Спеть тебе песенку?

Горизонтальная линия дрогнула и резко ушла вверх, слегка "чиркнув" вертикальные по макушкам вместо того, чтобы рассечь их ровно по центру (пора было уже подточить нож), но смысл символа, вырезанного на лакированной каютной стене, остался читаем— прошло ещё пять дней. Чуть ниже справа располагалась ещё одна такая "решёточка", его бедственное положение оставалось неизменным уже целую декаду. Тяжёлый вздох провалился в пахнущую древесиной тишину. Скрипнула, открываясь, а затем снова — закрываясь, дверь. Щелчка, свидетельствовавшего о том, что каюту заперли на ключ, не последовало. Потому что запирать её было не от кого. Он был единственным человеком на борту. Кругом лоснилось замершее море — лазурная пустыня без конца и края, уходящая за горизонт. Он обессиленно облокотился на фальшборт и уставился вперёд, исполненный тупого отчаяния. Он долго смотрел перед собой, тужа слабые глаза. Истерическим жестом поправлял пенсне, старался найти взглядом хоть что-нибудь, что можно было бы расценить как пусть даже не гарантию, но хотя бы причину надеяться на то, что его заточение скоро подойдёт к концу. Но пейзаж оставался неумолимо одинаков: Гладь мёртвой воды, отражавшей холодный свет равнодушной луны — его молчаливой надзирательницы в этой тюрьме, из которой нельзя было выбраться с помощью подкопа или хитрости. Он рухнул на колени и разрыдался. Тот роковой шторм пришёл из неоткуда, точно посланный самим морским дьяволом. Вода темнела, обрастая свирепыми пенистыми волнами на глазах у обомлевшей команды: с самого утра погода стояла прекрасная, ничего не предвещало такой чудовищной перемены. На пару с разъярённым морем бригантину терзал обезумивший ветер. Его жертвами стали юнги, для которых этот рейс стал первым и последним — совсем мальчишки, самому старшему было четырнадцать. Их в буквальном смысле сдуло с палубы прямиком в бурлящий ад, разверзшийся за бортом. Парусина рвалась с агонизирующим треском, к которому вскоре присоединился ещё один звук: хруст. Начали надламываться мачтовые конструкции. В этот момент его, носящегося туда-сюда в благородных, но тщетных попытках помочь (какая могла быть помощь от него — бухгалтера, ничего не смыслящего в такелаже?), уволок с палубы неизвестно откуда возникший капитан. Он запер его в собственной каюте, напоследок попросив, не приказав, а именно по-человечески, с плохо скрываемым ужасом от осознания своей возможной участи, попросив приглядеть за перепуганной Фридой — его любимой собакой. Почти сразу после этого бригантину сильно накренило ударом очередной волны, и ему, Бухгалтеру, прилетело в голову чем-то из того, что повалилось из распахнувшегося шкафа, и дальше — только темнота. Первым, что он почувствовал, когда очнулся, были шершавые и влажные прикосновения к виску — Фрида, поскуливая, зализывала его рану. Бухгалтер несмело нащупал её: слева, почти у виска, с ужасом понял — чудом выжил, если бы удар пришёлся лишь на пару миллиметров в сторону... Увидев, что приставленный к ней человек открыл глаза, Фрида перешла со скулежа на решительное, настойчивое тяфканье. Засуетилась вокруг Бухгалтера, нервно виляя хвостом, начала тянуть его за одежду, призывая скорее подняться и отправиться на поиски хозяина, за которого она ужасно переживала. Осознавая, что могло случиться, Бухгалтер потрепал Фриду по косматой голове — мужайся, мол, собачка, будь готова к худшему. И Фрида, похоже, его поняла: как-то вся поджалась, села, посмотрела на него своими большими, но с трудом различимыми за ниспадающей на морду шерстью глазами осознанно, по-человечески. Затем решительно встала и, подойдя к двери, начала скрести её лапой, как бы говоря: "Пойдём, пойдём проверим, может, всё хорошо"... За пределами капитанской каюты они никого не нашли. Ни живым, ни мёртвым. Весь день они обходили судно вдоль и поперёк. Бухгалтер громко звал членов экипажа по именам, Фрида силилась напасть на след — всё без толку. Люди исчезли. Один лишь холодный туман расстилался по палубе, словно дым от погребального костра, а вокруг — абсолютный, неумолимый штиль. Бухгалтер захлёбывался в слезах и исступлённо колотил кулаками фальшборт, словно это он был виноват в случившемся. Неужели вот так для него всё и закончится — голодной смертью среди океана?! На звуки человеческого несчастья прибежала Фрида и тут же принялась вылизывать Бухгалтеру лицо. Он прижал собаку к себе, начал гладить и невнятно что-то тараторить, успокаивая не то Фриду, не то себя. Вдруг ему снова вспомнился капитан — совсем молодой ещё парень, которому было жить и жить... Вспомнился Бухгалтеру и конфликт, произошедший у них накануне трагедии, причиной которого стало то, что капитан, в обход накладной, простым языком — контрабандой, вёз домой два ящика кофе — хотел порадовать старика-отца... —Зачем я тогда вообще такой скандал устроил, зачем?! Пожелал ему сходить к дьяволу вместе со своими ящиками — сволочь! Он не сделал же, в сущности, ничего плохого, а я его на чём свет стоит... Бедный, бедный парень... Лучше бы это я тогда умер, а не он! И был бы сейчас с тобой — обратился Бухгалтер к скулящей Фриде, — И он бы из этой ситуации как-то выбрался, точно придумал бы что-то, а что я могу?! Ничего! Сгину здесь и тебя за собой увлеку! Убогий, ни на что не годный, ненавижу!— Отчаянное самобичевание Бухгалтера было прервано звуком, заставившим одновременно замереть и его, и Фриду, тотчас навострившую уши. Звук этот был одновременно самым желанным и самым невероятным для него сейчас — то был отчётливый, хлёсткий, очень хорошо слышимый в окружающей тишине плеск воды. Бухгалтер неуклюже, путаясь в собственных ногах, подскочил и налёг на фальшборт, опасно высовываясь. Он не мог понять, с какой именно стороны звук раздался, но то, что он раздался — был уверен. Ну, или Бухгалтер начал сходить с ума от изоляции. Он снял пенсне, тщательно проморгался, надел пенсне обратно и забегал глазами по водной глади, ища причину заветного плеска. Звук послышался снова. На этот раз Бухгалтер точно определил, откуда, и тут же направил туда взгляд, казалось, частично излечившихся от близорукости по особой важности случая глаз. —Боже! Среди мерцающего холодными отблесками лунного света однообразия отчётливо виднелся силуэт: Голова, шея и плечи. Человек. В воде был человек. Совсем близко — на расстоянии не более шестисот метров. —Боже, Боже, Боже!— Не веря своему счастью, Бухгалтер побежал по палубе в сторону силуэта,—Вы, должно быть, потерпели крушение? Как вас зовут? Сейчас, я... я...— его взгляд заметался, —Я сейчас вам верёвку спущу, подождите только, я не совсем... я... да что я тут болтаю, в самом деле! Вам ведь помощь нужна!— —Нет. Это тебе она нужна. Неожиданно парировал снизу глубокий и звучный голос. Бухгалтер застыл, не понимая, как реагировать на такое заявление. Он снова повернулся к воде и посмотрел на человека за бортом. Теперь Его можно было разглядеть: Прилипшие к лицу мокрые чёрные волосы, выразительные глаза — тоже чёрные, бледная, прямо-таки неестественно, болезненно бледная кожа. Последнее вернула Бухгалтера к его изначальному намерению, и он решительно возразил: —Да как же нет!? Вы же вон, бледный весь, как смерть! Губы синющие! Сколько вы в воде провели-то? Вам, верно, дурно, сознание сдаётся от физического истощения. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Я и сам, как вы верно подметили, в беде...— —Ты там совсем один? И снова Бухгалтер был выбит из колеи. Что вообще не так с этим "выжившим"? Ну точно, точно помутнение рассудка у бедолаги. Надо скорее помогать Ему, а пока это делается, пожалуй, поддержать диалог, какими бредовыми ни были бы речи собеседника. —Ну, не совсем. У меня тут собака. —Собака?— Заинтересовались снизу с какой-то внезапной, почти детской удивлённой радостью. А Фрида в этот момент смекнула, что речь идёт о ней и не преминула показаться — встала на задние лапы, положив передние на фальшборт и с интересом уставилась на незнакомца. Бухгалтер, увидев это, умильно хохотнул и почесал её за ушком. При виде этой очаровательной сцены глаза "бедолаги" коротко блеснули чем-то коротким и неуловимым, но однозначно тёплым. —Да, вот она, поздороваться к вам вышла. Мы с ней тут уже десять дней выживаем. Делим еду и воду и утешаем друг друга, как можем. Беда-то у нас общая... Вы знаете, это, на самом деле, прямо чертовщина какая-то... Понимаю, прозвучит невероятно, но так оно и было, клянусь! Мы везли товары из... —Необычное название для корабля.— Иронично заметил "потерпевший крушение", указывая длинным тонким пальцем на "АО" — единственные буквы, оставшиеся на носовой части после бедствия. —Ах, это... это во время шторма, видимо, снесло. Бригантину знатно потрепало тогда, мы и паруса почти все потеряли... судно называется "Фараон". — Ответил Бухгалтер несколько отстранённо, поскольку мысли его в данный момент, неожиданно для него самого, заняли изящные руки этого странного человека. —У вас руки пианиста.— выпалил он во внезапном порыве непонятно откуда возникшего восхищения и тут же почувствовал, как уши начинают гореть. —Правда?— Лукаво ответили из воды. "Пианист" игриво склонил голову набок, и Бухгалтер остолбенел, не в силах оторвать взгляд от того, как грациозно сейчас выглядела Его длинная, стройная шея. —Как жаль, что я совсем не играю.— —Вам определённо стоит начать.— Голос Бухгалтера прозвучал сдавленно и глухо, словно с большой глубины. —Ваши руки... они словно созданы специально для этого.— добавил он, подходя на ватных ногах к краю палубы и неотрывно глядя на Бледного мужчину в воде. Слова лились из него сами по себе — а он даже не пытался понять причину, не одёргивал себя. Да и мог ли? Он никогда прежде не был в таком состоянии. Обладатель "созданных специально для игры на пианино" рук улыбнулся — Боже, как он улыбнулся! Так искренне, так лучисто, так... сладко. И совершенно обезоруживающе. —Ты меня учить будешь?— спросил Бледный. Сердце Бухгалтера пропустило удар. —Это было бы очень славно. Я ведь пою, а так буду и петь, и играть. —Вы поёте?!— Бухгалтер уже напрочь забыл о том, что собирался этому "Бледному как смерть бедолаге" спускать какую-то там верёвку, чтобы тот поднялся. Он вцепился в фальшборт до побелевших костяшек, замерев в трепетном восторге, который он испытал от одной только мысли о том, что этот неземной, до потери рассудка привлекательный человек может петь. —Да. Спеть тебе песенку? —Да! Прошу вас! —Хорошо, тогда возьми это— Бледный указал туда, где была привязана чудом пережившая шторм миниатюрная лодка. —И спустись ко мне. Вблизи слушать приятнее же будет, верно?— Повторять дважды не пришлось. Бухгалтер кинулся исполнять просьбу с небывалым рвением. Он путался в узлах, нетерпеливо кряхтел, чертыхался и постоянно проверял, на месте ли Таинственный незнакомец — вдруг Ему наскучило ждать? Вдруг Он уплыл? —Я прошу прощения...— Стал оправдываться вслух Бухгалтер, испугавшись собственного предположения о том, что визитёр может его покинуть. —У меня некоторые сложности. Я, понимаете, не моряк как таковой... Я всего лишь бухгалтер, судно торговое-то, я ничего в этом не... да разрази тебя гром!— ругнулся он в очередной раз, прежде чем наконец совладать с препятствием на пути к желаемому. Лодка громко приземлилась на воду. Он, не медля ни секунды, спустился в неё по канату и принялся остервенело грести в сторону ночного гостя. Руки ломило от внезапной, непривычной нагрузки, но Бухгалтер этого не замечал. Он вообще сейчас ничего не замечал, кроме манившей его фигуры. —Вы... высокий.— Еле вымолвил он, когда поравнявшись с Бледным увидел, что их лица находятся на одном уровне. И это при том, что Бухгалтер сидел в лодке, а его визави был по плечи в воде. —Очень...— Добавил Бухгалтер благоговейным полушёпотом, дорисовав у себя в голове соответствующие такому соотношению габариты всего остального тела и, вопреки здравому смыслу, не испугавшись, а испытав сладострастный восторг от того, что вышло. Бледный мягко поставил локти на лодочный борт, заставляя нехитрое судёнышко слегка накрениться, и положил подбородок на сцепленные пальцы. Этот жест выглядел так чувственно, так томно, что у Бухгалтера зазвенело в ушах. Он ощутил себя зелёным юнцом, который впервые сталкивается с этим чувством — горячим, необузданным, слишком большим для его тела. —О чём тебе спеть? Я знаю много разных... —О чём вам будет угодно.— пылко перебил Бухгалтер. На лице Бледного проступило несильное, но вполне читаемое раздражение. —Во-первых, давай на "ты", ладно?— Он дождался, пока Бухгалтер утвердительно кивнёт, затем договорил —А во-вторых: не перебивай меня. Никогда. — Эту часть он выделил особым тоном, строгим на грани с угрозой, никак не вязавшимся с прежним ласковым.— И в-третьих... если я спрашиваю, о чём тебе спеть, значит я хочу, чтобы ты выбрал. Поэтому будь так добр...— —Я понял, простите... прости, виноват, это так ужасно грубо с моей стороны...— Тут же зашёлся в раболепной тираде Бухгалтер, искренне готовый на коленях вымаливать прощения за свою оплошность. Бледный глянул на это с хозяйским одобрением в глазах и продолжил с того, на чём Его так беспардонно оборвали: —Я знаю много разных песен. О сражениях и героических подвигах, о любви, счастливой и несчастной. Знаю о предательстве и подлости, о человеческой жестокости... —Спой мне о несчастной любви.— Попросил Бухгалтер, сам не зная, почему его выбор пал именно на такую тему. Бледный же удивлённым не выглядел от слова совсем. —Любите вы, люди, слушать о безумии страстей...— Прямое отделение Бледным себя от рода человеческого в этой фразе очарованный Бухгалтер не удостоил даже тенью тревоги, которой в пору было появиться ещё в тот момент, когда стало ясно, что этот ночной соблазнитель ростом должен быть метра так два с половиной, если не больше. —Прошу, не тяни...— Несмело поторопил Бухгалтер, утопая в чёрной бездне пристально смотревших на него глаз. —Пой скорее...— Бледный усмехнулся, и от этого смешка у Бухгалтера пересохло во рту. Ему становилось физически больно от того, как сильно его тянуло к этому мужчине. Повинуясь требованию начинающего закипать тела, он протянул руку вперёд, Бледный, словно зная, что что-то такое произойдёт, одарил этот жест взглядом снисходительной весёлости: поведение Бухгалтера Его забавляло. Он взял его ладонь, такую крошечную и тёплую в сравнении с Его, огромной и холодной, и, прежде чем тот успел хоть как-то отреагировать, прижал её к своей груди. —Чувствуй, как бьётся моё сердце, пока я пою.— проговорил Он, растягивая слова в густой, дурманящий разум мёд. Бухгалтера забило крупной дрожью и он, не в силах выдавить из себя ни звука, быстро закивал, густо краснея. Бледный принял это с каким-то жутким умилением, отразившемся на Его лице лукавым прищуром глаз. Он прикусил нижнюю губу — сделал это нарочно, для Бухгалтера, после чего наконец запел.

"Я вернулся к тебе вопреки

злому року, нас разлучившему.

Снова вижу твоё лицо.

Неужели не узнаёшь ты...?

Да и я, если честно, не помню

Имени твоего и голоса

Я не знаю, как я пришёл.

Бог ли вёл меня? Дьявол ли?

От чего же бледнеешь ты,

замерев, словно лань пред охотником?

Я внушаю ужас тебе?

Неужели не узнаёшь...?

Может быть, будет правильным

мне тебя навсегда покинуть.

Только я не хозяин себе.

И поэтому с места не сдвинусь.

Я вернулся к тебе вопреки

разлучившим нас смерти и времени.

Я пришёл сюда, словно тень.

Бог ли вёл меня? Дьявол ли?"

Смысл стихотворных строк до Бухгалтера не доходил. Для него они были лишь формой, полой и неприглядной самой по себе, имеющей ценность лишь потому, что их наполнял голос Бледного. И Боже, что это был за голос! Ни в одном языке мира не было слов, которые смогли бы описать всю его красоту, всё его многогранное великолепие. Низкий, бархатный, с некоторой причудливой вибрацией, проявлявшейся только на определённых нотах. Никогда в своей жизни прежде Бухгалтер ничего подобного не слышал. По мере того, как лилась минорная мелодия, лицо Бледного приближалось к лицу Бухгалтера. Застывший, практически не дышащий, сжимающий ладонью холодную и гладкую, точно у дельфина, кожу, Бухгалтер загипнотизировано смотрел вверх: в огромные чёрные глаза, на дне которых, ему казалось, находились ключи от наивысшего наслаждения, которое может испытать человек. Он потянулся вперёд, к соблазнительно влажным тонким губам, совершенно не видя того, что размер обрамляемой ими пасти был таков, что её обладатель мог одним движением откусить Бухгалтеру голову. Последние слова песни Бледный прошептал Бухгалтеру в приоткрытый, трепещущий в нетерпении рот, после чего наконец-то дал ему то, о чём он так отчаянно просил всем своим видом. Бледный коснулся языком его разгоряченных губ — деликатно, почти робко, как бы прося разрешения, которым уже обладал. Ответом Ему стал тихий... даже не стон, а самый настоящий жалобный скулёж. Бледный улыбнулся, обнажив свои белоснежные, острые, не человеческие — рыбьи зубы и, более не церемонясь, утянул Бухгалтера в долгий, мокрый поцелуй. —П-пожалуйста...— Горячо шептал Бухгалтер в недолгих паузах, —П-пожалуйста, иди сюда, ко мне, в лодку... прошу... мне нужно, чтобы ты был ближе.— —Боюсь, что я её переверну.— С беззлобной насмешкой ответил Бледный, позволяя Бухгалтеру отстраниться. —Но если ты так этого хочешь...— Снизошёл Он, увидев на лице Бухгалтера выражение жажды такой сильной, что Ему искренне захотелось посмотреть, что будет, если её... не утолить. Приумножить. Бледный чуть отплыл, смерил судёнышко оценивающим взглядом чтобы понять, как будет лучше забраться так, чтобы озвученное Им опасение не сбылось, что-то для себя понял, кивнул и отплыл ещё немного, после чего оказался в лодке одним молниеносным и точным прыжком. Посудина опасно качнулась, под Бледным что-то хрустнуло, но ничего непоправимого не случилось. Он приподнялся на локтях, демонстрируя Бухгалтеру всю свою нечеловеческую красоту. Его широкие плечи плавно переходили в такую же широкую грудь, которая, в свою очередь, перетекала в тонкую талию, талия — в чётко очерченные бёдра и подтянутый живот, образуя точёный, правильный силуэт. А ниже... Ниже был хвост. Длинный, занявший большую часть лодки, рыбий хвост. Серебристая чешуя искрилась в лунном свете так ярко, что казалось, будто Бледный светится сам по себе. Или Он и впрямь светился? Бухгалтер любовался этим блеском совершенно остолбенев и, казалось, даже перестав дышать. А Бледный, тем временем, обрастал новыми чертами: в маскировке более не было нужды, поэтому Он выпустил наружу небольшие плавники, находящиеся на уровне локтевого сгиба, тонкие перепонки между длинных пальцев, перепончатые верхушки длинных ушей. —Нравится?— Поддразнивающее спросил Он, игриво хлопнув Бухгалтера хвостом по ногам. —Я... я...— Бухгалтеру казалось, что он вот-вот упадёт в обморок. Увиденное привело его в такой вожделеющий восторг, что он не мог никак собрать бегающие в голове слова в хоть какой-нибудь ответ. Бледный прочёл это состояние в его широко распахнутых глазах и громко, во весь голос рассмеялся. —Бедняга... ты так долго был здесь совсем один. Тебя нужно приласкать, да?— Ладонь Бледного легла на колено Бухгалтера и тут же устремилась выше по внутренней стороне бедра, но нарочно не доходила туда, где ткань брюк была болезненно натянута и, что было совсем позорно — пошла тёмным влажным пятном от касаний проворных пальцев. —Я это сделаю. Я тебя приласкаю... Спасу от этого ужасного одиночества... тебе будет хорошо со мной. Хочешь?— Бледный двинул бёдрами в недвусмысленном жесте, и Бухгалтер лишился остатка рассудка. —Умоляю!—Закричал он, срываясь на истерический фальцет, разбудив было задремавшую на палубе "Фараона" Фриду. —Умоляю! Я умру без этого, Богом клянусь, умру! Ты мне нужен, дьявол тебя дери, как же ты мне нужен! —Тогда давай всё-таки вернём меня в море. Мне здесь будет неудобно. Не дожидаясь ответа, прекрасно зная, что возражать Ему не будут, Бледный покинул лодку легко и грациозно, практически не вызвав брызг. Бухгалтер, на ходу стягивая одежду, рванул за ним, напрочь позабыв о том, что не умеет плавать. Безрассудство могло оказаться смертельным, но Бледный тут же поймал его в воде, оказавшейся неожиданно тёплой, и, посмеиваясь, поощрил Бухгалтера за такое самоотверженное рвение нежным поцелуем в самый кончик носа. —Пора прекращать измываться над тобой, Да? —Да... Да! Пожалуйста, не заставляй меня жда— Бледный прикрыл рот Бухгалтера рукой. —Нетерпеливый. Послушай: Отпусти меня на секунду. Не переживай, я удержу. Мне просто нужно тебя перевернуть, понимаешь? Бухгалтер понимал. Он кивнул жестом получившего приказ солдата, полный пылкой решимости исполнить вяленное и без тени сомнения отпустил свою единственную опору. Реакция Бледного была мгновенной, инстинктивной. Он одним быстрым движением развернул Бухгалтера и тут же снова прижал к себе. Бухгалтер прижался к большому и крепкому телу позади себя, издав сдавленный стон нетерпения. Его пьянил контраст температур: тёплая вода обволакивала, расслабляла, в то время как холодные, почти ледяные касания Бледного заставляли встрепенуться, обостряли чувствительность, превращали Бухгалтера в один сплошной оголённый нерв. —Ты слишком напряжён, расслабься. Я совсем не хочу причинить тебе боль, даже случайно. Более безбожной лжи невозможно было и вообразить. Их настолько близкий контакт попросту не мог обойтись без болевых ощущений и дискомфорта. И даже Бухгалтер, ранее не удостоивший говорившие, нет, кричавшие об этом сигналы вниманием, прекрасно понимал эту простую истину. Понимал и наслаждался ею. Чары, в самом деле, играли тут не такую большую роль, как могло показаться. Они действовали в двух направлениях: нивелировали человеческую "чуйку" на опасность, стирали из мыслей само понимание того, что совокупление с сиреной приведёт к верной смерти, и стимулировали то, что в человеке уже было. Его предпочтения, скрытые желания, самые будоражащие мечты. В случае с Бухгалтером всё вышло удивительно просто. Он был настолько замучен своим заточением, что и без всякой ворожбы не сразу бы понял, что человек, плавающий посреди открытого моря ночью — это как-то подозрительно. А ещё он был одинок. В том самом смысле. По очевидным причинам он не мог найти себе спутника с тех пор, как осознав свою "особенность" перестал пытать удачу с женщинами. Бледному было предельно ясно: личное и искреннее желание Бухгалтера, зревшее и изводившее его на протяжении вот уже нескольких лет, влияло на него сильнее всякого колдовства. Именно это желание двигало им и сейчас, когда он нетерпеливо потирался бёдрами о Бледного, получая удовольствие от фантазии о том, что этот сверхъестественно большой — во всех отношениях — мужчина причинит ему боль, когда войдёт. С нотками сентиментальной романтики Бухгалтер ассоциировал это с девичьей потерей невинности, правда количество выделяемой им слюны говорило скорее о звериной похоти, нежели о сантиментах, но кто мы такие, чтобы его судить? Ощутив позади себя движение — не разобрав даже толком, какое, главное, что оно было там, где ему больше всего хотелось, Бухгалтер протяжно застонал, как сорокалетняя состоятельная дама, желающая польстить своему молодому любовнику. Бледный, который пока ничего толком не делал, а лишь пристраивался, на всякий случай проверил, не случилось ли с Его "подопечным" преждевременной разрядки от переизбытка нежных чувств. Убедившись, что этого не произошло, Он наклонился к Бухгалтеру и посмотрел на него с неподдельным удивлением. Такое за всю Его долгую жизнь произошло впервые. —Ты чего? Я же даже не начал. Бухгалтера это замечание неожиданно отрезвило. Он густо покраснел и весь поджался, стремясь стать меньше и незаметнее. —Я... прости меня. Это было глупо, да? Просто я... весь на взводе, я больше не могу... я... —Хочешь хоть как-то проявить чувства, да?— широко улыбнулся Бледный, игриво пощекотав Бухгалтера под водой. —Ну-ну, не надо так смущаться...— Его холодные губы мягко коснулись пунцовой щеки Бухгалтера невесомым поцелуем. —Сейчас я дам тебе повод стонать по-настоящему. И ещё громче.— —Боже...— Бухгалтера пробрало сладостной дрожью. —Прошу, перестань упоминать Бога. То, что мы делаем, думается мне — совсем не для его глаз и ушей. И Бледный, не дав пристыженному Бухгалтеру ни секунды на передышку, ввёл в него средний палец правой руки, без особых усилий продолжая удерживать его одной лишь левой. И теперь Бухгалтер действительно застонал, как и обещал Бледный, "По-настоящему и ещё громче". Всё его тело напряглось, пошло жаром. Возбуждение смешивалось с горящей болью в какое-то нечеловеческое пойло, которое плескалось внутри замершего, отдавшегося на волю морского создания Бухгалтера в такт размеренных движений пальца Бледного. Внутрь — наружу. Глубже, почти до основания фаланги — и назад, почти до полного выхода, до самого кончика. Удовольствие среди нахлынувших чувств пока было лишь где-то поодаль. Оно маячило, как маячит при взгляде с палубы синева большой земли на горизонте, его нужно было дождаться, к нему нужно было приблизиться. —Ч-что ты...— запинаясь проскулил Бухгалтер, не узнавая собственного голоса. —Я...ах! Я... ммм... Я и не думал...ч-чтобы... Я и не думал Б-богохульствовать... — Он и сам не понимал, почему решил сказать именно это, продолжая эту совершенно неуместную беседу о Боге. —Тем не менее, ты продолжаешь это делать.—Сыронизировал Бледный, снова наклонившись к Бухгалтеру и ускорив движение руки. —Может, тебе это нравится, а? А что, вполне похоже на правду... Ты так счастлив плюнуть на Святое проведение...Так сладко извиваешься, отдаваясь чудовищу. Что скажешь? Откликается мысль?— И именно на этой фразе, как по заказу, Бледный нашёл ту самую заветную точку, позволившею Бухгалтеру наконец постичь "маячившее на горизонте" удовольствие. Он вскрикнул и запрокинул голову назад, уронил её Бледному на плечо, полностью на Него опираясь. Привыкшее к новому обращению тело размякло и стало податливым, позволяя полностью окунуться в наслаждение. —М-может быть!— Срываясь ответил Бухгалтер, сам не понимая, соглашается он с Бледным искренне или просто хочет Ему угодить, чтобы тот дал ему больше. —Я... Ах! Я же и правда... уже грешник, я... как же это хорошо, ммм... Я... даже в самых смелых фантазиях и представить не мог, что это так приятно! —Уже совсем не больно?— Лукаво поинтересовался Бледный, заранее зная ответ. —Совсем нет. —Хочешь большего? —Я готов умолять. —Умолять, я погляжу, тебе тоже нравится? Ты так настойчиво это предлагаешь...— Бледный ввёл второй — безымянный — палец и продолжил методично растягивать Бухгалтера, заглядывая в его стремительно теряющие всякую осмысленность глаза. —Да! Да, нравится!— На этот раз Бухгалтер знал точно, хоть ему и не была известна природа этого срамного пристрастия. Может быть дело в том, что он был сначала старшим ребёнком в семье, а потом — всегда подчинённым, и никогда начальником? И сопровождавшая его всю жизнь необходимость слушаться и выпрашивать для себя какие-то блага, если в них была потребность, просочилась и в его понимание эроса? Звучит вполне себе. И всё же это были лишь смутные догадки, которые Бухгалтер, в прочем, никогда не стремился превратить в полноценные и однозначные ответы. Да и имело ли это, в самом деле, хоть какое-то значение? Особенно сейчас, когда он уже настолько вошёл во вкус? —Тогда умоляй. Умоляй, чтобы я вытащил пальцы и взял тебя по-настоящему. Так, как ты этого хочешь. Дважды повторять, как и в случае с лодкой, не пришлось. —Умоляю! Возьми меня! Я бы встал на колени, если бы мог! Я сказал, что умру, если ты этого не сделаешь — я от своих слов не отказываюсь! Молю! Ты нужен мне больше, чем воздух! Я так хочу тебя, Б— Тут он прервался, запнувшись о чуть не сорвавшееся с губ очередное обращение к Богу, —Б...Блядство!— Настолько кощунственная замена пробила Бледного на раскатистый хохот, в котором было столько злорадного восторга, что можно было подумать, что устами Бледного засмеялся сам Сатана. —Блядство!— Повторил Бухгалтер, распаляясь от собственных слов. —Будь оно всё проклято! Я — грязный содомит и похотливый урод! Пусть даже меня разразит молнией потом — плевать! Я готов! Только возьми меня! Овладей мной грязно и грубо, как это делают моряки с портовыми потаскухами! Мне уже заказана дорога в ад, я ничего не теряю! В топку Бога! Я буду молиться тебе! Не будь руки Бледного заняты, Он бы поаплодировал. Это было прекрасно. На такую мольбу просто нельзя было не откликнуться. —Ты просто прелесть.—Прошептал Бледный Бухгалтеру на ухо, медленно вытащив из него оба пальца. —Это самая искренняя и самозабвенная похотливая тирада из всех, что мне когда-либо доводилось слышать. А я слышал их много, уж поверь мне... Ты — алмаз без огранки, ты знал об этом? Знаешь, такими темпами я даже начинаю опасаться, что влюблюсь в тебя. И что же мы тогда будем делать? Я — воде, ты — на суше... Ох, это было бы так печально... Бухгалтер утопал в этой приторно—сладкой, искусно наполненной меткой лестью речи Бледного. Он блаженно закрыл глаза, полностью обращаясь в осязание. Позади него что-то зашевелилось. Совсем не так, как это было раньше. Он явственно ощутил, как оттуда, где торс Бледного переходил в хвост, настойчиво вырастало нечто, что по примерно считанной им тактильным путём форме не вполне соответствовало человеческому детородному органу. Это "нечто", исходя, опять-таки, из слепой тактильности, размером было с его предплечье. По крайней мере, он хотел в это верить. Сама идея о такой величине приводила его в благоговейную смесь тревоги и вожделения. Однако здесь, увы, Бухгалтер — не к лицу своей благородной профессии — обсчитался. Упёршийся в него член Бледного действительно был внушительной длины, но всё-таки не настолько. Но в другом Бухгалтер угадал —вытянутый и гладкий, лишённый случайных неровностей и рельефов, обладавший, однако, вместо них вполне себе нарочными, равномерно распределёнными бугристыми наростами вроде шипов, только не заострённых — он совершенно точно не был таким, как у людей. С обманчиво — в сравнении с общей непреклонной твёрдостью — мягкой головки обильно сочилась смазка, которая, в отличие от людской, не растворялась при контакте с водой (и в целом больше походила на слизь), что должно было сильно упростить весь предстоящий акт. Руки Бледного переместились с талии Бухгалтера на его бёдра, придвинули его поближе. Он потирался, поправлял Бухгалтера, сам то отклонялся, то, наоборот, наваливался, ища нужное положение, нужный угол. Эти приготовления, занявшие не более пары минут, для Бухгалтера были вечностью. Он жалобно захныкал, всем своим видом прося Бледного побыстрее решить все эти неурядицы, казавшиеся Бухгалтеру от того ещё менее значимыми, что он не имел глаз на спине и не мог видеть происходящего. —А ты всегда такой, да?— Поддел его Бледный. —Какой?— Искренне не понял Бухгалтер. —"С корабля на бал?" Я же для твоего удовольствия стараюсь, глупенький, а ты... совсем не умеешь ждать. Как же так? Это же вы, люди, придумали эту присказку "ждать и надеяться". — Притворно пожурил Бледный. —Я ждал и надеялся десять суток в полном одиночестве на чёрт его знает как опустевшей бригантине. Уж прости мне эту нетерпеливость. — Неожиданным сарказмом отозвался Бухгалтер, глянув на Бледного через плечо с лёгкой ухмылкой. После чего закусил губу и, явно ещё не до конца распрощавшись со смущением, добавил чуть тише: —Или накажи меня за неё. —Как пожелаешь.— Бледный проскользнул в него сразу наполовину. На миг для Бухгалтера исчезло абсолютно всё: море, небо, луна, звёзды, оставшаяся где-то слева лодка, ещё дальше — бригантина. Растворилось прошлое, настоящее, мысли о будущем. Имя, воспоминания, мечты и стремления — ничего этого более не существовало. Осталось одно единственное ощущение — распирающая, давящая изнутри наполненность. Он не вскрикнул, не застонал. Лишь резко вдохнул, словно от неожиданности или удивления. Скорее повинуясь какому-то смутному внутреннему инстинкту, чем осознанно, Бухгалтер схватился за низ живота и явственно ощутил под пальцами рельеф, которого раньше там не было. Он нащупал Бледного. Получил самое красноречивое подтверждение реальности происходящего из всех возможных. Вот она, его самая грязная сладострастная мечта. Она сбывается. Её можно почувствовать, её можно потрогать. —Да будь я проклят...— Прошептал Бухгалтер, смотря невидящим взглядом куда-то вверх. Что он вкладывал в эти слова? Что пытался этим сказать? Этого не понял даже Бледный, для которого люди всегда были раскрытыми книгами. Он медленно начал двигаться, и вот теперь Бухгалтер, точно вспомнив, что может это делать, начал постанывать. Сначала тихо, хрипло, затем громче и громче — по мере того, как Бледный увеличивал глубину и амплитуду. Это совсем не было похоже на пальцы. Эта нечеловеческая форма, снабжённая, к тому же, внушительным размером, касалась Бухгалтера везде и сразу. Ей было невыносимо тесно там, внутри, но она настойчиво и ритмично скользила вглубь — до упора, до возможности почувствовать под собой напряжённые бёдра Бледного и его холодную чешую, и обратно — до округлой головки, которая, казалось, нежно целовала дефлорированную плоть. Бухгалтер чувствовал, как его тело растягивается, подстраивается под Бледного, уступает Ему, чтобы принять полностью. И Бледный чувствовал этот отклик, двигался быстрее, интенсивнее. Каждый новый толчок, неизменно метивший в ту самую раннее нащупанную Бледным точку, отзывался горячими выстрелами в паху Бухгалтера, и оставлять это так было просто невозможно. Бухгалтер начал было ласкать себя рукой, но Бледный его одёрнул. —Не нужно, не нужно... Не отвлекайся от ощущений, я всё сделаю сам.— И Его огромная ладонь с поразительной и неожиданной аккуратностью обхватила твёрдый член Бухгалтера. —Я о тебе позабочусь— Длинный холодный язык коснулся пылающего виска, слизал особенно солёный от смешения с морской водой пот. —Д-да... хорошо, к-как...Ах! К-как скажешь...— Невнятно промямлил Бухгалтер, полностью вверяя себя Бледному. А Бледный своё дело знал. Его движения были точными, а ласки — меткими, как стрельба опытного и расчётливого охотника. Оно и неудивительно, ведь Он и вправду был охотником. Приманка — голос, капкан — Он сам. Извивавшегося на себе Бухгалтера Бледный ублажал внимательно и чутко, почти заботливо. Он быстро считывал реакции, сиюминутно потакая нужным. Он точно знал, чего Бухгалтеру не хватало, и тут же давал ему это. Закармливал удовольствием. Не давал опомниться ни на секунду. Топил Бухгалтера в его собственной похоти. Это было чистым безумием. Обхоженный, обласканный со всех сторон Бухгалтер потерял счёт времени, всё его существо свелось к одной единственной нужде — достичь пика того инфернального экстаза, который нарастал в нём с каждой секундой. Он отчаянно двигался навстречу Бледному, желая приблизить заветный миг, но получалось неуклюже и изнурительно. А когда желанный оргазм наконец-то пробил всё его тело горячей волной, Бухгалтер, едва излившись в воду, совершенно обмяк в руках Бледного и лишился чувств.

***

Он очнулся в лодке и с трудом открыл глаза. Веки казались неподъёмными. Тело ломило, как при болезни. Колдовские чары постепенно спадали, но Бухгалтер был настолько изнеможён, что физически не мог испытать ни страха, ни чего бы то ни было ещё. —Теперь ты меня утащишь под воду и сожрёшь, да? — Лишённым всякой интонации голосом обратился Бухгалтер к Бледному, которого видел лишь краем глаза. —Нет. —Что...?— Сквозь пелену чудовищной усталости пробилось искреннее удивление. —Но разве ты... Тебе же это надо...— Последняя фраза прозвучала так, будто Бухгалтер, этот сердобольный человек, только что попытался убедить Бледного съесть его. А то как же он, бедный, голодный останется... —Физический голод я могу утолить и тем, что можно поймать под водой. А энергетически я от тебя уже подпитался. Ну, ты это и сам чувствуешь.— Усмехнулся Бледный, разглядывая распластанного в крохотном судёнышке Бухгалтера с удовлетворённым умилением. — Там, к северу,— Бледный махнул рукой куда-то за пределами видимости Бухгалтера, —Это примерно часа три плыть, ещё одно торговое судно. Стоит так же, как твоё, пойманное штилем. Но команда уцелела. И они, к тому же, плыли издалека, поэтому запасов у них много. Погода наладится, по моим ощущениям...— Здесь Бледный сделал паузу и глубоко вдохнул, после чего утвердительно кивнул и продолжил: —Через пару дней. Я помогу тебе добраться до этих людей.— —Но зачем...? Почему ты... хочешь мне помочь?— Бухгалтер кое-как нашёл в себе силы, приподнялся на локтях и вопросительно уставился на Бледного. —Ты не стал убивать собаку, чтобы съесть её и прожить подольше, а оставил её, делился с ней едой и водой, заботился... Ты — хороший человек. Ценишь жизнь других. Поэтому я ценю твою. — Улыбнулся Бледный и потрепал Бухгалтера по голове. —Вот как...

***

С момента его "чудесного спасения" прошло чуть более трёх месяцев. После того, что случилось с "Фараоном" Бухгалтер решил, что достаточно с него морских путешествий и осел на земле, занимался теперь своими учётными делами в конторе одного весьма видного банкира. Фрида, героически прошедшая с Бухгалтером через всё это невесёлое приключение, теперь жила у него. Дни тянулись спокойно и безмятежно, один за другим. Ветренная весна сменилась солнечным летом, и на лице Бухгалтера яркой россыпью расцвели веснушки. Однажды вечером, на закате, прогуливаясь с Фридой, как обычно, вдоль берега, Бухгалтер вспомнил своего спасителя. Его образ всплывал в памяти ярко и красочно, словно с тех пор миновало всего пару дней. Он вспоминал о Нём и раньше, но сейчас это ощущалось по-другому. Бухгалтер в задумчивости присел на старую, давно не используемую пристань. Смотря на расстилавшуюся впереди лазурную даль бескрайнего океана он вдруг отчётливо ощутил, что тоскует по Бледному. Что ему очень хочется повидаться с ним, поговорить, узнать, как у Него там... дела? Ну да, Дела. Подводные русалочьи дела. —Вот как думаешь, — Повернулся Бухгалтер к улёгшейся рядом Фриде, —Где он сейчас, а? Чем занят?— Фрида участливо глянула на Бухгалтера из-под шерсти, но ничего, разумеется, не ответила. —Конкретно сейчас — ожидаю, когда-же ты наконец меня заметишь.— Отозвался снизу до боли знакомый голос.