко схватить русалка? Ну точно дикарка. Морская ведьма.       Он ещё долго ругается, когда его одиночество нарушают: вплывает тот величественный русал с белым хвостом, что вчера не давал ему сбежать, и он тут же весь подбирается. В руках русала пара рыбёшек, которые он ему протягивает, но Киэльнод даже не смотрит на неё. Эти двое — сумасшедшие, с которыми Киэльнод не хотел бы иметь дело.       — Поешь, это тебе, — говорит самец, приветливо улыбнувшись. Он протягивает свою руку, и Киэльнод замечает на его руке повязку, злорадствуя про себя, что сумел его ранить. — Ты должен поесть, чтобы набраться сил.       Он фыркает, но не отказывается. Даже если эта рыба станет последним, что он съест, то он хотя бы умрёт сытым. С опаской он тянется за ней, не наблюдая за русалом никаких движений, и быстрым движением выхватывает у него из рук рыбу. Почти сразу он пытается отплыть, но всё, что у него выходит — это отползти на некоторое расстояние, и он с досадой вгрызается в рыбье мясо, исподлобья наблюдая за русалом. Тот выглядел сильным, несмотря на то, что имел такой вызывающий окрас, хотя и выглядел довольно изнеженным, как самка. У этой пары вообще всё было странно, но Киэльнод не особо хотел вникать в их историю, поэтому отводит взгляд от самца. Краснохвостая дикарка вскоре снова вплывает, неся с собой кучу знакомых водорослей и лекарств, и Киэльнод тут же дёргается, озлобленно зашипев. Он точно не вынесет очередной обработки раны, он вообще надеялся, что она затянется сама собой, как это происходило обычно.       — Тише, мы не навредим, — говорит русал сладким голосом, подплыв ближе. — Меня зовут Ланосте. У тебя есть имя? Потерпи немного, это не займёт много времени.       Киэльнод сжимает в руке оставшуюся рыбу, следя за тем, как этот самец протягивает к нему руки. Он едва успевает что-либо сделать, как его уже знакомо удерживают, прижав к водорослям.       — Отпусти! Отпусти меня! — наконец кричит он, понимая, что его не воспринимают всерьёз. Хвост болезненно скручивает, но он всё же находит в себе силы для борьбы, подняв в воду песок и мелкие камни.              — Это для твоего же блага, — говорит краснохвостая дикарка, и аккуратно снимает с лилового хвоста прилипшие к ране водоросли. — Если бы ты был спокойнее, нам бы не пришлось тебя трогать. Рана открылась.       Киэльнод шипит от боли, напрягшись всем телом. Он чувствовал, что в груди зрел страх. Умом он понимал, что они не делали ничего, что могло ему действительно навредить, но он был научен горьким опытом проживания в племени. Неужели его теперь запрут, как мать? Или спустя время припомнят ему эту оказанную услугу, заставив расплачиваться? Или они преследовали какие-то собственный, непонятные ему цели? Он чувствует, как на глаза наворачиваются жгучие слёзы обиды, но списывает всё на естественную реакцию на боль.       Рука Ланосте мягко гладит его по волосам, и Киэльнод физически ощущает желание откусить ему пальцы, но стискивает зубы и отворачивается, притихнув. Когда хвост снова был замотан в водоросли, краснохвостая дикарка тоже треплет его по волосам, словно он был маленьким мальком, которого нужно было похвалить за терпение.       — Не двигайся, пока хвост не заживёт, — говорит она, зарываясь пальцами в его короткие волосы. — Мы тебя не обидим.       Киэльнод смотрит на неё краем глаза и отворачивается, переборов желание расцарапать ей лицо.       — Как тебя зовут? — снова спрашивает Ланосте, и Киэльнод тихо бурчит своё имя, решив, что пару дней можно будет и переждать. В конце концов, его даже кормят, и в целом всё было не так уж и плохо. По крайней мере чуть лучше, чем когда он жил в одиночестве.       — Киэль… — задумчиво тянет русалка, и Киэльнод настораживается. Он не привык к тому, что его называют по имени, что уж говорить о сокращениях. — Какое красивое имя. Меня зовут Эферия.       Краснохвостая дикарка, оказывается, была вовсе не дикаркой, вскоре узнаёт Киэльнод.       Его хвост ещё несколько дней стягивало болью, и ему пришлось остаться у этой пары, что бдела за любым его движением. Он не знал, делали ли они это из чистых побуждений или планировали вскоре как-то им воспользоваться, но решил особо с ними не контактировать. Однако его мнение мало кого интересовало: краснохвостая дикарка… Эферия была им просто очарована, проводя с ним большую часть своего времени, тоже засев в гнезде. Он искренне считал, что добытчиком была она, но, как оказалось, в этой паре они делили обязанности поровну. Просто оказалось так, что русалка ждала малька, поэтому всё реже выплывала на охоту.       Первое время Киэльнод жил в напряжении, ожидая от этой семейной пары чего-то из ряда вон выходящее, но всё, что он получил — это тщательный уход и еду. Ему впервые не приходилось беспокоиться о пропитании. Вскоре, когда рана немного затянулась, он сразу попытался уплыть, но белохвостый Ланосте мягко возвращал его на место. Как будто Киэльнод вообще хотел, чтобы у него было своё место в этом гнезде.       Он не разговаривал с ними, не давал им к себе приблизиться, не был дружелюбным, но это не останавливало их от щебетания над ним. Изредка, когда Киэльнод был на грани сна, он слышал то, чего слышать посторонним не стоило: вождь Кансиолов и его подопечный что-то задумали, и Эферия, эта краснохвостая дикарка, оказалась принцессой племени. Киэльнод не хотел этого знать, но оттого, что в племени ходила хворь, русалы и русалки Кансиолов погибали один за другим, и некогда многочисленное племя с каждым днём становилось всё меньше и меньше.       Эферия не казалась больной, наоборот, она была полна сил и энергии, отчего Киэльнод каждый раз оказывался во второй пещере, не имея возможности даже выглянуть наружу. Может, дело было в том, что они укрывали отщепенца, и, если его увидят — их накажут. Киэльнод не стал вдаваться в подробности. Он стал к ним более терпимым после того, как случайно подслушал их разговоры о положении племени. Кажется, это племя Кансиолов промышляло каннибализмом, по крайней мере это то, что он понял из тех кусочков информации, которые изредка выдавала Эферия.       Было ли это чем-то необычным? Вовсе нет. За свою не такую уж и длинную жизнь Киэльнод понял, что выживает сильнейший, а как он выживает — уже не имело значения. Он может сколько угодно бояться и прятаться, опасаясь каждого встреченного сородича, а может…       Он наблюдает за этой семейной парой и чувствует зависть. Их будущему мальку невероятно повезло, ведь его будут оберегать от внешних угроз, его будут защищать. Киэльнод, за всю жизнь впервые почувствовав заботу, подумал, что тому не придётся даже переживать о будущем с такими замечательными родителями. Конечно, если Эферия с Ланосте покинут племя, оборвав всё, что их с ним связывало, станет ещё лучше, думается ему, когда они с беспокойством переговариваются у входа. Что их здесь держало? Может, они должны что-то сделать ради того, чтобы уплыть отсюда? Или они беспокоились о своём будущем мальке, опасаясь, что с ним что-то произойдёт? Киэльнод мог только гадать, покачивая в задумчивости хвостом, невзначай поднимая в воду песок.       Когда его хвост наконец затянулся, прошло уже достаточно много времени, чтобы живот Эферии стал несильно выделяться, и она наконец засела в гнезде после долгих уговоров Ланосте и неосознанного беспокойства Киэльнода, которого Ланосте абсолютно грязно использовал в том, чтобы убедить эту беспокойную самку не покидать гнездо без необходимой надобности. Так Киэльнод остался у них на ещё какой-то неопределённый срок, неловко и неумело заботясь о беременной русалке.       — Наш Киэль оказался таким ласковым, — смеётся Эферия, когда он осторожно очищает ей рыбу от костей. — Всего несколько месяцев назад ты был таким диким.       Киэльнод хмурится, не торопясь ей отвечать, и быстро протягивает ей рыбу. Его так и не выпустили наружу, и ему только и оставалось, что пытаться вырваться силой, пока Ланосте, казавшийся всегда изнеженным и слабым, не провёл с ним очень долгую воспитательную беседу, где Киэльноду едва удавалось дышать под его давящим взглядом и низким, угрожающим тоном, словно тот был хищником. В конце концов, Киэльнод притих и даже не смотрел в сторону выхода, тихо вороша водоросли на спальном месте, из которых он от нечего делать сплёл нити. Он решил рассмотреть свой плен с другой точки зрения: он был в безопасности, его кормили, о нём заботились, и в целом он мог освоить плетение на более высоком уровне, пока полностью не исцелится.       Ещё его смущало это нежное «Киэль». Он первое время даже не отзывался, но после нескольких раз он всё-таки привык, с неохотой обращая внимание на эту беспокойную семейную пару, которую он не понимал. Зачем им нужно было заботиться о каком-то дикаре из ниоткуда? Что они с этого получат? Это же пустая трата еды и материалов, не говоря уже о лекарствах. Киэльнод мог бы их понять, если бы они требовали от него какой-то платы за услугу, но тем словно только в радость его нахождение в их гнезде. Какие глупые.       В конце концов, жить у них оказалось не так уж и плохо: Эферия, пока Ланосте не запретил ей выплывать, приволокла в пещеру много водорослей, которые скучающий Киэльнод почти сразу использовал в плетении. Он плёл корзины, и когда он увидел интерес в красных глазах русалки, он стал учить её плести тоже. Та была воином племени, и её руки не были привыкшими к такой кропотливой работе, поэтому её плетение никуда не шло. Однако бережливый Киэльнод не смел ничего выбрасывать, ловко перерабатывая её работы в нити и тонкие лоскуты для повязок. Так они постепенно и сблизились, и Эферия стала проявлять к нему больше внимания, уделяя ему почти всё своё свободное время. Казалось, что ещё немного — и та заберётся к нему под бок, удобно сплетая хвосты. Киэльнод никогда не любил прикосновения, но ещё больше его смущало, что русалка была так ему открыта. Он был чужаком, и, может он и был слабее неё, он всё же был самцом! Он опасался, что Ланосте, её самец, попросту убьёт его. Чего он не ожидал, так это того, что заставший их Ланосте не только не напрягся, но ещё и оплёл их хвосты своим, сделав их похожими на клубок.       Это, кажется, неправильная реакция. Киэльнод очень хотел об этом спросить, но всё никак не набирался смелости, ведь дальше простых объятий не заходило. Это было нормально для семьи; он видел, как так делали братья и сестры от первой самки племени Сентиа, но он никогда не думал о том, что быть зажатым с двух сторон в таких тисках было… невообразимым опытом. Они никогда не давили на его хвост, оплетая его настолько легко, что он даже не чувствовал их веса, но было что-то в этом домашнее. Когда он впервые об этом подумал, Киэльнод сильно удивился, почти встревожившись от этого. Будучи мальком, он едва мог понять, что такое дом, учась выживать в одиночестве, без внимания матери и кого-либо ещё, постоянно гонимый отовсюду на территории собственного племени. Здесь, в чужом гнезде, в чужом племени, он посмел подумать, что чувствует себя, как дома? Это просто глупо. Даже гуппи не могли о таком подумать.       Тогда он и понял, что пора уплывать. Он не хотел этого. Он не хотел быть привязанным, игнорируя острое желание остаться ещё немного. Тем вечером, когда Ланосте вернулся с охоты, Киэльнод вёл себя так же, как и обычно, снова утопающий в чрезмерном внимании Эферии, что почти лежала на нём, заботливо не давя на хвост. Ланосте чувствует тепло от этой нелепой сцены, решив, что дурное предчувствие и подозрительная активность со стороны подопечного вождя не так уж и важны.       Кто же мог знать, что в тот вечер он видел счастливую Эферию и Киэльнода в последний раз.       Словно подводное землетрясение, ночь выдалась невероятно суетливой. Киэльнод тогда проснулся первым, с опаской смотря в сторону выхода, наученный с детства верить интуиции. Следом за ним поднялся Ланосте, тоже напрягшись, но осторожно освободив его хвост от собственных тисков.       — Я быстро, — говорит он, выплывая наружу, и Киэльнод будит Эферию. Его интуиция кричала о том, что произойдёт что-то дурное, что нужно уплывать как можно скорее. Казалось, словно скоро случится наплыв хищников, и племя Кансиолов закончит своё существование.       — Нужно спрятаться, — говорит он русалке, что тоже это почувствовала.       Он ведёт Эферию в самое глубокое место в пещере, где было безопаснее всего, ведь, как он выяснил, здесь был скрытый выход, о котором эта пара ещё не знала. Его рана на хвосте уже зажила, поэтому он не опасался делать резких движений, пряча беременную русалку за корзинами и водорослями.       — Киэль, а как же ты? — спрашивает она, приглушив голос. Она всё же была воином, поэтому явно знала, что сейчас едва могла им чем-то помочь. Даже Киэльнод в случае опасности был бы надёжнее беременной самки.       — Я буду здесь, — заверяет он, действительно оставшись неподалёку. Он всё поглядывал в сторону входа, с надеждой ожидая, что сейчас вернётся Ланосте с новостью о том, что это всего лишь миграция китов. Ему впервые не хотелось верить интуиции, но время шло, а Ланосте всё не было. Снаружи поднялась какая-то неясная суета, и Киэльнод мягко зашипел Эферии, чтобы так оставалась на месте.       — Я посмотрю, где Ланосте, и сразу же вернуть, — Эферия кивает, давая ему своё разрешение.       — Возьми это, — Киэльнод даже не успевает отплыть, когда русалка протягивает ему красивую жемчужину на плетённой нити, которую он сам же и сплёл. Она выплывает из своего укрытия, чтобы привязать нить с жемчужиной ему на хвост. — Будь осторожен.       — …спрячься, — просит он, пряча взгляд за чёлкой. Так… его правда хотели видеть семьёй? Какие же они глупые. Киэльнод сглатывает, быстро выплывая в первую пещеру, осторожно подплыв к выходу. Снаружи было шумно и отдалённо пахло кровью. Он лишь надеялся, что это был не Ланосте.       Впервые за долгое время он оказался снаружи, чтобы оценить богатую обстановку территорий Кансиолов: скалистая местность, полная пещер, была идеальной для стайной жизни. Было обильное количество растительности, богатое насыщение воды кислородом, условия были действительно царскими. Но он не спешил наслаждаться видами, потому что чуть поодаль русалы и русалки словно сошли с ума, ведя борьбу с собственными соплеменниками, и он ищет глазами знакомый белый хвост. В образовавшемся хаосе на Киэльнода почти не обращали внимания. Он даже был рад, что не снял тёмную повязку из водорослей, иначе его бы сразу разорвали, стоило его светлому хвосту мелькнуть в мутных водах. В отличие от Ланосте, чей длинный белый хвост был выделяющимся настолько, что Киэльнод впервые этому обрадовался, поплыв в его сторону.       Он впервые видел этого русала в битве. Казалось, этот изнеженный русал был подобен самке, но, как оказалось, он умело сражался с несколькими воинами племени, ни разу не дав себя задеть, и подобно хищнику не терял времени, пока жертва успеет опомниться, лишая её последнего шанса на побег. И всё же хорошо, что Киэльнод не был его врагом.       Но всё же Ланосте не был неутомимым, и даже если он великолепным воином, он не мог быть всевидящим, поэтому Киэльнод впервые за долгое время вспомнил, что значит драться за жизнь, и набрасывается на затаившегося за спиной Ланосте русала, встревожив воду. Ланосте тут же вскинулся, подплыв к нему буквально за два рывка, заключив в объятия.       — Что… — Киэльнод мотает головой, опасаясь, что если Ланосте начнёт болтать, то его просто разорвут. Он замечает слепую зону, где можно было спрятаться, тут же направив выделяющегося на общем фоне Ланосте в эту нишу.       — Что происходит? — спрашивает он тихо, придавив Ланосте к песку, спрятав его хвост под своим. Ланосте кривится, словно не хотел об этом говорить, но отвечает:       — Вождь… нет, его подопечный оказался морским колдуном, который пообещал ему небывалую силу и исцеление, и нужно было лишь пролить немного крови, но…       — Жертвоприношение, — догадывается Киэльнод.       — Киэль, прошу тебя, спрячься с Эферией, и как только всё уляжется — уплывайте, — Ланосте берёт его руки в свои, заглядывая в его глаза. — Послушайся меня в последний раз, хорошо? И позаботься о нашем мальке.       — Ты смеешь со мной прощаться? — хмурится Киэльнод, пытаясь вырвать руки из чужих рук.       — Пожалуйста, — глаза Ланосте, тёмные и грустные, заставляют Киэльнода молча проглотить все слова, не давая обещаний, но и не говоря, что он их не сдержит. После Ланосте, осмотрев его на наличие ран, замечает жемчуг на его хвосте, и мягко улыбается, приблизившись, чтобы в знаке привязанности коснуться губами его щеки. — Позаботься о них, хорошо?       Киэльнод молча вырывается, уплывая, и Ланосте остаётся в одиночестве. Как этот русал смеет с ним прощаться? Это… Киэльнод плывёт так быстро, что почти не замечает, как глаза жжёт. Ох, эти дурные русалы.       Он возвращается в гнездо, но не находит Эферию. Он почти сразу догадывается, что та, будучи своенравной краснохвостой дикаркой, выплыла сразу, стоило ему только исчезнуть из её поля зрения. Этого ему ещё не хватало. Проплыв по всей пещере ещё раз, он убедился в том, что её действительно нигде не было. О, чёрт, она же была беременной, ну что за чокнутая русалка!       Он заглядывает в корзину с ингредиентами для лекарств, замечая сцеженный яд морской змеи, которую как-то поймал Ланосте, а Киэльнод занялся её умерщвлением, разбирая на компоненты. Он думал использовать её яд в охоте, но, не имея иного выбора и времени, захватил его с собой.       Киэльнод никогда не волновался о ком-то другом, беспокоясь только о своём выживании, но он явно не был бесчувственным, чтобы бросить своих благодетелей наедине с этими треклятыми, чтоб их морской чёрт драл, Кансиолами.       Его хвост, с детства не пригодный для долгого и быстрого плаванья, скрутило от усталости, но он лавирует между скалами и водорослями, ища дикарку и этого изнеженного белохвоста. Ох, давно он не чувствовал такой тревоги. Он оказывается среди толпы русалов, что застыли перед развернувшейся сценой, где вождь племени и, о великий Посейдон, его дурная пара вели ожесточённую войну взглядами, ведь Эферия, озлобленная и слишком гордая, находилась в руках какого-то незнакомого русала. Ланосте, уже раненный и вымотавшийся, настороженно замер, не осмеливаясь двигаться. Киэльнод точно говорил Эферии, что вернётся, но, видимо, он не сдержит своего обещания. Не тогда, когда у её горла оказывается заточенная ракушка, а Ланосте беспомощно замер на месте, с нарастающей паникой наблюдая за тем, как его самка, его возлюбленная гордо держит голову, но со своего места Киэльнод видит, как дрожат её руки, сжатые в кулаки.       Просто невыносимые, совершенно глупые рыбы.       Киэльнод поднимает панику в толпе, резко и без размышлений напав на какого-то русала, и снова поднимается межплеменная бойня, которую вождь тут же требует прекратить, и когда русал, который, кажется, был морским колдуном, отвлёкся, Киэльнод прорвался сквозь толпу, схватив левой рукой ракушку и чужую ладонь, а другой — Эферию, рывком оттолкнув её к Ланосте.       Боль, пронзившая руку, отрезвила разум, отчего Киэльнод в образовавшемся хаосе утащил колдуна в сторону, плотно стиснув зубы. Он ведь хотел уплыть, правда? Вот и шанс удачный подвернулся, только теперь осталось лишь забрать с собой этого колдуна. Он слышит, как Эферия зовёт его, но не оборачивается, крепко вцепившись в русала, словно тот мог сбежать из его когтей.       И, всё же, с акулами бороться было легче. Тогда он хотя бы не сожалел, а сейчас он с горьким привкусом во рту понимает, что солгал Эферии, а обещание, которое он молча дал Ланосте, он нарушил почти сразу.       Хвост свело судорогой, и то, что русал боролся, ничуть не облегчало ему задачу, и он со знакомой злостью вцепился в своего противника когтями, разрывая кожу и плоть. Ничего удивительного в том, что завязалась драка, не было, а вот то, что морской колдун переместил их куда-то в другое место, его смутило. Но то было к лучшему, ведь он не сможет справиться с морским колдуном, поэтому, мысленно извинившись перед своей дурной парой рыб, он тайно разливает змеиный яд по своим когтям, бросившись на русала. Тот, замахнувшись, рубит его ракушкой по ключице, но, не добившись освобождения, он бьёт ракушкой по хвосту до подозрительного хруста, но Киэльноду было всё равно — он вцепился в него, не замечая, как жемчужина с нитью и кровью оседает на песок, а после, когда он почувствовал себя дурно от змеиного яда — отпускает колдуна, оседая следом. Он видит, как колдун быстро перемещается куда-то, исчезая из виду, и на мгновение прикрывает глаза. Его глупые рыбы должны быть в безопасности, он верил, что Ланосте разберётся с вождём, а потом у них с Эферией родится прекрасный малёк, и они забудут о его существовании.

***

      Когда Ланосте замечает Киэля, он почти чувствует своё сердце у горла. Он почти дёргается, чтобы остановить его, но не успевает: свежая кровь проливается в воду, и он уже ловит Эферию, что даже не была ранена. Киэль даже не смотрит на них, а вскоре и вовсе пропадает с колдуном, словно испарившись, и только след его крови и ошеломлении вождя могло сказать, что он был здесь. Он и подумать не мог, что Киэль будет настолько быстрым.       Все эти внутри территориальные распри были у него по горло, но, взяв Эферию, он решает разобраться с этим раз и навсегда, даже если это значит, что сегодня вымрет племя Кансиолов. Он направился в сторону вождя.       А после, когда он лишает вождя дыхания, возвращается потрёпанный колдун. Он чувствует подскочивший адреналин, но Эферия уже схватила этого русала за горло, ударив о песок. Ланосте подплывает, чтобы прикрыть спину русалки, и слышит:       — Где он?

***

      Киэльнод приходит в себя, поднимаясь с песка, чувствуя, как его мутит от яда, но всё было не настолько плохо, чтобы он не смог выкарабкаться. Он лишь надеялся, что с Ланосте, Эферией и мальком всё будет хорошо. Он морщится, чувствуя, как только недавно восстановившийся хвост режет от боли, и смотрит на него помутневшим взглядом. Ох, чёрт.       Он не желал оказаться закуской для хищников, поэтому заставляет себя двигаться, даже если он не знает этой местности. Он игнорирует колючую боль, медленно, с провалами уплывая в сторону водорослей, чтобы перевязать кровоточащую рану, не замечая в песке жемчужину на нити и собственной лиловой чешуи, с которой уже вымылась кровь.       И вот он снова один. Киэльнод не грустит, ведь в конце концов добился желаемого — он уплыл от них, этих глупых рыб, краснохвостой дикарки и изнеженного белохвоста, с которыми больше никогда… он игнорирует горькую грусть, туго перевязывая хвост. Чёртов колдун со своей ракушкой. Не могла настолько бытовая вещь, которая иногда даже рыбу разделать не может, быть настолько мощной, чтобы разбить кости. Он не может уделить должного внимания лечению, но это было явно серьёзнее, чем укус акулы. Ну, ничего страшного, он уже привык. Просто некоторое время ему придётся помучиться.       Он убеждает себя в этом и следующий год пытается понять, куда его занесло, прежде чем встретить пару русалок, что подсказали ему местоположение. Оказался он довольно далеко от территорий племени Кансиолов, но достаточно близко к племени Лето. Русалки как раз были оттуда, поведав также о том, что в племени Кансиолов сменилась власть, и, кажется, родился наследник. Большего они не знали, а Киэльнод наконец успокоился. В порядке. Эти глупые рыбы были в порядке.       Его хвост теперь почти всегда болел, но он закрывал на это глаза, понимая, что уже ничего не сможет сделать, приспосабливаясь к новым условиям. Он научился охотиться из засады, научился плести сети из водорослей, чтобы ловить рыбу, и в целом не то чтобы его жизнь была значительно сложнее той, которой он жил в детстве.       Подобно тому, как менялись течения, он плавал тут и там, общаясь с разными русалами, узнавая новости, набираясь опыта, пока спустя ещё пару лет не заплывает на знакомые с детства территории. Всё оттого, то он встретил старого добытчика из племени Сентиа, который когда-то его подкармливал, и, когда старый русал обрадовался их встрече, он так же поведал ему о том, что мать-то его, эта морская дьяволица, разродилась недавно сыном да умерла спустя месяц. Киэльнод чувствует странную пустоту в груди, но в конце концов плывёт за старым русалом, чтобы посмотреть на… брата. Он никак не ожидал, что сразу же, стоит ему только заплыть на территорию Сентиа, его сразу же встретит первая самка племени. В её глазах мелькает узнавание, и Киэльнод улыбается ей, не скрывая своей враждебности.       — А Вы не изменились, — говорит он, прищуриваясь, мельком пытаясь понять, есть ли по близости его малёк. Он ещё в пути задумался об этом, но теперь окончательно решил, что заберёт малька матери. — Слышал, у меня появился брат. Думаю, мы с Вами сумеем договориться.       — Ублюдок, — тихо ругается русалка. Она, вероятно, думала, что он давно склеил ласты, что не могло не радовать. — Забирай помёт этой дикарки и убирайся. Только посмей вернуться — ты умрёшь.       Киэльнод фыркнул, не впечатлённый. Он медленно плывёт за самкой племени, к той самой старой пещере, в которой когда-то жила мать, и видит его — малька с блестящими синими глазами. Он весь был белым, и только хвост имел серый оттенок, и тогда Киэльнод наконец осознал.       — Ах, это мой ребёнок.       И действительно. Этот малёк, которого он ещё не увидел, неосознанно уже был с ним, а сейчас, встретившись с ним глазами, это стало неоспоримым фактом.       — Как его назвал вождь? — спрашивает он, затаив дыхание. Самка Сентиа хмурится, явно не желая с ним разговаривать, но коротко отвечает:       — Руд.       И всё. Его брата звали Рудом, и Киэльнод не простил бы себе, если бы тот рос так же, как он. Он протягивает руку мальку, который хватается за неё цепкими пальцами с ещё совсем мягкими коготками, и Киэльнод невольно улыбается.       Они выплывают наружу, и Киэльнод, больше ни с кем не разговаривая, крепко держит на руках совсем маленького Руда, унося его прочь. Может, ему придётся сложно, но он точно не даст Руду вырасти в насилии, чего бы это ему не стоило.

***

      Он нашёл безопасное место с медленной добычей, первое время кормя Руда растёртыми в кашицу морскими ежами, моллюсками и водорослями, а позже, когда Руд подрос, он научил его самостоятельно ловить подобную добычу. Киэльнод никогда не пренебрегал братом, наблюдая за тем, как он рос, приобретая со временем тёмный окрас, и был этим утешен — больше не нужно было волноваться, что Руд станет добычей для хищников. Руд сам был хищником, когда Киэльнод научил его охотиться на рыбу, пусть это и стоило ему ночи без сна из-за боли от того, что он перенапряг хвост.       Руд, научившись говорить, всё не замолкал, заваливая его вопросами, постоянно просясь вместе с Киэльнодом собирать водоросли и морских огурцов, и Киэльнод никогда не отказывал.       Позже, когда Руд стал старше и стал выбираться на охоту самостоятельно, Киэльнод никогда так не жалел о своём нынешнем состоянии. Возможно он был слишком опекающим, но что, если Руд попадётся хищникам? Или морской змее? Или перепутает ядовитую медузу со съедобной? Но всё было в порядке. Руд был умным, Руд всегда его внимательно слушал, и конечно помнил об осторожности.       Поэтому Киэльнод прекратил волноваться, доверившись Руду. Руд больше не был мальком, его интересовал открытый мир, и совсем скоро он и вовсе бы уплыл из гнезда, и Киэльнод размышлял об этом, понимая, что так правда было бы лучше. Руд с возрастом становился сильнее, увереннее, немного глупым в некоторых местах, но он вырос замечательным русалом, Киэльнод мог собой гордиться.       О себе же он такого сказать не мог: с возрастом боли от старых ран появлялись чаще, а он сам становился всё медленнее. Если ещё в юности он уже не ощущал движения течений, то сейчас и вовсе словно разучился плавать, теряясь в пространстве. Это совсем не радовало, но и делать уже ничего не оставалось. Он был лёгкой добычей для хищников, поэтому всё реже выплывал из гнезда, занимаясь тем, чем занимался когда-то давно…       А затем за Рудом начинают ухаживать, щедро одаривая жемчужинами. Руд говорит, что не хочет от него уходить, но Киэльнод видел его блестящие глаза и отпустил с доброй волей. А затем оказывается, что это русал из племени Кансиолов, и это заставляет его вспомнить что-то из прошлого, прежде чем расслабиться. Тот колдун не выжил бы после яда морской змеи, Киэльнод знал это наверняка.       Он совсем не ожидает, что однажды Руд приведёт своего ухажёра знакомиться с ним. Ещё более неожиданно было увидеть Ланосте. Он, наверное, соскучился по нему, но Ланосте заговаривает первым:       — Ты был совсем рядом, а я обыскал весь океан.       И была в его голосе такая скорбь, то Киэльнод невольно напрягается ещё сильнее, пряча напряжение за слабой улыбкой.       Позже, когда Ланосте забирает его в знакомое до щемящей в груди боли гнездо, ему рассказывают о том, что Эферия умерла на шестой год рождения Шикмуона. Рассказывают о том, что после изменений в племени Кансиол хворь ушла, и Эферия была последней, кто от неё погиб. Киэльнод долго молчит, когда Ланосте заключает его в объятия, разделяя их общую боль потери.       Ланосте действительно много говорит. О том, как они думали, что он был убит. О том, как Эферия долго рыдала над порванной нитью, где треснул жемчуг, словно подтверждая его смерть. Как он искал его поблизости, как собрал лиловые чешуйки, как едва отговорил Эферию назвать Шикмуона его именем…       Киэльнод смеётся, хотя это и было неуместно.       — Ну в самом деле, краснохвостая дикарка, — говорит он ласково, чувствуя, как Ланосте обнимает его крепче, переплетая хвосты. — Спасибо, что искали. Спасибо, что нашёл.       Ланосте нежно трётся носом о его щеку, а затем прячет лицо в изгибе его шеи, прямо над шрамом на ключице.       — Я буду заботиться о тебе всю жизнь, — тихо обещает Ланосте, его белый хвост мягко поддерживает хвост Киэльнода в том положении, в котором на него оказывалось меньше всего давления. — Ни за что больше не выпущу, слышишь, Киэль? Я думал, что всё потерял.       Киэльнод чувствует боль. Не привычную физическую, нет, он чувствует, как ему больно за Ланосте, который потерял двух своих любимых существ, и если бы не Шикмуон, Киэльнод не сомневался, что тот бы просто бросился в пасть акуле.       — Изнеженный белохвост, — со смешком обзывает его Киэльнод, тем не менее позволив тому трепетно оглаживать шрам на ладони. Он даже чувствовал, как Ланосте мелко подрагивал, будто тихо плакал, и грустно улыбается.       А затем, когда Руд с Шикмуоном окончательно уплывают в своё гнездо, Ланосте правда дарит ему лучшие жемчужины океана, сплетя из них красивый браслет. Даже та, что треснула когда-то давно, украшала середину.