Избранный

      Меридион — имя, стёртое временем и забытое миром, но вечное для тех немногих, кто знал его истинное предназначение. Мужчина с волосами цвета нетронутого снега, старыми, как сами века, опустился за массивный, абсолютно чёрный стол. Всё вокруг тонуло в глубокой тьме: стены, мебель, даже его одежда.       Хранитель времени не спеша активировал свой редактор временных нитей. Всё пространство буквально вмиг наполнилось лёгким гулом. Мужчина настроил мерцающие линзы, проверил тончайшие катушки с прозрачными волокнами. От толстых, почти осязаемых прядей минувших эпох до едва уловимых, призрачных нитей будущего — вся канва мироздания лежала перед ним. Тщательно протерев окуляры, будто те могли скрыть от него хоть одну тайну, он вытянул прочную нить из катушки прошлого. Натянул её на раму машины так, чтобы волокно натянулось прямо под фокусирующими линзами.       Аккуратно выделяя каждую временную линию, он скользнул сквозь столетия, годы, дни и мгновения. Его палец остановился на нужной точке входа почти небрежно. Уголки губ тронула лёгкая, едва усталая улыбка. Он слишком много видел, чтобы удивляться, но человеческая глупость всё ещё могла порой позабавить.       Изображение перед ним прояснилось, показав юношу. Его походка — странная смесь решимости и обречённости — отличалась от тысяч других, что Меридион привык наблюдать в моменты великих потрясений. Окружающий ландшафт был удивительно тёмным и мрачным: древний готический лес, казалось, органично сливался с предстоящим моментом. Он будто ждал, когда кто-нибудь оценит его зловещую, первозданную красоту. Но юноше было не до того: он слишком глубоко погрузился в свои мысли. Он шёл навстречу своей смерти. От этой простой констатации уголки губ Меридиона вновь лишь слегка приподнялись.       С парящего рядом с редактором диска он снял миниатюрный флакон, оправленный в грубый чёрный камень. Вытащив пробку, мужчина чуть заметно отпрянул назад: резкий, терпкий аромат всякий раз заставал его врасплох. Он медленно моргнул. Касаться пальцами век ни в коем случае было нельзя: прекрасно знал, какое воздействие может оказать даже единственная капля этой жидкости, использованная не по назначению.       Мимолётная тень недовольства промелькнула на его лице. Слишком много работы, слишком много переписываний. Но выбора нет. Его задача — не дать миру вновь погрузиться в ту бездну, свидетелем которой он уже был, даже если для этого придётся переписать судьбу одного уже очень уставшего юноши.       Когда туман, застилавший до этого всё изображение, окончательно рассеялся, Меридион извлёк тончайшую кисточку из резного пенала. Он терпеливо, с холодной профессиональной отстранённостью дождался, пока блестящая овальная капля мистической жидкости полностью впитается в миниатюрный кончик. Убедившись, что всё проделано безошибочно — каждая капля была на счету — он быстрым, аккуратным движением провёл кисточкой по закрытым векам замершего в неподвижности юноши. Жидкость растеклась по глазным оболочкам, проникая до самых уголков.       Закончив, Меридион с лёгким щелчком закрыл флакон пробкой из чёрного оникса и поставил его обратно на место, на сверкающий диск. Затем, сменив катушку на редакторе временных нитей, он установил другую: с иным, ещё более удалённым прошлым. Эту нить он вытянул с куда большей осторожностью, почти благоговейно. На сей раз поиск нужного участка занял долгое, неспешное время, однако Меридион был терпелив: слишком многое зависело от качества его работы.       Отыскав наконец нужный фрагмент, он вновь остановил изображение. Перед его взором теперь предстала картина, которую он ждал: юноша, выполнивший свой долг и пришедший на порог истинной смерти, сидел со скрещенными ногами посреди странной, молочно-белой пустоты. Напротив него, в этом неместе, располагался ещё один волшебник.       Инфант.       Меридион с усмешкой отметил, что в глазах юноши Инфант, вероятно, выглядел обычным, если не считать эксцентричных нарядов. Но сам хранитель времени видел его истинную, древнюю суть.       Инфант был высок, худощав и стар настолько, что даже Меридион чувствовал от него дыхание тысячелетий. Его серебристые волосы и борода, которые можно было заправить за пояс, были удивительно длинными и искусно украшенными небольшими косичками с вплетёнными белыми бусинами. Одет он был в тёмно-синий сюртук, поверх которого была накинута переливающаяся чёрная мантия, ниспадающая до земли и скрывающая высокие ботинки на каблуке. Но самой удивительной и самой узнаваемой деталью были его глаза — без зрачков, просто светящиеся белые сферы. Казалось, он был абсолютно слеп, но в то же время видел всё — и даже больше — вокруг. Такие глаза были лишь у немногих избранных, и Меридион с лёгким удовлетворением вспомнил, что является одним из них.       Вопреки его ожиданиям — и это слегка пошатнуло его привычную отстранённость — юноша сознание не потерял. Он сидел по-турецки, немигающе глядя на полупрозрачный поезд, застывший в ожидании. Меридиону стало смешно и грустно одновременно.       «Следовало сообразить, что парень не является таким простым, каким кажется. Всё-таки кровь не водица, да и его душа всегда была несколько… несгибаемой», — подумал он, поднимаясь.       Уверенным движением, которое выдавало тысячи лет практики, он сделал чёткий круговой разрез на изображении первой нити, тщательно извлёк нужный фрагмент и аккуратно, почти ювелирно, поместил его на вторую. Затем взглянул на результат через линзы редактора. Картина исказилась, а затем выровнялась, показывая теперь мальчика, сидящего в чулане под лестницей, но его глаза… его глаза теперь были несколько ярче, острее.       Меридион удовлетворённо кивнул. Усевшись в кресло, он активировал огромный экран на стене, чтобы взглянуть на плоды своей деятельности и дождаться момента, когда две линии сойдутся и переписанная судьба начнёт свой ход.